Конституционализм как правовое основание социальной солидарности. Монография

Усиление механической солидарности проявилось в повсеместном возникновении политических партий и иных влиятельных организаций, создаваемых в защиту интересов тех или иных слоев населения (например, профсоюзов), а также целых государств, абсолютизировавших те или иные идеи механистической солидарности: классовой, национальной, расовой. С другой стороны, осознание людьми невозможности сохранить свою собственную свободу, обретенную в условиях индустриального общества, реализовать свои интересы, обеспечить свою безопасность, пренебрегая интересами других людей, привело к активизации органической солидарности. Как верно заметил профессор М. А. Краснов, равноправие, естественный неотчуждаемый характер прав человека, личная автономия, человеческое достоинство – идеи, владевшие ранее умами лишь узкого круга лиц – после буржуазных революций стали достоянием массового сознания. При этом исторический феномен и парадокс состоял в том, что, добиваясь своих эгоистических целей, буржуазия продвигала в общественное сознание и социальную практику принципы, оказавшиеся полезными для всего общества80, активизировавшие его развитие и укрепившие его солидарность.

К сожалению, значимость индивидуализма и отмеченное историческое смещение акцентов в его содержании остались незамеченными значительной частью представителей современной российской общественной мысли. Индивидуализм у нас по-прежнему зачастую оценивается как эгоизм и противопоставляется российским традициям коллективизма и соборности81 – в то время как, например, в германской правовой традиции борьба личности за свои права понимается как шаг на пути к «справедливому обществу», когда «один борется за всех»82.

Разумеется, эволюцию понимания свободы западной правовой мыслью и практикой во многом обусловили исторические обстоятельства, а именно опасности пренебрежения ею со всей очевидностью показал гипертрофированный индивидуализм раннеиндустриального «дикого» рынка, а также войны, активизировавшиеся очередной раз и усилившие свои разрушительные последствия именно с наступлением капитализма с его технической мощью, повлекшей появление оружия массового уничтожения: особенно чудовищные последствия отрицания органической солидарности продемонстрировала Вторая мировая война; впоследствии же активизации социальной солидарности потребовала глобализация.

Действительно, гипертрофированное понимание свободы, т. е. ее трактовка без учета всех возможных последствий как неразумного пользования ею теми, кто в силах это делать, так и невозможности обретения такой свободы некоторыми слоями населения ввиду различных причин – все это создало новые опасности самому существованию свободы, более того, поставило под угрозу выживание общества, члены которого из эгоистических устремлений могли истребить друг друга. Такими угрозами свободе и обществу стали различные социальные конфликты, вызванные разделением населения на сильных и слабых: в зависимости от имущественного и социального положения, религиозных и иных убеждений, национальной принадлежности, способностей, темперамента, интеллекта, иных факторов, влияющих на социальную адаптацию. В этих условиях наблюдается тенденция как к механической солидарности (классовой, национальной, что проявилось в возникновении социалистических и фашистских государств), так и к солидарности органической (социальное государство, межгосударственное сотрудничество).

Тенденция к росту органической социальной солидарности заметно усилилась после Второй мировой войны, которая со всей очевидностью показала, как опасны не только отсутствие социальной солидарности в разобщенном обществе, но и увлечение солидарностью идентичности, в ущерб солидарности, основанной на различиях, т. е. как опасно дружить «против кого-либо».

Наконец, огромное приращение идей и проявлений социальной солидарности, равно как и опасностей, исходящих из ее отсутствия или недостатка, а также конституционных и законодательных норм, направленных на содействие ее достижению юридическими средствами, наблюдается по мере продвижения общества к постиндустриальному периоду своего развития. Это объясняется тем, что в постиндустриальном обществе под воздействием различных причин (информатизация, активизация миграции населения, углубление международного разделения труда и т. д.) колоссально возросли и возможности, и необходимость взаимодействий (как реальных, так и виртуальных) людей, поэтому такие взаимодействия стали значительно более масштабными и многообразными (хотя, возможно, более поверхностными и менее стабильными в каждом конкретном случае). Причем взаимодействовать и сосуществовать рядом приходится нередко людям разной культурной идентичности, что создает новую опасность социальных конфликтов. Это один из важнейших факторов, делающий социальную солидарность объективной необходимостью, поскольку без нее общество обречено на самоистребление. Есть и другие факторы. Это, например, глобальные проблемы современности, которые невозможно решить без объединения усилий всего мирового сообщества. Как видно, к альтруизму человека толкает стремление обеспечить свою безопасность и сохранить возможно большую часть своей свободы. Насущная необходимость социальной солидарности позволяет утверждать, что она представляет собой ключ к выживанию современного общества83.

