Юрьев день

Я сидел на крыше и смотрел на Настю. Настю я знаю давно – мы учимся с нею в одном классе, и иногда забираемся сюда, «ловить» скупое сибирское солнце. В нашем городке высотных домов всего три: в одном живу я, в другом она, а в третьей девятиэтажке, на другом конце города – деповцы, хотя никакого депо там уже нет. К нам поезда не ходят уже лет эдак тридцать.

Сегодня было по-настоящему тепло, и легкая солнечная взвесь колыхала Настины волосы, то открывая, то пряча её лицо, отчего было непонятно, хорошо ли ей со мной, или плохо, улыбается ли она, или грустит. Отец как-то сказал мне, что учись я другом классе, я точно так же бы смотрел на другую девочку. Но он не прав.

Скинув кеды, я стянул носки, и закатал брюки. Настя тоже разулась. Аккуратно поставив босоножки возле печной трубы, она вытянула ноги, и стала какой-то иной, лёгкой. Даже в строгом школьном платье, она выглядела прекрасно. Я узнал бы её из тысячи, ведь вряд ли в мире найдётся девушка, красивее неё. Я знаю это точно, хотя не видел ничего, что находится за границей нашего городка. Но босиком я выдел Настю впервые. Как никто другой, она ведёт себя на людях строго и безупречно. На людях, но не со мной.

Никогда не отличаясь словоохотливостью, Настя была сегодня ещё более молчалива, чем обычно. Наверное, потому что на днях я сказал ей, что уезжаю, а она в ответ не сказала мне ничего. Наверное, она и сама не знала, что ответить человеку, дружбу с которым отвергла полугодом раньше. Но теперь-то всё по-другому. Теперь я стал старше и умнее.

Покосившись на меня, Настя поправила платье. По правде сказать, так близко её бедра я видел впервые, и, конечно же, сразу отвернулся, сделав вид, что любуюсь видами, которые за шестнадцать лет изучил досконально. Ну, ничего, скоро всё изменится, и наш город навсегда останется для меня в прошлом.

После полудня стало припекать по-настоящему, но снять рубашку я не решился, хоть и нарастил за зиму внушительную мускулатуру. Пацаны, конечно, посмеивались, но я упорно продолжал ходил в гимнастический кружок, а этих дохляков пусть ветер унесёт. А ещё, все красивые девочки нашего города ходят на гимнастику, и прыгают перед тобой в лосинах, туда-сюда.

Сидя возле края крыши, я смотрел вниз. Туда, где в тишине полуденного весеннего дня растворились и люди, и машины, и мир вокруг превратился в сплошное сине-зелёное марево, несущее в себе оба наших дома в неведомую даль. Давным-давно, ещё до моего рождения, отец приводил сюда маму, а потом появился я, вырос, а вокруг ничего не изменилось. В нашем городке больше нет новостроек. Всё, что было построено тогда, существует и сейчас, только ветшает.

Тайком посмотрев на часы, я придвинулся к Насте поближе, присев верхом на выбеленный солнцем асбестовый «конёк». Часы, «Ракета», были у меня отцовские, с зелёным циферблатом, и составляли главную мою гордость. Часы были у нас в дефиците, как и много чего ещё, а главным дефицитом у нас было время, у нас с Настей. Родители вернуться с работы часа через два, а через две недели мы уедем отсюда навсегда, если, конечно, нас реально выпустят, поэтому я и задал вопрос, который прокручивал в голове ежедневно, почти не надеясь, что ответ будет положительным.

– Насть, давай ко мне зайдём, а? – «бросил» я, не глядя, не целясь, но «попал». Настя ответила «давай», а я даже не успел ей рассказать про пластинку группы «Кино», которую в тайне от родителей выменял на пару дней за двухтомник Есенина, который у нас можно «загнать» за любой из томов зарубежной фантастики, иди даже за Стругатских.

