На перекрестках судьбы, или Исповедь предателя

«На перекрёстках судьбы»

или

«Исповедь предателя»

2018 год.

Пролог.

Сентябрь 1980 года выдался очень жарким. Только – только отгремела наша олимпиада, спел свою песню Лев Лещенко и улетел в вечность плачущий Миша, совсем недавно похоронили Володю Высоцкого, уже почти год шла война в Афганистане, но о ней мы знали только то, что говорило сарафанное радио о привезенных цинковых гробах и небольших заметках в некоторых центральных газетах о помощи, которую оказывает наш народ своему, еще одному младшему братику -Афганистану.

Егор Щербаков получил свою повестку с военкомата и после первой же медицинской комиссии был направлен на полное обследование в городской больничный городок города Брянка Ворошиловградской области.

Денек выдался на славу, на небе ни единого облачка, градусник в тени показывал цифру 31.Егор шел не спеша, пешком с своего микро– района, где совсем недавно его родители получили новую трешку на шестом этаже девятиэтажного дома чешского образца и переехали с поселка Криворожье, где продолжали трудиться на самой старой шахте района 1-1 бис. Дорога проходила через еще один шахтерский поселок Завадск в конце которого и находился больничный городок. Мальчишки, после школы , гоняли в мяч на школьном стадионе , поднимая пыль , кто то возвращался с первой смены домой , бойко шла торговля совсем еще не старой бабки , жаренными семечками на углу школы , с которой ругалась уборщица в синем халате и с пустым ведром в правой руке, левой она доказывала продавщице семечек , что весь мусор от ее товара будет в школе и чтобы она уходила торговать в другое место…Егор в другое время не пожалел бы несколько минут и дождался бы конца этого диспута , но ему необходимо было в 14 часов быть в приемной главного врача города Марка Фердинандовича Куперман, только по этому спешил. Пройдя поселок Егор вышел на степную тропинку, которая шла между огородов граждан поселка и с интересом рассматривал, что выросло. В основном это конечно был картофель, но было много и лука, чеснока, встречался еще и горох, помидоры и конечно гарбузы или правильно тыквы. Но Донбасс принадлежал к Украине и говорили там одинаково, что на русском, что на украинском вернее на суржике.

Ворота в ЦГБ (центральная гор больница) были открыты и на посту никого не было, поэтому Егор свободно прошел к отдельно стоящему зданию управления ЦГБ и вошел в приемную. Секретарь, не молодая, но по всей видимости в молодости ух какая, лишь на долю секунды оторвала свой взгляд от пишущий машинки и удостоила им Егора, тихо спросила: «что надо?» Егор по жизни был любитель стильного юмора и поэтому в том же небрежном тоне ответил, что пришел забрать колбасу. Секретарь бросила стучать на машинке, отодвинулась от стола, показав при этом треугольник выреза с которого просматривалась шикарная женская грудь и ничего не поняв в юморе Егора сказала, что тот, наверное, что-то напутал, ему видно надо в столовскую конторку. Но поймав улыбку на лице парня, сообразила, что попалась и уже вежливо спросила: –«Вы к Главному?». Егор извинился и сказал, что по направлению с военкомата. Секретарь велела подождать и как-то ловко шмыгнула в двойные двери глав врача. Через несколько минут она вышла с бумагой в руках, это было направление на госпитализацию в приемное отделение, а куда и в какую палату определят уже по месту. Егор буркнул слова благодарности и вышел.

Около здания управления находился гараж ЦГБ, в котором в этот день проходил тех осмотр. Все машины были чисто вымыты, где надо подкрашены, особенно в строю выделялись два автомобиля главного это новая НИВА –зимний вариант езды глав врача и волга фургон – летний вариант. Марк Фердинандович себя не только любил, но и уважал. А в кабинете у него в это время сидели проверяющие и только поэтому Егор не попал на прием. Честно парень и не обиделся он спокойно шел в приемный покой.

