- -
- 100%
- +
«Мистер» остановился, как вкопанный.
– Это Вы меня? Вот не думал, что представитель компании…
– Вы должны…
– Ах, да… Мне говорили… Циркуль чертит лишь дугу… Ерунда какая…
– Ерунда бывает опасна… Полный круг, мой ответ… Хелло! С прибытием в Америку, мистер Лёффер! Я – Элис. Идёмте, у меня авто.
Всё так стремительно! Это Америка, дружок.
4
Звуки патефона разносили вакханалию джаз-банда по всему маленькому пансиону и вырывались через открытое окно комнаты №4 на тихую улочку городка Парамус. Слышался гомон нескольких мужских голосов, аплодисменты, смех…
Время было позднее, но хозяйка заведения не смела пресечь веселье молодых людей, арендовавших её меблированные комнаты для, как они выразились, «трогательного прощания с безумной молодостью» их холостого приятеля. Уж очень приличные деньги заплатили они за «небольшое беспокойство».
Она ограничилась вздохом и таблеткой аспирина.
Неудобство чувствовали и в комнате №7.Виноватой за шумное соседство себя признавала, во всяком случае, так она сказала присутствующим, Элис Фишер – официальный представитель строительной компании и организатор встречи по делу о наследстве Гершома Кумеррмана. По её рекомендации в этот отельчик, казавшийся безобидным и уютным, в лучший из имеющихся номеров – седьмой, – поселился несколько дней назад прибывший из Европы немецкий нотариус. Здесь же была забронирована комната для Михаэля Лемке, приезда которого со Среднего Запада ожидали с минуты на минуту. В пользу городка Парамуса говорило и то обстоятельство, что третий необходимый участник – Питер Майер, брокер Нью-Йоркской биржи – проживал с семьёй в собственном доме в двух кварталах от пансионата.
– Простите меня, господа… Непредвиденный случай… Может быть, перенесём встречу?
Мужчины поморщились, но простили молодую привлекательную особу, и переносить встречу не стали.
Внезапно дверь распахнулась. Двое парней в приличном подпитии появились на пороге с глупыми улыбками на красных лицах, с несколькими стаканами на волосатых пальцах и бутылкой бурбона.
– Хелло! Не желаете ли присоединиться?
Они заметили Элис.
– А девочка-то, скучает…
Не давая им войти, коренастый Майер решительно двинулся навстречу молодым нахалам.
– Закройте дверь!
– Но-но, папаша!.. Связываться с тобой… Пойдём, Джимми, к нам скоро свои цыпочки прилетят!
Дверь закрылась, но через секунду отворилась снова.
– Я же сказал, вон отсюда!.. О, прошу прощенья, сэр!
Приехал Михаэль Лемке. Все в сборе.
5
– «… Финансовые активы, переданные мной, согласно письменному договору, на сохранение и преумножение Питеру Майеру, другу и соратнику в египетских экспедициях наших, справедливо разделить: организации, чьи идеи Великого строительства, близки моему духу – десять процентов; Питеру Майеру, да благословит Господь его умение – сорок пять процентов; внуку моему, сыну дочери моей Марты, Михаэлю – сорок пять процентов и семейную ценность, а именно, золотой письменный прибор с надписью «Река жизни – река горя и радости». (Прим. нем. Kummer, горе)
С болью в сердце говорю об особых условиях: если на момент оглашения воли моей одного из названных людей призовёт Господь, то часть наследства, предназначенная несчастному, отойдёт оставшимся в равных долях; если оба в бозе почили, всё отдаю в полное распоряжение братства для довершения храма Соломонова. Падения организации этой не допускаю.
Ищите и найдите покой. Подпись».
Наступила гробовая тишина. Даже патефон, скребнув по пластинке, затих. Лица, словно застывшие маски японского театра Но, выдавали эмоции каждого из присутствующих: у Элис Фишер маска хання – разгневанной женщины; у Майера маска цура – задумчивость и озабоченность; у Михаэля маска отобидэ – удовлетворённая справедливость; у Альфреда Лёффера маска отафуку – маска счастья, вызванного окончанием дела.
Это продолжалось короткое мгновение: все заулыбались, кто искренне, кто тайком скрещивая пальцы.
– А о какой сумме идёт речь? – Михаэль искал глазами ответ у остальных.
Элис подала голос:
– Спросим у мистера Майера, конечно.
