Сеня, жми на тормоза!

– Это исключительно совпадение, Антон, и ты исключительно не видел, ― в голосе Аллы проскользнуло раздражение.

– Да ладно вам, нормально написал человек! ― в разговор вступила коллега редакторши. ― Конечно, тот, кому выпало счастье видеть спектакль Эфроса, не забудет его никогда.

– И особенно, кто не видел, ― из Аллы вырвался язвительный смешок. ― Тань, молодой человек еще не родился ко времени Эфроса.

– В тексте год рождения не указан. Должно быть, смотрел видео. Эх, коллеги, посадить бы вас на месяцок на редактуру текстов, что к нам со всей России приходят.

– А вообще удобно: проснулся утром и опа, я ― театральный критик! ― к дискуссии присоединилась упитанная блондинка средних лет; изначально ей природа нарисовала добродушное лицо мультяшного пони и даже в своём негодовании она оставалась забавно-трогательной. ― Вот думаю, проснусь завтра и объявлю себя… журналистом SevMedia, например. Ну и ладно, что я плохо пишу, мне самомнение позволяет!

– Уважаемая, прошу прощения, а вы кем работаете? ― Антон достаточно громко задал вопрос упитанной даме, чтобы привлечь внимание остальных.

– Я, уважаемый, работаю администратором ТЮЗа, ― ответила блондинка, поджав губы.

– Может вы мне тогда ответите, почему хвалебные статьи не вызывают такого негодования? Ведь мега-критиканов и графоманов в городе достаточно. Давайте тогда справедливости ради проанализируем остальные похожие статьи, их стиль и профессионализм.

– Антон, согласна, хвалебных не надо, но элементарная этика должна присутствовать, я об этом, ― устало произнесла Алла.

– Каждый может и вполне имеет право высказать своё мнение, ― стараясь оставаться вежливой, процедила администраторша. ― Но о чувстве такта никто не должен забывать. Есть обычная человеческая воспитанность и этика. Вот это лично меня и зацепило. Не больше. А понравился спектакль и кому что показалось… Знаете, нас рассудит зритель. Если будет полный зал, значит у нас всё получилось. Нужно просто уважать и любить людей, бережно относиться к ним. И неважно на сцене они творят или едут с тобой в маршрутке. Поверьте, это дорого стоит.

– Про бережное отношение я согласен, ― кивнул Антон. ― Но ещё раз повторюсь, ничего мега бестактного я в этой рецензии не увидел. Можете меня закидать камнями.

– Товарищи, а позвольте, теперь вмешается так называемый «критик», ― из глубины комнаты прозвучал громкий и решительный голос Арсения, он не спеша вышел к присутствующим. ― Когда я отправлял статью на публикацию, то предполагал, что моя рецензия вызовет определенный резонанс, но, конечно, не в таких масштабах. Друзья, скажу честно, удивили. Начну с того, что я сам себя критиком никогда не позиционировал. Уже не знаю, кто первый пустил эту утку, да это уже и не важно. Правда несколько иная ― я просто пишу о театральных постановках, высказываю своё личное мнение, которое никак не претендует на истину в последней инстанции. Если оно кому-то не нравится, ну уж извините. Почему, интересно, такой резонанс не вызывали мои другие рецензии, где я почти всё одобрял? Стоило мне только в первый раз с чем-то не согласиться, высказать своё мнение, которое кому-то может не понравится ― и понеслось… Простите, но где тут бестактность? В том, что я провёл сравнение с другой постановкой? Что я прямо написал, что в Краснове не увидел Тартюфа? Да, не увидел. И что? Я не имею права об этом написать? Укажите мне конкретно тот абзац, где я кого-то оскорбил или небрежно написал о спектакле. По-моему, в итоге, я всё вывел в позитивное русло. Нет, это просто удивительно…Впервые за свою журналистскую карьеру я посмел что-то осудить в спектакле и меня уже готовы распять.

– Арсений, хотите добрый совет? ― Антон с улыбкой посмотрел на Сеню. ― Никогда не оправдывайтесь.

– Арсений, я не видела спектакля и не читала других ваших рецензий, ― редактор театрального журнала обратила на Сеню испытующий взгляд, было видно, что Воскресенский ей откровенно неприятен, ― У меня нет каких-то особых поводов любить или не любить этот театр. Но как человек с высшим театральным образованием и приличным стажем работы этой сфере, сообщаю Вам, что Вы со своим личным мнением опозорились.