Помещение приемного покоя находилось в четырехэтажном старом корпусе хрущевской постройки на первом этаже. В небольшом кабинете сидел моложавый мужчина в белом халате и такой же шапочке, пил чай и слушал какой-то очень забавный рассказ мед сестры, которая сидела на кушетке напротив него и забавно мотала ногами в процессе. Егор поздоровался и протянул лист врачу. Доктор прочитал писульку, которая была написана на отдельном листочке бумаги и подклеена к листу приема и обратился к Егору: «На что жалуетесь?» «Да ни на что» – ответил парень» я был больше года в тайге по комсомольской путевке с военкомата, там меня списали по тому, что начали шататься зубы, вот и все. А теперь готовлюсь в армию…» Доктор внимательно посмотрел в глаза парню и не заметив подвоха подписал бумагу, предварительно узнав где есть свободная койка. Егора определили в палату 4ре в хирургическое отделение. Палата была для выздоравливающих на 3м этаже хрущевской постройки. Егор спросил, как зовут доктора, на что он ответил – Горбачев Анатолий Григорьевич и разрешил позвонить домой, сообщить, что положили и что бы принесли необходимое в больницу. Облегченно вздохнув Егор пошел искать свою палату и отдать мед сестре поручение на постановку сегодня на питание. Палату он нашел практически сразу, это было обычное помещение, в которой стояло четыре солдатские металлические койки, но по два матраца. Койки стояли вдоль стен у окна небольшой стол и четыре тумбочки между кроватями. Большое, давно не мытое с уличной стороны, окно не завешивалось ничем поэтому на вечер вешали простынь или газеты. Койка Егора стояла с права первой у умывальника, в котором воды давно уже не было. Как ни странно, но простыни были белыми и не влажными, подушка мягкая, а одеяло не старое. Никаких развлечений в смысле радио точки в палатах не было и что бы узнать новости ходячие выходили в коридор , где в небольшом фойе стояло старенькое радио и четыре стула , а так же был открыт балкон , на котором хоть строго и воспрещалось , но мужики , а вечером и мед персонал покуривали….Егор сразу же завел знакомство с молоденькой сестричкой Олечкой ,которая сегодня дежурила в сутки и попросил ее набрать номер своего домашнего телефона , что бы попросить младшего брата привезти ему кое каких радио деталей для детекторного приемника вместе со всем необходимым в быту .Прозвучала команда готовиться к обеду так как раздатчица уже принесла ведра с первым и вторым .Егор почувствовал чувство голода так как перед военкоматом он ничего не ел, так было сказано ,потом все движения и вот и не знал записан он на этот обед или нет. Егор сел в фойе на стул. Больные потянулись в комнату для приема пищи. Оля, новая знакомая Егора, выглянула в фойе, увидела сидящего парня и ничего не говоря пошла в комнату к раздатчице. Раздатчицу звали Гульнара, уже не молодая татарка, живущая здесь же на территории ЦГБ с конюхом и садовником по совместительству, не известного возраста мужиком – которого все и даже глав врач звали просто ДЯДЯ Гриша. Оля подошла к парню и казала с улыбкой «не будешь кушать не поправишься, иди твой стол то же номер 4ре там на тебя уже все накрыто». Егор поблагодарил и пошел есть.

Стол обычный на четыре человека, зеленого цвета, был накрыт больничным обедом – горячий борщ с кусочком мяса пах так сильно свежестью и зеленью, что засосало под ложечкой, на второе была рисовая каша и две небольшие тефтельки, кисель стоял во главе стола все четыре стакана бледно розового цвета, хлеб лежал в одной тарелке. За столом сидело трое мужчин, еще не деды, но и молодыми их назвать было тяжело и с аппетитом уплетали первое. Егор вежливо поздоровался и присев на стул пожелал всем приятного аппетита «Еж, ибо остынет» отозвался один из сидящих с перевязанной, как после ранения, левой рукой. Егор с удовольствием набросился на еду. Столовская еда парню нравилась своим неповторимым в домашних условиях вкусом. Тот мужик, что сидел напротив Егора, подвинул к нему головку свежего чеснока и заулыбался. Парень отломил от нее несколько зубков и натер шкурку хлеба с солью – получилась вообще бомба от вкуса. Ели молча только слышны стуки ложек о тарелки. Попили не сладкий кисель и поблагодарив поваров встали. Мужики пошли на балкон – покурить по-тихому, а Егор пошел в палату и лег на постель, которую уже застелила санитарка, небольшая ростом женщина среднего возраста в сером халате и в резиновых тапочках на босу ногу. Парень наелся и решил, что можно вздремнуть, так как все процедуры будут только утром, как ему поведала Оля. В палату зашли курильщики и расселись по своим кроватям, которые со скрипом отозвались на это. «Ну, что будем знакомится с новеньким?» – спросил мужик с перевязанной рукой. «Можно и так «– отозвался второй, тот о котором Егор подумал, что тянет ногу видать ранен был. И только третий мужик – среднего роста крепыш, видно, что с военной выправкой, промолчал …Егор поднялся с кровати, сел на табурет, и спокойно сказал свое имя, откуда и зачем его, здорового парня, сюда определили. Тот, который тянул ногу, назвался Григорием Ивановичем и вспомнил, что знал деда Егора по маминой линии Корсакова Ивана Филипповича или старого Корсака, тоже хромого с фронта. Второй, тот, что с перевязанной рукой отозвался, как дед Толя без отчества и тоже обозначил знакомство только уже и со вторым дедом Егора Николаем Петровичем, которого в Криворожье знали многие, как костоправа. Последний мужчина тот, что с видом военного, молчал и дед Толя сказал, что зовут его Николаем Николаевичем и лечится он каждые полгода, что-то со спиной, но тут же вставил язвительную шуточку, что мол живет сам без бабы, а сюда подъедаться ложится, но после сурового взгляда Николаевича сразу смолк и начал укладываться, тяжело сопя и кряхтя, и зачем-то ругая свою бабку по имени Настя. На правой руке у Николаевича, чуть выше ладони красовалось старая тату, две буквы и плюс К+Н. Егор улегся и как-то непонятно задремал. Проснулся он от того, что в палату вошел его младший двенадцатилетний брат Андрей, который принес средства личной гигиены и радиодетали. Поговорив минуту с братом Егор не стал его держать и отправил домой, а сам стал монтировать приемник.