Всё ещё не веря своему счастью, я по-быстрому обулся, совершенно не жалея, что посидеть на солнышке получилось всего-ничего, подождал, пока Настя застегнёт ремешки вокруг изящных щиколоток, потом помог ей спуститься по шаткой лесенке на чердак, немного попридержав за локоток. На узкой площадке верхнего этажа было темно и пыльно, и по-тихому заперев дверку на висячий замок, мы с опаской проскользнули мимо обитой коричневым дерматином с золотыми гвоздиками входной двери бабы Нюры, скандальной и вечно всем недовольной соседки, у которой частенько протекала крыша, и на глаза которой лучше не попадаться. Дальше мы поскакали уже бегом, вплоть до моего этажа, шестого. Нагнав Настю только возле своей квартиры, и поймав её за талию, ошалев от собственной смелости я прошептал ей «стой», уткнувшись лицом в мягкие светлые локоны, но Настя снова вырвалась и выскочила обратно на лестничный пролёт, не желая торчать в полутёмном закутке перед дверью.

– У тебя ключ есть? – прошептала она, запыхавшись, и помахивая перед лицом ладонями. – У нас в электрощитке лежит, если дома нет никого.

– У меня свой, – ответил я веско, доставая из кармана целую связку – от квартиры, гаража и чердака. От чердака у нас с отцом был общий. Он иногда любил подняться туда и покурить. Курил он редко, но с помпой.

Отперев квартиру, я пропустил Настю вперёд. Войдя, та нерешительно замерла в прихожей. Конечно, Настя была у меня дома и раньше, к примеру, на мой день рождения, но сейчас как-то оробела. Войдя следом, я разулся и предложил ей мамины тапочки, но та отказалась. Быстро скинув босоножки, она прошлёпала на кухню босиком, и устроилась на краешке мягкого уголка, потрогала обивку.

– Вы перетянули его? – спросила она, и я кивнул. Он у нас был импортный, югославский, и мама им очень гордилась.

– Да. Хочешь винил послушать?

– Давай я лучше бутерброды сделаю, – отозвалась та, и подскочила к холодильнику. – Иди, руки мой.

Вооружившись остатками хозяйственного мыла, которое мама всегда просила использовать до конца, я принялся намыливать руки, по ходу размышляя, чем занять Настю после обеда. Современная рок-музыка была ей явно не интересна, раз уж она так легко отмахнулась от Цоя, предпочтя ему практику на кухне, а раз так, то остаётся только одно – журнал «Бурда модерн», который мама принесла с работы, снять выкройки. Настя точно будет в восторге.

– Валечка, уже всё готово, – крикнула она через плечо, думая, что я пропал где-то в недрах нашей небольшой, но всё-таки двухкомнатной квартиры, а я был тут как тут, стоял в дверях, любуясь её тонкой талией и стройными, уже немного загоревшими ногами. По правде говоря, я влюбился в Настю как раз из-за её ног. Год назад нас принимали в комсомольцы, и я, как зачарованный, смотрел на её ноги, так смело выглядывающие из-под чёрной, собранной в гармошку, юбки. Настя стояла как раз напротив меня, и в первый раз пришла в школу на каблучках. Наша классуха была, конечно, недовольна, хотя в открытую отчитать её постеснялась. Настя – староста класса, и учится лучше всех.

Нарезав «Докторскую» аккуратными аппетитными ломтиками, Настя разложила их на смазанную маслом булку, разлила кефир по высоким стаканам, и уже заваривала чай. Отец часто говорит, что это сейчас с колбасой всё в порядке, а тогда за нею приходилось ездить в Томск. Я видел этот город на карте. Он и сейчас так называется. А Ленинград сейчас называется Санкт-Петербург. Хотя в школе нам об этом не говорят.

Я кашлянул в кулак, переступил порог кухни, и сел у окна. Вообще-то, меня зовут Валентин. Валечкой меня называет только мама, и Настя.