Питер Майер неторопливо прикурил сигарету, затянулся, выпустил несколько колец сизого дыма.
– Считайте…
– Неужели… Миллион? – Альфред радовался как ребёнок, комиссионные получались очень даже…
– Почти… Согласно налоговой декларации за прошлый год, девятьсот двадцать тысяч долларов в акциях. В основном, автомобилестроительных компаний.
Элис Фишер едва заметно кивнула: озвученная цифра соответствовала собранным данным.
– Господа, налейте же по бокалу шампанского! А я… на минуточку. – сказала она, подхватила ридикюль и выскочила из комнаты в коридор.
Быстрым шагом спустилась вниз, к телефону возле служащего пансиона – то ли портье, то ли сторожа. Набрала номер, ей быстро ответили, она произнесла «десять», затем «да» и положила трубку. Уже не спеша достала из ридикюля помаду и не глядя подвела пухлые губы ярко алым цветом.
6
Михаэль облокотился на стол, сжимал ладонями разгорячённые щёки. Перед ним стояла золотая ладья фараонов, переделанная дедом в письменный прибор. Пера, правда, не было, но чернильница имелась: сундук на палубе у ног фигурки царя. Михаэль с трудом приподнял его крышку. Затхлый запах остатков чернил и пыль – вот и всё его содержимое. Но было ещё кое-что.
«– Где твоё золото, фараон?
– Меня ограбил твой дед!
– Ты простил его?
– Нет! Нет! Нет!
Вот тебе и дедушка Герши, набедокурил в молодости с… компаньонами».
Однако, материальное положение простого сельского учителя, преподающего десятку оболтусов немецкий язык, вплоть до сегодняшнего вечера оставалось крайне затруднительным и не позволяло полностью принять сторону обиженного фараона. Теперь другое дело, завещанные дедом деньги навсегда изменят жизнь внука, в которой найдётся место и совести, и благотворительности… Вот только бы перехватить где-нибудь четвертак!
Так рассуждая, Михаэль решил обратиться к немцу.
Запирая и отпирая комнату, невнимательный учитель совсем не замечал отличие своей фигурной дверной ручки от остальных… Да и какое это имеет значение?
«Сильна молодёжь – ещё гуляет. И девицы появились…»
Он прошёл мимо шумного номера с приоткрытой дверью, встал напротив комнаты нотариуса, постучал… Ответа нет или не слышно. Ещё раз… Проклятый патефон!
Михаэль, нажав на ручку, толкнул дверь в темноту комнаты.
В этот момент его, то ли входящего, то ли выходящего окликнул ночной портье. Он появился снизу с телефонным аппаратом в одной руке, трубкой в другой и длинным-предлинным проводом. «Сервис, что ни говори…» – подумал Михаэль.
– Мистер Лемке, Вас просят к аппарату!
Портье услужливо ждал, когда мистер Лемке закроет дверь, поговорит по телефону, может отблагодарит чаевыми…
– Это срочно?.. Договор?.. Ладно… До встречи.
Ночным сквознячком в коридор из номера пьяной компании вынесло пёрышко от боа.
7
– Как Вам Элис? Ничего себе штучка! Я возьму сигаретку?
– Берите, Лемке… Я не в том возрасте, чтобы бегать за юбками.
– Бросьте, вы вместе вышли от нотариуса.
– Это Вы бросьте. Я отвёз её на автобусную станцию.
– Зачем? Кажется, у неё есть «ДеСото»
– Почём я знаю?… Выходите!
– Здесь же пустырь!
– Здесь везде пустыри и помойки…
Они вышли, встали рядом под светом фар.
– Собственно, зачем Вам мой экземпляр…
– Необходимо сравнить с моим… Есть сомнение, его необходимо устранить… Давайте, давайте, не бойтесь!
Майер держал в руках два тоненьких листка, делая вид, что читает давно выученный текст. Со времён его последней совместно с Гершомом египетской экспедиции, он мечтал, уничтожить договор с подельником и единолично распоряжаться немалой суммой. А сейчас есть прямая угроза лишиться чуть ли не половины нажитого… План возник мгновенно: уничтожить бумаги, устранить Лемке, нотариус уедет в свою Германию, а со… строителями он договорится.
Брокер не сдержался, в ярости стал рвать листки.
– Что ты делаешь, сумасшедший?!
Михаэль набросился на брокера. Клочки разорванных документов разлетелись по пустырю, смешались с мусором.