Радио делу Егора научил сосед по подъезду в Криворожье, Николай Хотин, который был ярым радиолюбителем и с помощью обычной звуковой лампы 6П3М и схемы выходил в эфир и крутил музыку на коротких волнах. В те годы это считалось высоким классом на ряду с умением не бренчать, а играть на гитаре и петь. Дед Толя, с язвительной миной тут же заявил, что радио играет только под напряжением или с батарейкой, а так работать оно не может. Парень собрал самый простой – детекторный приемник для этого был необходим один диод Д206, динамик от телефонной трубки и медная проволока для антенны и заземления. Проволоку выпрашивали у мастеров взрывников на шахте. Заземлением служила система отопления – лучше не придумаешь земли, а антенну – накручивали проволоку на палочку или просто палец, затем ее растягивали и подвешивали. Через 10 минут из наушника был слышен тихий голос диктора Маяка, брала только одна волна «. Эх надо было с тобой, дураком заспорить на пол литру» сказал после испытания прибора Григорий Иванович своему дружку Толику, «хоть бы толк то был какой.» К приемнику по очереди все прислоняли свои уши и слушали, как будто были не 80е, а 30тые годы и радио только появилось…Это была первая победа, в своем становлении как члена палаты, Егора.

Однако вечер только начинался. До ужина еще оставалось время, весь мед персонал, не задействованный в ночной смене, давно разошелся по своим домам, санитарки о чем-то спорили в фойе около балкона, мешая мужикам спокойно перекурить, мед сестры собрались у себя в сестриной и так же живо обсуждали чьи-то прошло ночные похождения, довольно громко смеясь.

После 18 ть часов началось посещение больных своими родичами. Бедным, как будто три дня не кормленным, приносили домашнюю снедь сумками. Егор, никогда до этого не лежавший в больнице, не понимал зачем это надо, ведь он наелся от души и даже на ужин теперь можно было не ходить, а тут такие передачи. Первая пришла жена деда Толи его Настя. Сначала показалась небольшая головка в дверном проеме палаты, а потом и все тело женщины, одетой в серый больничный халат поверх сиреневого сарафана с голыми плечами и большой желтой брошкой в виде бабочки на груди. И сразу же стало шумно. Настя тараторила не умолкая, как будто старалась за минуту пересказать все новости Криворожья. Егор ее сразу же узнал – она торговала семечками на повороте к шахте. Семечки у нее всегда были отменные, хорошо прожаренные и всегда быстро расходились. Это ее они с пацанами когда-то в детстве дурили – возьмут двухкопеечную монетку натрут ее ртутью она и заблестит, как гривенник, перевернут его другой стороной там, где герб и дают ей за большой стакан, она не рассмотрит сразу и сыпет семечки в карман, ну а потом ищи свищи. Баба Настя тоже узнала Егора и выкладывая продукты в тумбочку спросила: «А ты то, милок, как тут с дедами оказался? что тебя травмировало на шахте?» Тут отозвался дед Толя: «Ты что, дура старая, мелешь своим языком, видишь парень здоровый, готовится в Красную Армию идтить служить.» Настя вытерла руки о тряпочку, принесенную с собой и обращаясь уже не к своему деду, а к Григорию Ивановичу спросила: «Что, Гриша, нога сильно то болит? Сколько уж ты с ним будешь проклятым мучиться? Может и вправду то операцию зробышь? «Егор только сейчас понял, что разговор идет о осколке в ноге мужчины. «Нет Анютка, боюсь, что и помру с этим фашистом в ноге» – только и сказал озабоченный растиранием своей раненной ноги, Григорий Иванович. С разговора стариков Егор понял, что они знают один одного с детства, поэтому так и зовут один одного по имени. «Тут я принесла как вчера, так вы уж по-тихому, бо сегодня он горит больше, чем вчерашний» – тихо сказала Настя собираясь уходить. «Все я побегла, а то там еще коза не доена и вообще некогда мне с вами, дедами тут, я пока Тольки дома нет може и кращего мужика знайду» – тараторила, улыбаясь уходящая женщина. «Иди иди только чтоб завтра в это время как штык была» – так же весело выпроводил жену дед Толя. «Моя Анютка просто золото, вот всю жизнь с ней живу и не надоела ни разу» спокойно сказал дед Толя, хитро прищурившись и моргнув Григорию Ивановичу. «Зараз и моя жинка прыйдэ» – сказал он.