Принявшись за бутерброды, мы несколько минут мы сосредоточенно жевали, в течение которых я успел подумать, что без обязательного мамкиного супа обед кажется ещё вкуснее, а уж в такой компании – тем более. С Настей, как оказалось, вообще не пропадёшь – и накормит, и посуду помоет, сама предложила, поручив мне убрать всё со стола, а я только кивнул, в тайне радуясь, что сегодняшний день складывается так удачно, пока она не задала вопрос, который всё испортил.

– Так что ты решил с отъездом? – спросила она как бы между делом, но я вдруг понял, что она пришла сюда только за этим.

– Ехать, – ответил я негромко. – Мы решили ехать.

– Что ты решил, Валентин? – повторила она, глядя перед собой. Снова усевшись на край дивана, она сложила руки на столе, словно вернулась в школу, а я так и остался стоять, с кухонным полотенцем в одной руке и влажной чашкой в другой, как двуглавый орёл на старом царском гербе. Ну, понеслось. – Твои родители могут ехать, они помнят ту, другую жизнь, но ведь ты же взрослый человек! Ты сам способен решать. Ты это понимаешь?

– Насть, мне же всего шестнадцать лет, ну как я могу остаться? – возразил я, уже зная наперёд, что она сейчас скажет.

– Гайдар в шестнадцать лет полком командовал! – хлёстко ответила та, и я узнал в ней прежнюю Настю, серьёзного и твёрдого комсорга. Дался же ей этот Гайдар! Так что угодно оправдать можно.

– Валентин, послушай, – продолжила она гнуть свою линию. – Ты можешь окончить здесь профучилище, получить нужную городу профессию, и работать, как твои папа и мама. Подумай, что ждёт тебя там? Джинсы и пепси-кола? Это всё, что тебе нужно в этой жизни?

– Нет, – ответил я. – Мне нужно совсем не это.

Отложив мокрую чашку, я вытер ладони и подошёл к ней вплотную. Нагнулся, и поцеловал, прямо в губы. В первый раз.

Настя отшатнулась, и прежде, чем я успел опомниться, бросилась в прихожую. Подхватив сумку и босоножки, она стремительно выскочила на лестницу, хлопнув дверью прямо перед моим носом. Я кинулся, было, натягивать кеды, но потом опустился на пуф у стены, и замер. Облизав губы и ощутив их вкус, я аккуратно поставил кеды на место и сложил шнурки внутрь. Далеко не убежит, решил я про себя, вытянул ноги на всю ширину коридора. Когда-то, я мог лежать в коридоре во весь рост поперёк, а теперь еле вмещаюсь сидя. Вырос.

– Настенька приходила? – спросила меня мама, явившись с работы точно в срок, в шестнадцать тридцать. Я лежал на диване у себя в комнате, слушал музыку, и, по правде говоря, не слышал её, думая о том, что произошло. Ну, поцеловал, ну что такого? А если обидится? А если сильно? Дилемма.

Войдя ко мне, мама сделала музыку тише, и как всегда, задала вопрос про уроки. Последнее время она сильно переживает за мою успеваемость, ведь там будут смотреть на мой аттестат, пусть он и выдан такой школой, как моя.

– С чего ты взяла? – ответил я как можно равнодушней, и даже сам заметил, как покраснел.

– Вот, – ответила та, и протянула мне розовую резинку для волос, нечаянно забытую Настей, и победно улыбаясь, удалилась на кухню.

– А чё, сразу Настенька? – крикнул я ей вслед, глядя через коридорное зеркало, как она разгружает сумку с продуктами, в тайне надеясь на зефир, вдруг его опять выбросили.

– Ой! – только и ответила она, и показала мне его, бело-розовое лакомство. Если есть по ползефирины утром и вечером, хватит на неделю. Хоть какая-то радость.