Нож блеснул в руке Майера, но навыки бурной молодости оказались утерянными, и более проворный противник успел увернуться. Второй попытки не последовало: после сухого звука выстрела пуля попала старику в затылок. Он повалился на Михаэля, сполз к его ногам.
Сельский учитель едва не подвинулся умом от всего произошедшего и без оглядки бросился бежать. Он уже не видел, как кто-то склонился над трупом Питера Майера.
8
Распрощавшись с Майером у автобусной станции, Элис наискось перебежала прилегающую площадь и вскочила в своё авто, припаркованное в укромном месте за летнем кафе. Она гнала во весь дух, время поджимало. Наконец, за следующим поворотом вот-вот должен показаться пансион.
Автомобиль тормознул, накрывая облаком пыли стайку девушек, судя по манерам, облегчённого поведения.
Элис метнулась к ним.
– Скорее! Давайте, скорее! Парик… Так! Юбку, юбку другую… Боа… А-га! Помаду сотрите!… Хорошо! Пошли!
Они подошли к пансиону, громко и развязано разговаривая, присоединяя свои голоса к ревущему патефону.
– Эй, парни! Заждались?
9
Детектив-следователь местного агентства, впереди целого скопления людей, стоял в дверном проёме комнаты №7.
Отсюда была видна часть кровати, на ней мужские ступни: одна в чёрном носке, другая босая.
Полицейский прошёл вглубь комнаты. Привычная картина обычного убийства. Молодому мужчине в пижаме перерезали горло. Личные вещи гигиены не тронуты. В портмоне около сотни долларов и немецкие марки. Дорогой портфель пуст. Паспорта нет. Осталось выяснить, кто убийца и пойти на бейсбольный матч.
– Он у вас отметился?
– Конечно. Сейчас принесу книгу, – откликнулась хозяйка.
– Не надо. Сам спущусь… Боб! Где ты? Можешь приступать.
10
– Кто приходил к господину Лёфферу?
– Как он заселился, никто. А вчера вечером сразу двое: сначала молодая особа к нему поднялась, чуть позже – пожилой джентльмен, Питер Майер. Живёт он неподалёку отсюда. И охота людям на бензин тратиться.
– Это все?
– Нет, господин полицейский. Постоялец новый не успел появиться вечером, как сразу о нём поинтересовался.
Карандаш детектива делал отметки в блокнотике.
– Ясно. Скажите, мэм, кто и когда выходил из отеля?
– Не знаю. Я спать пошла, но какой сон при таком шуме.
– Шуме?
– О! Сопляки гуляли половину ночи! Спросите Джо, он расскажет!
Детектив жестом подозвал сторожа.
– Вопрос слышал? Повторяю: кто и когда выходил из отеля?
– Так я с радостью… Около двенадцати вышел мистер Майер с красоткой. Ну те, из седьмой. Сели в авто и укатили… А потом жилец новый… В котором же часу? Проститу…, извините, дамочки в четвёртую в половине первого заявились… Ну, значит, этот около двух вышел. А в сторонке автомобиль-то его и поджидал, сообщник, наверное…
– Почему сообщник?
– Да потому, что жилец немца и убил!
Вмешалась хозяйка:
– Так уж и убил… Скорее девица со стариком постарались.
– Нет, после них живой он ко мне за аспирином приходил… Пока понял, что хочет…
– Так, тихо! – прервал обоих полицейский. – Лучше скажи… Как тебя? Джо! Когда компания разошлась?
– В три с мелочью… Убил, говорю… Факты есть!
– Ну, смотри, Джо, я в блокнот записываю…
– Пишите… Позвонили жильцу. Мужчина. Я телефон во вторую комнату понёс. А он от немца как раз и выходит. Поговорил, прыг в машину и гуд бай. Теперь не сыщется…
– Как зовут постояльца?
Михаэль Лемке. Да вот он идёт!
11
«На бейсбол я опоздал, а убийство… Вернее, убийства… Его рук дело, Лемке… Свидетель подтвердит свои показания: выходил Лемке из номера заезжего немца. А главное, орудие убийств – нож с фигурной ручкой обнаружили поблизости от обезглавленного трупа Питера Майера, на пустыре… Башка не нашлась.. Зато, на ноже пальцы Лемке… Парень влип по полной… Не проффи… Двойное убийство – это „жёлтая мама“ – электрический стул… Боже, храни Америку».