– Вот прямо опозорился? ― Антон решил взять у редакторши реванш, ― А скажите, пожалуйста, как человек с высшим театральным образованием и приличным стажем работы в этой сфере… Доводилось ли вам видеть спектакли, созданные людьми исключительно с высшим театральным образованием и восхваленные людьми с аналогичным образованием, которые смотреть невозможно?

– Молодой человек, послушайте, мне много чего доводилось видеть! ― редакторша уже не выдержала и перешла на повышенный тон. ― Я от вас только и слышу «театр обижен, театр не приемлет иного мнения». Это ваш контекст, я вне его. Понятно вам? И, находясь вне его, я открыто говорю, что статья непрофессиональная, некорректная. А с контекстом разбирайтесь сами. Он ваш.

– Удобно перевести дискуссию в поле «театр польщён – театр унижен», ― Аллу уже начало конкретно раздражать, что Антон так рьяно пытается оспорить то, что для неё свято и непоколебимо. ― Тем более, что упрекнуть конкретно наш театр в неадекватности к критике вряд ли кто сможет из участников дискуссии. Ну, за исключением некоторых. А ситуации бывали. И бывали разные. Когда я училась, усвоила простую формулу критики. Первое. Если явление не театрального порядка ― не писать о нём, на что бы оно не претендовало. Второе. Если мы говорим о театре, есть «нутряковое», а есть «публичное». О нутряковом я с удовольствием поговорю с коллегами. И третье. Публичное высказывание всегда имеет цель и неизвестную мне аудиторию. И здесь я вынуждена думать о том, «как наше слово отзовётся», что не исключает критических наблюдений, которые нуждаются в форме. И этому надо учиться. Иначе театр и спектакль ― как повод для самоупоения. Ну и моё предложение о журналистских посиделках остаётся в силе.

– О, Боже ты мой, Алла, да дело не в конкретном театре! ― уже терпение начал терять и Антон. ― Дело в тенденции обращать внимание на любые статьи, написанные о спектакле и каким-то образом на них реагировать! Критики делают свою работу, театр делает свою. При этом я ни разу не видел волну подобного ажиотажа вокруг какой-нибудь хвалебной статьи.

– Да, Антон, дело не в конкретном театре, а именно в конкретной статье, ― казалось, что ещё немного и Алла сорвётся на крик. ― Это раз. Уверена, что мы с Арсением друг друга поняли. Это два. Делать свою работу надо как работу. Это три. Если ты чего-то не видел, то это не значит, что этого нет. Это четыре.

– А статья ни хвалебная и ни ругательная, ― в разговор вступила прима театра, возрастная дама с пронизывающим, но добрым и каким-то человечным взглядом. ― Она неприятная в своём снисходительном тоне. И здесь речь идёт не о конкретном спектакле в конкретном театре. Дело в сравнении провинциалов со столичными. Зачем? Конечно, Арсений не ставил задачу обидеть, просто высказал свои мысли. Но творческие люди ― народ рефлексирующий. У персонажа «ни капли обаяния» в исполнении … артиста. Ну нельзя так. Алла об этом. О тонкости.

– Инна Андреевна, я вас понимаю, ― Антон слегка приглушил свой воинствующий настрой. ― Но я считаю, что никто не станет делать своё дело по-другому или играть как-то иначе под влиянием той или иной статьи. У журналиста свой путь, а у артиста ― свой. И ему должно быть глубоко плевать, нравится его игра или нет и с кем его сравнили. Это всё равно ничего не изменит. Любая рецензия ― хорошая ли плохая ― не сможет по мановению волшебной палочки сделать театр лучше или другим. Не нравится статья, не этично написана ― ёе надо просто игнорировать. Кому интересно, тот придёт, посмотрит и составит своё мнение, не зависимо от статей в местных СМИ.

– Вы совершенно правы, сравнение ничего не изменит, ― актриса одарила Антона тёплой улыбкой. ― Но далеко не у каждого есть толстая броня. Это же тоже нужно учитывать. Алла по-матерински отреагировала, защищая «своё дитя» от сравнения с другими. И всё не так драматично, как мне кажется. Вопрос шире: созидательно или разрушительно.