Примерно через час пришёл отец. Молча пройдя в ванную, он долго мыл руки, а за ужином сказал, что на работе ему всё подписали. Мама вздохнула, и сказала, «вот и славно». Дело оставалось только за мной. Как только я получу аттестат, можно будет ехать. Мы даже брать с собой ничего не будем, отец говорит, что такого барахла там хоть отбавляй. Да нам и не отдадут ничего. Мебель перераспределят, квартиру отдадут очередникам, и поминай, как звали.

Поужинав, я вернулся в комнату, и достал из шифоньера новые брюки и белую выходную рубашку. Надел, аккуратно прицепил к рубашке комсомольский значок, и вышел в коридор, к зеркалу. Смотрелось неплохо, но было жалко, что нельзя повязать отцовский галстук – смотрелось бы зашибенско. А значок – что значок? Статусный, но маленький, тонкую ткань рубашки оттягивает, издалека не виден, вблизи не прикольный. Была б моя воля, остался бы в пионерах. Но Настя велела вступать, и я вступил.

Раздевшись, я аккуратно повесил брюки и рубашку на стул. Завтра меня ждёт испытание. Завтра все мои так называемые «друзья» будут плевать мне в спину. Фигурально, конечно, но от этого было не легче. Когда в школе узнали, что мы уезжаем, меня чуть позором не заклеймили, благо наша «классная», Нель-Петровна, за меня заступилась. Но толку от этого, друзей-то она мне не вернёт.

Позвенев посудой, и снова перемыв уже помытые Настей чашки, ко мне в комнату заглянула мама, предварительно пошептавшись о чём-то на кухне с отцом. Проверив стрелки на брюках, она присела на стул возле письменного стола, и чуть ли не со слезами на глазах попросила, чтобы я завтра ни с кем не «занимался», и после линейки сразу шёл домой. Я пообещал. Кивнув, мама вдруг пожаловалась, что на работе с нею никто больше не разговаривает, и спросила, как с этим обстоят дела у меня, и я ответил, что всё нормально, в глубине души надеясь завтра проводить Настю до дома, несмотря на всеобщий бойкот и наш поцелуй. Мы часто с нею после уроков ходили гулять в сторону стадиона, чуть ли не до «запретки», и к нам там уже все привыкли, и не окликали. Хотя, как она себя поведёт завтра – одному богу известно. Настя – комсорг класса, и отвечает за нас на торжественной линейке. Посмотрим.

Успокоив мать, я взялся за книгу, чтобы как-нибудь её спровадить, но учить ничего не хотелось, хотя выпускные экзамены были уже на носу. Русиш я и так сдам, а с алгеброй мне Настя поможет. Остаётся ещё история, но с ней проблем быть не должно. Даты отскакивали от меня, как горох от стенки, царей я знал всех поимённо, как-то они сами собой запоминались, хотя всё, что было до Великой Октябрьской социалистической революции изучалось нами весьма формально. А вот что после неё, тут уж будь добр, знай чётко, да ещё применительно к роли личности в истории. Но чем дальше от Октября – тем слабее. Братья Ульяновы, Временное правительство, штурм Зимнего, это да, это – как «Отче наш». Троцкий, Сталин, Берия, Хрущёв, Брежнев – по нисходящей. Вот Гагарин – это наше всё. Как sputnik, и целина. А вот «перестройка» – было словом почти ругательным. Про неё нам знать было не обязательно, но про неё мне отец может порассказать – будь здоров.

Закрыв учебник, я растянулся на диване, и закрыл глаза. Снова представил, как Солнце, такое нещедрое у нас, золотило Настины волосы, ласково оглаживая их, перебирая между пальцами, а стоило ей подставить лицо тёплому весеннему ветру, как тот тут же срывал их с плеч, насыщая ароматом терпких таёжных трав, словно ухаживал. Её звонкий смех стоял у меня в ушах, и я даже немного потряс головой, чтобы отогнать видение. Как же, оказывается, мне её не хватает, кто думал.