Николай Николаевич перевернулся на спину, кровать заскрипела под весом и попытался подняться. Не получилось с первого раза, и он знаком попросил Егора ему помочь. Парень вскочил и взял лежащего мужчину за руку потянул без усилия к себе. Поднявшись на ноги и немного постояв Николай Николаевич взял полотенце и мыло и пошел в туалет. «Тяжко ему бедному, сам живет, никто его не проведывает, от того и молчун. Я с ним второй раз лежу вместе, а так ни о чем и не поговорил ни разу» – поведал дед Толя.

В палату тихо постучались. «Во, моя интеллигенция прыйшла, казав ей не стучи ни у кобинэти в тебе» – проговорил Григорий Иванович и пошел открывать дверь» «Нет, пока не откроешь сама не войдет, она у него библиотекарь на шахте» – поведал дед Толя. Егор привык к суржику, там, где он жил половина, так говорили. Поселок Криворожье был, как и весь Великий Донбасс многонациональным. В 1890 году здесь французский капиталист открыл шахту и стал собирать народ. Вот так и получилось многонациональное общество. В палату вошла высокая женщина, довольно прилично одетая, красиво уложены черные, еще не тронутые сединой, волосы. Сразу видно, что разница в возрасте между супругами была приличной. «Здравствуйте товарищи», как на собрании произнесла дама, «Как здоровье? О у нас новенький и то же наш Криворожский. Вы Щербаков я хорошо знаю Ваших родителей особенно маму Тамару, она часто у нас бывает, и мы с ней когда-то в молодости начинали вместе работать в библиотеке», как будто пропела она. Да и парень ее узнал, он тоже часто с мамой ходил в шахтную библиотеку, там работала старенькая Феня Исаевна Токарева, которая и дала его маме путевку в жизнь. В библиотеке была печатная машинка, а мама могла печатать и ее часто просил парторг шахты напечатать тексты.