– Уважаемые коллеги, ― Алла вязла слово и было видно, что дискуссия её порядком утомила. ―Ещё раз хочу подчеркнуть. Речь не о критике, её допустимости или недопустимости. О нашем театре или каком-либо другом. Речь об этике. Ни о чем больше. Не считаю уместными ни публикации, ни дискуссию на уровне «ты не Вертинская, а ты не Смоктуновский». Вот о чём я. Содержания в статье нет, эмоции нет. Есть форма. И она груба. Арсений не может пожаловаться на то, что его способности и дар не оценены театрами, их двери и заодно уши для него открыты. Публичная реакция на публичное выступление, думаю, ясна. Если театры стремятся и работают на достойном профессиональном уровне, думаю, театры так же достойны уважительной и профессиональной работы журналистов. Если что, то я не обиделась. Прошу и других не обижаться. ― Ильинская многозначительно посмотрела на Арсения.

– Да никто не обижается, просто… как-то всё это странно, ― задумчиво заключил Антон.

– Да что вам странно, я не пойму? ― не выдержала редакторша, направив на Антона негодующий взгляд. ― Вы вообще кто? Здесь собрались профессионалы в области театра, причём с многолетним стажем работы. А как вы относитесь к театру, я пока что-то не очень поняла.

– Отношусь прекрасно, ― Антон непринуждённо улыбнулся. ― А если вы о моей профессиональной квалификации, то ничего сверхъестественного. Я обычный зритель. Зритель, который иногда читает рецензии в местной прессе перед тем, как пойти на спектакль. И этот зритель любит и ценит театр не меньше вашего.

– Коллеги, извините, забыла представить. ― Алла тяжело выдохнула и растерянно отвела взгляд в сторону. ― Это мой младший брат. Очень захотел принять участие в нашей дискуссии.

***

Даня закончил читать комментарии и вернул телефон Воскресенсокму.

– Ну как вам? ― Сеня внимательно смотрел на Волкова. ― Прикольно, да? Считают, если они опытнее и умнее, то имеют полное право так поступать с людьми, не вписывающихся в их картину мира? Кем они вообще возомнили?

– Даже не знаю, ― Даня выглядел растерянным. ― Тут так всё сложно. С одной стороны, они отстаивали то, во что искренне верили. Но нужно учитывать и вашу правду. Она тоже имеет право на существование.

– Ну, хоть на этом спасибо, ― разочарованно бросил Сеня.

– Нет, Арсений, вы, ради Бога, не поймите меня неправильно, ― Даня поспешил успокоить Воскресенского. ― То, что Алла спровоцировала это обсуждение, зная, что у вас ещё недостаточно опыта и вы намеренно не хотели никого обидеть, это конечно неправильно. Рецензия абсолютно беззлобная. Да, вы позволили себе несколько некорректных высказываний. Те же самые мысли можно было сформулировать немного по-другому и ничего бы этого не случилось. Я согласен, нельзя в самом начале пути обрезать человеку крылья за пару совершенно невинных оплошностей. Но тут другой момент. Статья была опубликована на самом читаемом ресурсе в Крыму и Севастополе. Если бы вы разместили текст на своей личной странице, уверен, такого бы резонанса не было.

– Что-то мне подсказывает, что всё было бы точно так же, ― Сеня тяжело вздохнул и сел на подоконник. ― Вы не знаете Аллу. На любое нелестное слово в адрес спектакля, которому она пишет оды, у неё какая-то нездоровая реакция. Я видел, какие она баталии устраивала на своей странице со всеми несогласными. И не только на своей.

– Понять её правду, конечно, тоже интересно. Я думаю, у всего этого есть какой-то бэкграунд и я его узнаю. А что касается вашей истории, то… Мне кажется, у вас всё еще сложнее. Прийти на серьёзное мероприятие в нетрезвом виде и устроить там скандал, выместить всю свою злость на коллективе театра, особенно на завлите… Ну, для меня это что-то за гранью. Арсений, у этого должна быть какая-то причина и мне кажется, её корни уходят далеко в прошлое. Поправьте меня, если я не прав.

– Даниил, буду с вами честен, я уже окончательно запутался в своей жизни, ― Воскресенский обратил на Волкова болезненный взгляд. ― Как в прошлом, так и в настоящем, и совершенно не ясно, что ждёт меня в будущем. Распутайте этот клубок. Я вам доверяю.