Со злостью швырнув книгу на стол, я сел на диване, не зная, что предпринять. Единственный человек, кто продолжал со мною общаться, ни смотря ни на что, была она, но и её я сегодня умудрился оттолкнуть. Поэтому, поискав в столе самый красивый камушек, гладкий, найденный мною в депо, я решил отдать его Насте. В нём можно сделать дырку и носить на верёвочке на шее, или на запястье. Вдруг она будет рада?

Проскользнув мимо кухни и второпях зашнуровав кеды уже в подъезде, я выбежал на улицу. Смеркалось, и, как всегда в это время дня, во дворе обезлюдело. У нас в городе вообще решительно нечем заняться вечером, если ты не молодожён, или не пенсионер. Даже последние пионеры уже вернулись из своих кружков и оттирали с пальцев клей, не говоря уже про ребят моего возраста. Куда податься, когда тебе шестнадцать, и ты «враг народа»? Не самолётики же дома клеить. Я перестал это делать уже давно, когда понял, что они могут отсюда улететь, а я – нет.

Оглядевшись, и для проформы обойдя вокруг своего дома, я пошёл к Настиному. Там, на раздолбанных железный качелях сидела вся моя братва: Санчес, Саня, Олег и Васёк. В нашей компании были и другие пацаны, но эти были её костяк. Ну и я.

Сидели пацаны тухло, как на уроке, ни карт тебе, ни шахмат. Увидев меня – заершились. Ну ладно Санчес – он со мной в одном классе учится, и ненавидит меня теперь по инерции, но эти-то дебилы за что? Гнилое дело.

– Здарова, пацаны, – процедил я, подходя к ним, но руки не подал. Непонятно.

– Обаце, Валёк, – ответил за всех Санчес, плюнув мне под ноги. – Ты ещё здесь?

– Здесь.

– А я тебя в упор не вижу, с-сука. Откуда звук, ребза? – спросил он, карикатурно выставив ухо в мою сторону. – Хрен пойму.

– Понятно, – также плюнув ему под ноги, ответил я.

С этим всё было понятно. Куда ветер дует, туда и вонь летит, но остальные? Что я им сделал? Жлобы конченые. Плюнув ещё раз, для острастки, я развернулся, и побрёл в сторону «Чёрного моря» – вечно не просыхающей лужи, которую мы так окрестили и за форму, и за цвет. Надо ещё раз под Настиными окнами пройтись, вдруг, заметит?

Пацаны тем временем сменили дислокацию. Соскочив с качелей, они рассредоточились, взяв меня в полукольцо. Занятно, я ведь ни разу не дрался ни с кем из них, хотя, если придётся, сегодня всеку с удовольствием. Любому.

Обойдя «море», я дошёл до стены дома и повернулся к ним лицом. Вот он, Настин подъезд, по правую руку, но туда я не сунусь. Пусть уж лучше тут схлестнёмся, бежать западло.

Тяжёлый кусок грязи прилетел мне в грудь так внезапно, что я оторопел. Развалившись пополам, он упал мне под ноги, и пока я нагибался за ним, ещё один пролетел над головой, грузно шмякнувшись в стену. Вот, значит, как! Ну, падлы, держитесь! Схватив обломок, я что есть мочи кинулся вперёд, целясь в смутную фигуру перед собой. Швырнул в Санчеса, но промазал, тот присел, уворачиваясь. Зато чётко засандалил ему пинком под зад, отчего тот едва не выплеснул «море», уйдя руками в вонючую жижу по самые манжеты, попутно замочив и колени. Пнув его пониже спины ещё раз, я помчался к свежей песчаной куче, за новыми снарядами.