12
На стол «просто Франца» легла телеграмма из Нью–Йорка и стопка вечерних газет.
Текст телеграммы был короток и непонятен: «Циркуль чертит полный круг. Элис», а газеты от 18 октября 1929 года сообщали новости с Нью-Йоркской фондовой биржи…
Сталинский маршрут
1
Сидящий за столом мужчина вдруг закашлялся, прикрывая рот рукой и отворачиваясь в сторону от пишущей машинки, но на заправленный в каретке лист всё равно попала мокрота. Мужчина достал из кармана пиджака платок, приложил к губам. Взглянув на оставленные кашлем следы, со вздохом проговорил:
– Доконает меня эта наша американская поездка… Обострилось всё… Ладно, это после… Послушайте лучше, что я тут написал… А-га, вот…
«… В одном из дворов мы подошли к одноэтажному глухому кирпичному дому, и помощник начальника собственноручно отпер двери большим ключом. В этом доме по приговорам суда штата Нью-Йорк производятся казни на электрическом стуле.
Стул мы увидели сразу
Он стоял в поместительной комнате без окон, свет в которую проникал через стеклянный фонарь в потолке.
Мы сделали два шага по белому мраморному полу и остановились. Позади стула, на двери, противоположной той, через которую мы вошли, большими черными буквами было выведено: «Сайленс!» – «Молчание!»
…На этом стуле были казнены двести мужчин и три женщины, между тем стул выглядел совсем как новый.
…Это был деревянный желтый стул с высокой спинкой и с подлокотниками. У него был на первый взгляд довольно мирный вид, и если бы не кожаные браслеты, которыми захватывают руки и ноги осужденного, он легко мог бы стоять в каком-нибудь высоконравственном семействе. На нем сидел бы глуховатый дедушка, читал бы себе свои газеты.
Но уже через мгновенье стул показался очень неприятным. Особенно угнетали отполированные подлокотники. Лучше было не думать о тех, кто их отполировал своими локтями…»
Ну, как, Женя, Вы это находите?
– Иля, по-моему, хорошо, – ответил второй мужчина.
– Я думаю, не упомянуть ли несколько имён казнённых в Синг-Синге. Помниться, помощник начальника называл Харриса А. Смайлера – первого в списке, уж не помню, за что; Михаэля Лемке в 1929 году – двойное убийство, гангстеров каких-то…
– Нет, Иля, не стоит: советскому читателю эти имена ничего не скажут… Хотите я продолжу печатать, а Вы отдохнёте?
2
В дворянских апартаментах, некогда шикарных, а ныне поделённых без какого-либо осмысленного порядка фанерными перегородками, шеф-редактор молодёжки занимал узкую комнату, опрометчиво называемую некоторыми безответственными остряками газеты «слепой кишкой». Дело в том, что единственное окно, с однажды заклеенными на зиму двойными рамами и наглухо задернутыми малиновыми шторами, не пропускало внутрь ни единого звука с улиц миллионной Москвы, наполненных крикливыми автомобильными гудками и непрерывным гулом людского потока. Определить, какое снаружи было время года и время суток, сотрудники, вызванные «на ковер», достоверно не могли. Им всегда казалось, что там зима и ночь.
Сам шеф ориентировался, похоже, по свежим номерам центральных изданий, не допуская отклонений курса вверенного ему коллектива из колеи текущего момента…
Вот и сейчас он водил глазами по строчкам короткой заметки, держа в толстых пальцах красный карандаш. Карандаш то и дело что-то подчеркивал, ставил жирные вопросы, с угрозой нависал над беззащитными словами и фразами.
– Слабовато, товарищ Травин… Ритм рваный, повторы… Эмоции подминают фактический материал… Да и сами факты… Неужели, пришло столько народа? И к Клубу писателей, и на кремацию? Литература-то… его и второго… как посмотреть…
– Их произведения талантливы и будут читаться и перечитываться внуками сегодняшних детей. Я считаю… Да что я… У гроба стояли Фадеев, Олеша, Катаев, Славин… Литераторы, художники, композиторы, артисты, киноработники… Два дня шли люди: и простые, ничем не знаменитые, и орденоносцы, Герои Советского Союза.
– Понятно-понятно. Вы мне свою заметку не цитируйте. Лучше покажите фотографии…
Редактор стал придирчиво рассматривать каждый снимок из пачки довольно внушительного вида.