Звали жену Григория Ивановича – Ларисой Петровной. Она заботливо осмотрела ногу мужа, сложила принесенное в тумбочку, узнала, что произошло за сутки и немного пошептавшись с ним попрощалась и ушла. «Все посещения на сегодня должно быть закончились» прокомментировал дед Толик. Позвали на ужин. Николай Николаевич пошел занимать столик, а через несколько минут подтянулась и вся четвертая палата. На ужин была гречка с жаренной рыбой. Куски рыбы были большие и хорошо прожаренные, диетическим давали вареное мясо, которые тут же меняли на рыбу. Чай был горячим и не сильно сладким таким, как и надо, булочка и шайба 20 грамм сливочного масла. Егор не спеша поел все, встал, сказал спасибо и убрал со стола за всех тарелки и стаканы. В палате никого не было, все по-тихому курили на открытом балконе. Егор сел и прислонив к уху наушник, стал слушать музыку. В палату заглянула Оля с очаровательной улыбкой. Она сегодня дежурила. «Как тебе первый день?» спросила девушка. «Да все хорошо, вот только зачем чье-то место занимать? Я ведь не болен мог бы и походить каждый день». «Ух хитрый какой, так положено вот и отдыхай себе. Приходи вечером посидим в дурня перекинемся. Придешь?». «Хорошо» ответил парень. Девушка подарила ему ослепительную улыбку и убежала по своим делам. «Что, уже глазки тебе начала строить?» спросил вломившийся, как паровоз накуренный, дед Толик. «Смотри тут и женим тебя». Вошли и остальные мужчины, со скрипом расселись по своим кроватям и стали о чем-то своем тихонько переговариваться. Егор опять вздремнул, не разбирая постели, прислушиваясь к музыке с наушника. На улице уже потемнело и в палатах зажгли свет. В просвечивающееся окно с улицы постучала заблудившаяся горлица, потолклась по подоконнику и улетела по своим птичьим делам. Больные потянулись в туалет умываться и готовиться спать. Егор тоже встал и обнаружил, что его соседи собираются вечерять. Дед Толя сдвинул два табурета вместе, накрыл их белой тряпочкой, заранее принесенной его женой, на получившейся стол достал с тумбочки хлеб, сало, зеленый лук, баночку кильки в томате и несколько огурцов и помидоров. Его дружок Григорий Иванович, как по команде достал со своей тумбочки литровую банку с картошкой в масле, круг кровяной колбаски и бутылку домашнего кваса. Вилки и нож были заботливо протерты салфеткой, принесенной с комнаты приема пищи. Дед Толя выглянул в коридор, что-то пробурчал себе под нос только ему понятное и тихо сказал Григорию: «Доставай.» На импровизированном столе появилась пол литровая бутылка зеленого цвета с жидкостью заботливо закрытой большой бумажной пробкой из газеты и три граненых стакана. Григорий Иванович порезал колбаску, сало, помидоры и огурцы и открыл консервы. Затем подошел к кровати Николая Николаевича и негромко сказал: «Коля, вставай посидим немного я угощаю, ибо мне сегодня вроде бы как день рождения выпал». Николай Николаевич тяжело повернулся на своей кровати, поглядел на стол, затем на товарищей и тихо произнес: «Да я без подарка вроде, да и на стол мне предложить то вроде и нечего». Егор был просто сражен той порядочностью, которая исходила от этого не молодого уже джентльмена. «Да пустяки все, Коля, садись пожалуйста» – позвал уже дед Толя. Потом пригласили и Егора, но пить он отказался, так как не пил вообще, да и мысли у него были забиты приглашением от Оли. Но время еще было, и Егор присел на кровать к столу. Выпили дружно. Запах от самогона быстро разлетелся по палате «Ох тры гычкы» (в народе так называют свекольный самогон) – заметил дед Толя закусывая салом и намотанным на палец луком. Его высказывание переводилось как бурячиха. Григорий Иванович запил квасом и занюхал кусочком хлеба, а Николаевич взял кусочек кровяной. У Егора разгорелся аппетит и вроде бы наелся час назад, но вид такого стола только раззадорил парня. Он взял картошку с банки, огурчик и кусочек сала и все это с удовольствием скушал. Дед налил по второй и произнес тост за здравие друга. «Спасибо, Вам большое» – отозвался Григорий Иванович, «только день рождения у меня в марте, а сегодня меня могли убить в бою 38 лет назад в сентябре 42го в Ленинграде. Все видел, но такого арт обстрела вместе с авианалетом я не помню больше. Бомбы, снаряды и мины ложились так густо, что не видно было неба от пыли и смрада. Раненые кричали и звали на помощь, но нельзя было поднять головы не то, что встать. Мы заняли позицию под подбитым и сожженным немецким танком, потому и были немного в лучшем положении чем остальные. После обстрела всегда начиналась атака и я с моим вторым номером Нурбеком Саитгалиевым готовили наше ПТР к бою, а проще прятали его, чтобы не разбило. Обстрел шел уже второй час подряд, когда к нам под танк залетел шальной осколок. Меня сильно ударило по голове, и