Жёлтый спрессованный комок лёг в ладонь, как влитой. Злость моя была велика. Развернувшись, я выцелил следующую жертву и как следует уперевшись ногами в землю, выстрелил. На этот раз удачно. Подпрыгнув, Олег схватился за бедро, едва не заскулив, и бросился наутёк. Подобрав новый снаряд, я обернулся на Санчеса, желая искупать эту падлу мордой в луже, но тот, как подстреленная цапля, пересёк «море» на цыпочках, попутно обзывая меня сукой и гнидой. Застыв на том берегу, он злобно шарил взглядом вокруг себя, выискивая, чем бы в меня запустить, поэтому и подставился. Увесистый кусок смешанного с глиной песка был по-прежнему у меня с руке, и правильно рассчитав траекторию, я приземлил его в лужу аккурат перед ним. От неожиданности тот потерял дар речи, глупо растирая грязные потоки на брюках в районе паха. Я торжествовал. Санчес выглядел несчастным и обоссаным, а я тем временем нашарил под кедом осколок кирпича, и не открывая глаз от противника, увесисто поднял его над головой. Пацаны оглянулись и отступили. Злобно сверкнув на меня глазами, Санчес побрёл домой, получать от матери. Причём, если Санчеса и Олега я «взгрел», то остальные просто сдрыснули, не скрывая радость, что легко отделались. Постояв для острастки, ещё пару минут, я вернулся к качелям, и прислонился спиной к холодному металлу. Занятно, однако, получается. Быстро они перешли от слов к делу, вернее, от молчаливого порицания к прямому «намыливанию шеи». А завтра чего мне ждать – суда Линча? Какие-то варвары, ей богу!

Домой я вернулся затемно, побродив ещё немного по району. Конечно, вероятность встретить Настю на улице поздно вечером была почти нулевой, но я не сдавался, и отдежурив на качелях и в песочнице где-то с час, двинул домой.

Проснувшись на следующее утро, я первым делом натянул на себя футболку, и только потом двинул в ванную, светить перед матерью синяком на груди совсем не хотелось. Как следует умывшись, я уложил тщательно уложил волосы, памятуя о том, что среди белогвардейских офицеров существовала традиция встречать неприятеля при параде, и если мне сегодня достанется, то пусть я буду неотразим. Однако на кухне я застал только маму, да и та торопилась, её колонна выходила к горкому первой. Расправившись с макаронами с котлетой, я наскоро выпил чай и натянул на ноги новые скрипучие туфли. Пройдясь по коридору взад и вперёд, я признал их чёткими. Вообще, праздничная одёжка сидела на мне хорошо. Ещё бы отцов одеколон стырить, но он его куда-то спрятал.

На улице было прохладно. Небо, пока не набравшее летнюю синеву, пестрело облаками, и под короткие рукава рубашки то и дело залетал свежий ветерок. Двинувшись к школе, я прошёл мимо места вчерашней засады. Вот и отпечаток грязи на стене, прямо на уровне головы. Потрогав синяк, который от обиды саднил ещё сильнее, я прибавил шагу.

Ещё не одолев и половины расстояния до школы, я почувствовал, что ко встрече очередной праздничной годовщины в городе всё готово. Над крышами домов громко и протяжно пел Кобзон, а нарядные первоклашки с букетами и бабушками стали попадаться всё чаще. Появились знакомые. Многие кивали мне издалека, но близко никто не подходил.

В самом же школьном дворе, вымощенном бетонными квадратными плитами, которые так причудливо отсчитывали мой возраст, – сначала по ним я делал два шага, потом полтора, потом стал перешагивать полностью, – было не протолкнуться. Запрудив с трёх сторон подступы к парадному входу, огромная толпа учеников с родителями ждала начала движения колонны. Прибившись к своему классу, я стал вертеть головой, пытаясь найти Настю, но тщетно. Как назло, прямо передо мною торчала Ерохина, большая неловкая дылда, которая всем своим видом показывала, что не видать мне Насти, как своих ушей. Она страшно ревновала её ко мне, то ли оттого, что боялась потерять единственную подругу, то ли по причине своей природной глупости, но каждый раз, стоило мне остаться с ней наедине, та появлялась словно из ниоткуда, и начинала ныть насчёт новой комсомольской нагрузки. Какая же ты некрасивая, господи, – подумал я про себя, и отвернулся. И сразу же увидел её. Стоя в кучке учителей у центрального входа, Настя внимательно слушала Старого, который, продолжая что-то говорить ей на ухо, то и дело зыркал глазами в толпу, словно проверяя, все ли на месте. Старый никогда не отдыхает, припомнил я известную в городе присказку, подивившись тому, что тот снизошёл до какой-то школьницы. Хотя, все пророчили Насте большое будущее. По партийной линии, не иначе.