– С «лейкой» Вы обращаться умеете… Это кто?
– Это Валерий Павлович Чкалов.
– Чкалов? – с сомнением переспросил ответственный товарищ, – Совсем на себя не похож. Размякший, сгорбленный…
– Разве герой обязан быть бесчувственным истуканом. Разве…
Начальник, смотря косыми с рождения глазами одновременно и на подчиненного, и на портрет лучшего друга всех газетчиков, холодным тоном перебил молодого журналиста:
– Герой Советского Союза – это прежде всего знаменосец на передовой линии жестокой классовой битвы, пример стальной воли для трудящихся масс и подрастающего поколения… Не забывайте, комсомолец Травин, что мы молодежная газета.
– Но Чкалов, как никто другой, доказал…
– Я понимаю причину Вашей горячности: вы давно знакомы. И всё же, эту фотографию вместе с негативом следует уничтожить, а заметку переписать. Это приказ. Ко мне через полчаса!
У журналиста на скулах передёрнулись желваки. Он снял с широкой переносицы очки, стал протирать толстые стекла клетчатым платком. Стекла очистились, а черная соринка, застрявшая ещё днём в круглой оправе, осталась.
3
«Переписать… А что тут переписывать? Факты изложены верно, настроения людей схвачены правильно – порыв, скорбь… и благодарная тишина… Стиль изложения не нравится… Так я не Вася Круглов, который всегда напишет гладенько без уголочков, а случись пробуксовка, так пустоту быстренько прикроет подходящим лозунгом… Многостаночник… А диафрагму толком выставить не может… Гриппует – пусть гриппует… Тогда не взыщите, товарищ редактор, как умею…»
Что правда, то правда… Сергей Травин, двадцати шести лет отроду молодой человек, разбирался в тонкостях репортёрских приёмов хуже, чем в технике, страсть к которой он испытывал с молодых ногтей.
Всё, что по воле человека как-то крутилось или тикало, светило или грело, плавало или, что особенно, летало, интересовало мальчишку необычайно, завораживало смелостью замысла, пленяло красотой воплощения. Ночами ему снились удивительные механизмы, которых ещё не существовало, их следовало придумать, и днём он рисовал могучие контуры.
Уже будучи подростком он знал наизусть марки автомобилей, легко отличал серии паровозов, прекрасно разбирался в конструкциях аэропланов. Вырезки из газет, выклянченные фотографии, собственные зарисовки – всё аккуратно вклеивалось в объёмные альбомы, порой в ущерб детским подвижным играм.
Были и друзья – Сережу любили за весёлый, общительный нрав, – но его считали чудаком.
Подростку казалось, что сверстники и большинство взрослых, не ценят машины, не испытывают благодарности за их бескорыстное служение, видят в них лишь коптящие и грохочущие чудовища. Мальчишке хотелось справедливости, хотелось встать на защиту, хотелось крикнуть: «Вы не правы! Вы только послушайте меня!»
Спустя годы, в сложившихся обстоятельствах мучительного выбора между добровольным уходом и полужизнью, Сергей Травин начал писать, и соломинка – детская увлечённость – переломила хребет отчаянию. Строчка за строчкой… Шаг за шагом… Год за годом… Тогда он выкарабкался…
Однако, сочинительство оказалась вовсе непростым делом, и успехи в популяризации технических новинок оставались скромными.
Всё изменилось с письмом из столицы.
Редакция журнала «Техника – молодёжи», ставшего к 1935 году образцовым идейным пропагандистом технических достижений Страны Советов, в адрес которого Сергей настойчиво присылал незрелые очерки и обзоры, вдруг предложила ему штатную должность собкора. Радости у начинающего журналиста не было предела, и он, конечно, согласился на переезд в Москву. Одновременно с обретением постоянной работы, Сергей Травин с легкостью сдал вступительные экзамены на моторостроительный факультет Московского авиационного института, для обучения, как говорится, без отрыва. Отрываться он и не планировал, но… Но однажды выяснилась причина его неожиданного трудоустройства: коллектив проявил чуткость, граничащую с жалостью. Сергей был благодарен ребятам, но из журнала ушёл.
Одно потянуло другое: деканат факультета мог потребовать справку с места работы, Сергею грозило отчисление. С трудом тот устроился в газету калибром поменьше, сумев убедить шеф-редактора создать колонку «Красный маховик», в политически выверенных целях привития трудящейся молодёжи технической грамотности.