я потерял сознание. Не знаю сколько я лежал, но, когда очнулся меня тащила на себе мед сестра Лиза и мы были уже далеко от танка. Я спросил ее о своем товарище. Она сказала. что он без головы, а меня спасла моя каска, которая была разбита вдребезги. Вот такой был мой второй день рождения». Разлили по третьей, начинался интересный разговор, и Егор вдруг понял, что он не пойдет сегодня ни на какое свидание, потому, что прослушать такие откровения не всегда удается, ведь фронтовики не часто об этом говорили. Только все помнили и носили в себе…Николаевич взял вилку и уколол картошку, немного подсолил и отправил в рот: «Что, сильно жарко то было тогда в Ленинграде?» тихо спросил он. С выпитым Иванович не понял смысла вопроса и прямо ответил, что осень, как и сейчас, была больно жаркой. Чего-то наступила тишина, каждый думал о своем и лишь молодой человек заглядывал каждому в глаза, желая слушать и слушать такие разговоры…Дед Толя разлил последнее с этой бутылки, его оказалось мало и он, как фокусник в цирке, достал вторую только в прозрачной бутылке. Она была закрыта уже пробкой с пластмассы. Взяв бутылку в рот, он лихо открыл зубами пробку и прорекламировал: «Чистый как слеза нетронутой девки, только сахар и дрожжи.» В слове сахар у него четко был слышен мягкий знак и от этого сам напиток казался сладким. Долили по стаканам, но выпивать не спешили. «Ты куды служить то йдэшь?» спросил Иванович своим суржиком у Егора. «Кажуть до Афгану усих гребуть зараз.». «Не накаляй обстановку» вступился дед Толя, давай выпьем за все хорошее, а не за войну проклятую, которую мы с тобой на себе по 3 года испытали. Все трое выпили и как по команде начали дружно закусывать. «Тихо не торопитесь, еще почти целый пузырь, а Вы жрете, как слепые лошади» – остановил всех дед Толя. Он встал, открыл форточку окна и смачно закурил Беломор. К нему присоединился и Иванович. Егор взял кусочек хлеба, сала и кровяной колбаски, откусил кусочек и спросил: «Дедуль Толя, а Вы где и кем воевали?». Дед немного помолчал, как будто собирался с мыслями и тихо начал говорить. Нас с Гришкой забрали в один день, хотя была возможность взять броню, ведь мы то с ним забойщики на нашей шахте были. Только разошлись наши пути он на Ленинградский фронт попал, а я в учебную часть младших командиров в подмосковном Ногинске. Немца тогда оттуда уже выбили. Стали меня и еще пол тысячи таких же как я бывших работяг, учить стрелять, окапываться, нападать с пристегнутым штыком, кидать гранаты и все по не многу уже и не упомнишь чего. Учили, что бы мы потом обучили всему этому своих солдатиков. И в июле 42го я младший лейтенант стрелкового взвода был направлен на только что созданный Сталинградский фронт под командованием маршала Тимошенко. В конце августа немцы начали наступление на Сталинград, это было просто жутко, арт обстрелы и налеты люфтваффе не прекращались ни днем, ни ночью, мы отражали по 6 – 7 атак гитлеровцев в день, а случалось и больше. За первый месяц я, командир взвода, получал четыре раза пополнение личным составом. Не успевал запоминать не то, что фамилий, даже лиц своих солдат. Бог смилостивился надо мной, а молился я ему вместе с нашим замполитом – евреем по несколько раз в день. Не знаю, но за полгода я был лишь однажды легко ранен и то по касательной в бедро. «То есть в жопу» тут же поправил его немного захмелевший Иванович. Не обращая внимание на реплику друга, дед Толя продолжал свой рассказ. «В октябре начались первые морозы и нам стали выдавать ватники вместо вечно мешавших шинелей, шапки ушанки и сапоги вместо ботинок с обмотками. «Не понял с чем были ботинки?» – переспросил Егор деда. «Да, дорогой пацан, с обмотками, как в царской армии.». Наступила тишина, Иванович налил и все молча выпили. Закусили и закурили уже вдвоем. В палате было, как-то не по нормальному, тихо. Отбой уже давно прошел и в длинном коридоре было слышно лишь ворчанье санитарки тети Наташи, как ее уважительно называли больные, моющей пол шваброй, она рассказывала мед сестре толстой Ленке, что на днях должна родить её любимая и единственная невестка, тоже Наташка, и что имена уже придумали, если мальчик—Колька, девочка –Олька и радостно смеялась остротам собеседницы. Медицинские поговаривали между собой, что санитарка Наташка когда-то до войны служила следователем в НКВД и что у неё был влиятельный отец по фамилии Ярош, которого расстреляли как врага народа, а её беременную от какого-то летчика сослали на поселение. Что у неё тату на правой руке К+Н и такое же у её лётчика. Но сама она этого никому не говорила, но фамилия у сына была не её. «И что было дальше?» – спросил Егор, нарушив образовавшуюся во время подслушивания чужой радости тишину: «дальше была опять война» провел черту Иванович.