Даня уже вернулся домой уже под вечер. Его мама, Елена Александровна, ждала сына на кухне. Ужин уже давно остыл. Услышав, как открывается дверь, женщина понеслась в коридор.

– Сына, ну ты чего так долго? Я уже несколько раз грела.

– Мам, прости, на работе задержался, ― ответил Даня, поцеловав мать.

– Доведёшь ты себя своей работой, ― Елена Александровна суетилась вокруг сына, ― Давай сумку. Кстати, у тебя уже скоро должен быть отпуск?

– Мамуль, не до отпуска сейчас. Нужно написать один очень важный материал. Пока с этим не разберусь, никакого отпуска.

– Ты ж мой работяга. Ладно, давай мой руки. Сейчас разогрею тебе котлеты с макаронами.

Даня вошёл на кухню и рухнул на табуретку.

– Устал? Тяжёлый день был? ― Елена Александровна поставила перед сыном тарелку и дала приборы. ― Давай, кушай, Данюш. Успел сегодня пообедать?

– Да так, в городе перехватил, ― Даня начал с аппетитом жевать котлету.

– Ну, сколько раз я тебе говорила, прекрати ты покупать всякую дрянь в этих шаурмичных. Мама же так вкусно готовит, ― женщина потрепала Даню по голове. ― Когда уже подстрижёшься? Зарос весь.

– Да, мам, с твоей кухней ни один ресторан не сравниться, это точно. Да подстригусь, подстригусь. Сейчас просто реально не до этого. Собираю материал для одной статьи о… парне, неплохом парне, но который по глупости наломал столько дров, что теперь даже непонятно как всё это разгрести.

– Ничего себе. А что за парень?

– Арсений Воскресенский. Он вёл раздел культуры в SevMedia.

– Подожди, это… Это он писал все статьи о фестивалях, рецензии на спектакли…? И вот эту ещё рубрику… Господи, как же она называлась. А! «Куда пойти в Севастополе». Обзоры культурных мероприятий на выходные. Это он писал?

– Да, это всё его авторство.

– А что случилось? Почему он ушёл оттуда? Я с удовольствием все его статьи читала. Так хорошо пишет. Ну прям видно, талантливый парень.

– Если бы я знал. ― Даня медленно накалывал макароны на вилку. ― Там всё очень сложно. Он просто… очень устал. Устал, сорвался и натворил глупостей. И я очень хочу выяснить, что его к этому привело. Мне кажется, у него очень интересная история. И как раз идеально подходит для нашей рубрики «Профили». Есть у меня такое ощущение, что она для многих сможет стать весьма поучительной.

– Бедный парень. Дай Бог, чтобы у него всё наладилось.

– Я тоже этого очень хочу. Сделаю всё, что в моих силах.

– А что там… с Артёмом? ― голос Елены Александровны стал серьёзным. ― Пытался с ним поговорить? Ты вроде хотел.

Даня положил вилку и заметно помрачнел.

– Пытался. Около недели назад. Бесполезно. Он меня ненавидит и знать не хочет. Как и его мать. Они с Валентиной Дмитриевной сидели во дворе. Я подошёл, хотел поговорить и… в общем, меня прогнали. Меня никогда не простят, мам. И я себя не прощу. В той аварии виноват я. Я отвлёкся, не справился с управлением и… Поломал жизнь человеку.

– Сынок…, ― Елена Александровна положила ладонь на руку сына, ― Не надо винить себя. Я понимаю, это страшная трагедия для всех нас. Но уже прошло полтора года с того дня. Надо просто…попытаться жить дальше.

– Мам, как? ― Даня слегка повысил голос и громко положил вилку. ― Из-за меня погибли люди. Погибла его семья. Оксана и их маленькая дочурка, совсем ещё крошка. Их не вернуть! А знаешь, как он их любил? Он так был счастлив… Это же я их познакомил. Тёмка всю жизнь был такой застенчивый, весь в себе, боялся подойти к девушке познакомиться. А увидел её… и всё. Влюбился без памяти. Помню их свадьбу. Для него в тот день никого не существовало ― ни друзей, ни родственников. Весь вечер от неё не отходил. Она для него была просто каким-то божеством. Когда Оксана забеременела, Тёмыч среди ночи прибежал ко мне с бутылкой коньяка. Я таким счастливым его никогда не видел. А когда узнал, что Оксана родила ему девочку, он как ненормальный бегал по аудитории, кричал, плакал от радости, чуть защиту диплома не сорвал. И я… я всё это у него отнял. Отнял его жизнь.