С тех пор, вот уже два года, в деревянном ящичке у кадровика молодёжки хранилась анкета обычного парня, с ничем не примечательной записью в биографии с 1930 по 1934 годы – Психоневрологический институт им. В. М. Бехтерева, санитар. Причём тут жалость?
Сергей, действительно, под присмотром врачей, проработал санитаром год, последний год в нескончаемой череде больничных будней, когда заново осознал собственное существование; когда научился самостоятельно одеваться, есть, ходить; когда вместо слов перестал издавать кашляющие звуки; когда ушла боль и вернулась память… Чтобы уже не забывать.
…Основной парашют не вышел, но курсант был спокоен и сосредоточен: за плечами с десяток прыжков, вызубренные наставления опытного инструктора, долгие тренировки на земле. Доведённым до автоматизма движением он выпустил запасной. Змейкой тот ушёл вверх, стал нехотя наполняться воздухом… Скорость падения уменьшилась, но всё ещё была смертельно опасной… Что-то не так… Чёрт! Три стропы свились в одну, не давая парашюту раскрыться полностью… Как близко земля! Уже чётко различимы фигурки людей, бегущих к одной точке: там, в цветущих васильках, его ждала смерть… Нож! И резко по стропам… Купол на несколько секунд вздохнул свободно, потом обмяк, накрывая шёлком тело курсанта.
Смерть бродила около людей, плотным кольцом стоявших над Сергеем: они не пускали её.
Переломанный парень был в сознании, узнавал товарищей по планерной школе, её руководителя, наклонившегося над ним и кричавшего матерно:
– Медики, б… Где медики?
– Всё… хорошо… Валерий… Павлович…
– Конечно, парень, конечно… Как тебя зовут?
Вокруг послышалось: Серёга, Сергей Травин, Серёжка…
– Держись, Серёжа! Вот, уже едут, родимые!
Смерть не дождалась и по затоптанным цветам отступила.
4
Журналист Травин задумчиво крутил в руках фотоснимок, забракованный шеф-редактором.
Да, при таких драматичных обстоятельствах они познакомились, даже сдружились, хотя виделись крайне редко: Чкалов вскоре был направлен на лётно-испытательную работу в Москву; курсант Травин, стал пациентом Бехтеревского института. Но так бывает: люди не видятся годами, живут собственной жизнью, почти забывают друг друга, а встретятся, как будто не расставались, и дружба от того ещё дороже.
– Негатив снимка уничтожу, а фотокарточку – ни за что! – решил Сергей и спрятал её в нагрудный карман.
– Так-с! – журналист хлопнул в ладоши, поправил очки: зрение в полной мере чудо-врачи восстановить не смогли, более того, оно ухудшалось.
– Приступим! А то мне ещё в институтский «Пропеллер» статейку дописывать.
В этот момент он заметил курьера, проскользнувшего в «слепую кишку».
5
– Товарищ редактор, полчаса еще не прошло и я…
– Садитесь…
Холодными глазами начальник ощупывал Сергея с тщательной подозрительностью служебной собаки.
– Прежде, чем ознакомить Вас с документами, – рука придавила картонную папку с развязанными тесемками, – я предупреждаю о персональной ответственности комсомольца Травина перед рабоче-крестьянской законностью за неразглашение доверенных ему сведений.
– Клянусь!
– Не паясничайте!!! Дело серьезное…
Документами оказались фотокопии двух писем с вымаранными отдельными словами и целыми предложениями, без подписей, дат и написанных разными почерками. Но смысл и факты были схожими.
Сергей отложил фотокопии в сторону.
– Это страшно…
– Не паникуйте! Нам поручено, – лицо шефа окаменело, – отреагировать на письма комсомольцев с мест. Вы направляетесь в Саранск.
6
В первых числах мая месяца 1937 года, ранним пасмурным утром, Сергей сошел с подножки пассажирского вагона поезда Москва – Саранск. Сошел – определение неточное: его буквально вынесла на перрон толпа прибывших пассажиров одинаково неопрятного, помятого вида с мешками, узлами и чемоданами, висевшими на плечах связанными парами. У других вагонов наблюдалась та же картина – поезд буквально опустел. Толпа в массе своей ринулась в едином направлении и, не рассыпаясь, замерла неподалеку от вокзала.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».