– Валёк, – раздался голос сзади, и я вздрогнул, но тут же с облегчением обернулся. – Здорова.

Виталик, мой бывший одноклассник, пропустивший полгода по болезни, в этом году заканчивающий только девятый, протянул мне руку, и я с радостью её пожал. Из всех моих друзей только он продолжал со мною общаться, несмотря на всеобщий необъявленный бойкот, и делал это с вызовом. Вообще, он всё делал с вызовом. Он ходил со мною на гимнастику, хотя до сих пор был хилым и бледным. Он почти не дружил ни с кем из нового класса, и постоянно кружил возле нас на переменах, хотя, положа руку на сердце, его уже давно никто не воспринимал, как своего.

– Привет, – ответил я, и потряс его тонкую ладонь. – С праздником.

– Твои тебе дрозда сегодня собираются вселить, после уроков, – ответил он без вступлений. – Я услышал, случайно. Будь на чеку.

«Хрена се» – подумал я, и рассеяно кивнул Виталику в знак благодарности, и тот побрёл обратно, в свой 9 «а», где все пацаны были выше его на пол головы. Вот так, значит. «Вселить дрозда» считалось у нас высшей мерой общественного порицания. Не так это больно, как обидно, обидно оттого, что подло заломав тебе руки, так, чтобы ты не вырвался, двое-трое цепко держат тебя, а один, самый смелый, бьёт костяшками согнутых пальцев в солнечное сплетение, чтобы ты чувствовал только одно – ненависть и унижение. Мы все через это прошли, а кто-то по несколько раз. И каждый раз ты становишься изгоем, словно тебя измазали в грязи. Словно ты прокажённый. Да, через пару-тройку дней всё забывается, но эти пару-тройку дней ещё нужно прожить.

Музыка притихла, и толпа, наконец пришла в движение. Над головами взлетели транспаранты, за ними – портреты. Мне никакого портрета не досталось, но я на это и не рассчитывал. Построившись во главе колонны, учителя повели нас к горкому, и я снова увидел Настю, которая на этот раз шествовала рядом с нашей классухой.

Я плёлся следом, пытаясь по её напряжённой спине понять, злится она на меня, или нет. Сегодня она снова была на каблучках, а строгая черная юбка, плотно обтягивающая её стройные ноги, была немного короче, чем школьная форма. На Настю глазело примерно половина наших ребят, и почти все не наши, а другая половина, по привычке, косилась на Лену Башкатову, и было ясно, почему. Вот уж про кого надо было говорить – «и эта туда же», так это про неё. Туда же у неё было всё, и юбка, и кипенно-белая блузка в обтяжку, и причёска, а-ля Татьяна Доронина. Даже бусы, ярко-красные, словно брызги развивающихся над головой знамён, придавали её гордому лицу совершенно новое, взрослое выражение.

А та ещё и постриглась. Не Лена, Настя. Немного укоротила волосы и уложила их так, чтобы концы смотрели в одну сторону. Какое-то взрослое, волнующее каре. До чего же красивая, господи…

Я шёл, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять – каково это, жить без демонстраций и митингов, субботников и партсобраний? И не мог. Чем там люди вообще занимаются? Смотрят телевизор целыми днями? Говорят, все телепрограммы нашего телевидения специально записываются на Большой земле, и никто кроме нас никому не нужны. Да и нам они мы, честно говоря, не нужны. Смотрим мы их одним глазком, чтобы вечер занять.