Елена Александровна протёрла салфеткой увлажнившиеся глаза.

– Сыночек, очень тебя прошу… Не кори себя. Это просто… трагическое стечение обстоятельств. Всё… всё как-нибудь наладится.

– Ничего уже не наладиться. Ладно, мамуль, пойду немного поработаю. Спасибо тебе огромное, всё очень вкусно.

– Не за что, сынок. ― Елена Александровна проводила Даню печальным взглядом. ― Не засиживайся допоздна.

Волков зашёл в свою комнату и, закрыв за собой дверь, упал спиной на диван. Полежав так какое-то время в своих мыслях, он резко встал и включил ноутбук. Пока система загружалась, Даня быстро переоделся в домашнее. Бросил взгляд на турник. Подпрыгнул и пока висел, всматривался в фото на стене. А там ― недавнее прошлое, но казалось, с того дня прошли десятки лет. Он со своим лучшим другой Тёмкой сразу после вручения дипломов. Стоят в обнимку. Такие счастливые. Особенно Тёма. Он к тому времени уже стал отцом. Даня очень любил эту фотографию. Столько в ней было тепла, жизни, шальной молодости. А теперь автора этого фото нет в живых. Оксаны больше нет. Нет их дочурки Арианы. И их дружбы с Тёмой больше нет и, вероятно, никогда не будет. Осталась только боль с одной стороны и ненависть ― с другой.

Пальцы заскользили по перекладине и Даня с криком рухнул на пол. Отдышавшись, он поднял красное вспотевшее лицо и ещё раз посмотрел на фото. Глаза наполнились слезами.

– Тёмочка, прости меня, прости, родной, ― тихо произнёс Даниил, ― мне очень тебя не хватает.

Сев к ноутбуку, Волков открыл соцсети. На автомате полистал ленту и уже было хотел закрыть вкладку, но задумался на секунду и набрал в строке поиска пользователей «Арсений Воскресенский». Соцсеть выдала сразу несколько человек. Своего нового знакомого Даня сразу узнал. Он стоял в кожаной куртке на фоне горной местности, заложив руки в карманы джинс и задумчиво смотрел в даль. «Интересный он всё-таки, что-то есть в нём», ― отметил про себя Даня. Начал листать его страницу и почти сразу увидел пост со стихами:

Сколько б рассветов ни кануло в вечность,

В каких бы нарядах ни вертелась Земля,

Я как туманный сентябрьский вечер,

И в пору такую ты вспомнишь меня?

Я мечусь среди сотен миров и галактик,

Из тамбура взором цепляя поля,

Но волна, что на берег пустынный накатит,

Хотя бы на миг, да напомнит меня.

Одни говорят – навсегда растворился,

Другие им вторят – исчез без следа.

То ли в лесах тёплым ливнем пролился,

То ли где-то в горах застыл коркою льда.

Летний шторм потопил моё старое судно,

Ни меня, ни обломков теперь не найти.

Прошёл старый мир. Как грипп, как простуда.

Гонимый ветрами, я вечно в пути…

© Арсений Воскресенский

«Ничего себе, какие красивые стихи», ― Даня был до того поражён, что произнёс свою мысль вслух. Он ещё несколько раз перечитал стихотворение и уже хотел поставить лайк, но остановил себя. «Этот пост достоин бесконечного количества лайков, но тогда он увидит, что я шарюсь по его странице. Наверное не очень вежливо так вторгаться в личное пространство после первого дня знакомства».

Даня продолжил листать страницу и тут его внимание привлёк пост с четырьмя ссылками на «Заметки» во «Вконтакте». Публикация сопровождалась словами «По волнам моих воспоминаний». «О, по-моему, это именно то, что мне нужно», ― Волков искренне обрадовался находке. В этот момент в дверном проёме его комнаты показалось изящное грациозное создание с ярким пятнистым окрасом. Даня отвлёкся от компьютера и с улыбкой поприветствовал животное.

– Фэнси, моя красавица, иди сюда.

Замяукав, кошка заспешила к хозяину и прыгнула на колени.

– Хочешь свою вкусняшку? ― Даниил открыл ящик стола и из небольшой металлической коробочки из под леденцов зачерпнул маленькую горстку лакомства. ― На, держи. Ну-ка, Фэнси, давай посмотрим, что там у нас Арсений пишет про свою жизнь.

Даня открыл первую ссылку и погрузился в чтение.

«На журфак я поступил в 2007 году. Но не от огромного желания быть в гуще событий и людей, а от безысходности. Всю жизнь мнил себя литератором и сценаристом. И вроде ещё жить не начинал, а госпожа Невезение уже примостила на мне свои жирные ягодицы: ВГИК ― в Москве, Литинститут Горького ― в Москве. В Севастополе выучиться на те специальности, о которых мечтал, не представлялось возможным. А мама с бабушкой даже и подумать боялись, что своё чадо можно отпустить куда-то дальше продуктового.

Журфак в севастопольском филиале МГУ тогда казался более-менее сносной альтернативой: складывать слова в предложения умею, и весьма неплохо. Ну и чёрт с ним, что трясутся коленки, когда подхожу к незнакомому человеку, чёрт с ним, что из-за неправильного прикуса во рту такая каша, что собеседник вообще вряд ли поймёт, что я от него хочу. А о таком страшном словосочетании как «летняя практика» я даже думать не хотел. Это тебе не рассказы в лицейскую газету писать. Вооружившись блокнотом, ручкой и диктофоном, нужно бегать по городу, людей выслушивать, вопросы им всякие задавать и ещё попытаться как-то грамотно обработать весь массив собранной информации. Жуть какая…

Помню, со своей первой практики на 1 курсе, случившейся по личной инициативе (в какой-то момент себя переборол), я позорно сбежал. Газета называлась «Вечерний Севастополь». Мне туда помогла устроиться выпускница нашего журфака ― бойкая девушка с огнём в глазах, до одури преданная своей профессии. Я с ней познакомился на абитуриентской практике во “Флаге Родины”.

Первое редакторское задание ― и первая неудача. Уже не помню о чём был материал, но по-моему какая-то история, связанная с детским домом. Руководство потребовало текст статьи согласовать с ними. И вот слова директрисы врезались в память самым беспощадным образом. Эта довольно пожилая и откровенно побитая жизнью дама посмотрела на меня как на коровий навоз и произнесла: “Нам не понравилась ваша статья. Давайте мы сами всё напишем как надо и вам позвоним”. Я молча вышел на улицу. В горле стоял ком, в глазах стало резать от подступающих слёз. Доплёлся до ближайшей пивной и завис там до вечера. В редакции “Вечернего Севастополя” я несколько дней не появлялся. Моя знакомая из “Флажка” меня потом бомбила сообщениями. “Солнышко, а ты страх не потерял случайно? Это вообще-то серьёзная организация. Чтоб завтра был в редакции!”. Что-то в таком роде.

На следующее утро я нашкодившим щенком приплёлся в “Вечерний Севастополь”. Непростой разговор с редактором уже не вспомню, но всё сводилось к тому, что я не могу работать в информационном жанре и мне бы рецензии на фильмы писать, что ли… Редактор посмотрел на меня с ухмылкой и сказал, что я ошибся профессией. На этом моя первая летняя практика закончилась.

В тот вечер я долго вглядывался в звёздное небо, словно там можно было высмотреть ответ на главный вопрос: “А дальше то что делать?”. В какой-то момент казалось, что эти космические тела, до которых миллиарды световых лет, не дальше от тебя, чем потолок в твоей комнате. Протянешь руку и, чувствуя приятный холод, растеребишь эти галактические осколки, для которых ты не более, чем вспышка в пространстве вечности. И так хочется свою “вечность” прожить счастливо. Но тебе только 18. И ты об этой жизни ещё ничего не знаешь. Впереди много знаний, которые вряд ли сделают тебя счастливым.

В 18 я это чётко осознал. И писательство стало для меня массивной книгой длинною в жизнь, где на каждой странице я мог выписывать свою боль. А журналистика ― лишь небольшим эпизодом в ней. Я знал, что рано или поздно он завершится. С такими мыслями после случившегося фиаско я стоял под звёздным потолком своей личной вселенной, с такими мыслями я начинал второй курс журфака севастопольского филиала МГУ».

Закончив чтение, Даня откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел перед собой. «Что же произошло с твоей жизнью, Арсений Воскрсенский? ― произнёс он вслух. ― В какой момент ты свернул не туда?»