Вместе с необходимостью в современном обществе возрастают и объективные возможности усиления социальной солидарности. Они выражаются в увеличении в развитых обществах удельного веса среднего класса, в уменьшении накала классовой борьбы, в возрастании числа смешанных браков, в унификации быта и традиций различных народов, доминировании в мировом пространстве (прежде всего – киберпространстве) одного языка, распространении и повышении уровня образования, которое по общему правилу гуманизирует сознание.

Указанные объективные и субъективные факторы обусловливают то, что в постиндустриальном обществе впервые появились возможности и необходимость выхода социальной солидарности за пределы лишь отдельных общностей (государств, классов, национальных и религиозных общностей) и приобретения ею всеобщего характера и общемировых масштабов. Основной идеей постиндустриального общества, на наш взгляд, должна стать именно идея органической социальной солидарности, при которой каждый должен стремиться понять и принять других людей и их ценности, а отказ от социальной солидарности должен стать исключением, а не правилом. Социальная солидарность становится «философским камнем», парадигмой новой эпохи.

Что же касается развития и соотношения государственно-организованной и естественной социальной солидарности, то в принципе они имели место на всех этапах развития человечества: проявления того и другого типа социальной солидарности можно найти и в Древнем мире, и в Средние века, и в Новое, а также Новейшее время.

В новой и новейшей истории Европы и большинства стран мира в развитии идеи социальной солидарности наметилось тяготение к социальному (а в ряде стран к его крайнему проявлению – социалистическому) государству. В США же несколько доминирует естественный либеральный тип социальной солидарности, что проявляется в концептуальном отсутствии у населения социальных прав, более скромных размерах социальных программ государства, зато в большей степени развития частной благотворительности.

Однако в целом в настоящее время в большинстве государств доминирует третий, промежуточный тип социальной солидарности. При этом большинство современных стран, в том числе европейские, явно (в большей или меньшей степени) имеют склонность к доминированию социального государства, а США, Соединенное Королевство – солидарного общества. Для социалистических же стран характерна чисто этатистская модель солидарности.

Представляется, что «государственно-побуждаемый» тип социальной солидарности – это важная находка на пути развития данного принципа. Причем это не только вынужденная мера современных государств, которым по различным причинам стало затруднительно справляться с нагрузкой на бюджет, создаваемой социальными расходами, но и в целом вполне оправданный ход, позволяющий сочетать лучшие черты социального государства и либеральной модели социальной солидарности. Нашей стране следует присмотреться к современному зарубежному опыту «государственно-побуждаемой» социальной солидарности. Вместе с тем следует усилить пропаганду естественной солидарности и, разумеется, не отказываться от идеи социального государства. Иными словами, все три модели должны разумно сочетаться. Следует отметить, что конституционные основания для такого сочетания имеются. Так, в соответствии со ст. 39 Конституции РФ 1993 г. не только гарантируются государственные пенсии и социальные пособия, но и поощряются добровольное социальное страхование, создание дополнительных форм социального обеспечения и благотворительность. Согласно ст. 41 Конституции в РФ должны приниматься меры не только по развитию государственной и муниципальной, но и частной систем здравоохранения, а также поощряться деятельность, способствующая укреплению здоровья человека, развитию физической культуры и спорта, экологическому и санитарно-эпидемиологическому благополучию.

Исследование различных типов социальной солидарности, их соотношения друг с другом и с индивидуализмом неизбежно ставит вопросы о разумных масштабах такого соотношения в современном обществе, а также о сущем их соотношении в различных странах. Ответ на него должен быть найден с учетом того, что и индивидуализм, и солидарность – как механистическая, так и органическая – имеют ценность для обеспечения целостности, равновесия, стабильности и прогресса общества. Все они по-разному способствуют эффективности социума в смысле создания условий для наиболее гармоничного развития в нем личности. Представляется, что в западной цивилизации, где в настоящее время доминирует органический тип социальной солидарности при признании очень высокой значимости интересов, свободы, достоинства отдельной личности, солидарность имеет более глубокий, осмысленный и разносторонний характер. Она тем и важна и надежна, что в основе своей имеет взаимоуважение членов общества, признание за каждым из них права на индивидуальность, а значит, психологические и идеологические гарантии того, что более сильный субъект из чувства социальной солидарности не станет подавлять более слабого, в частности обеспечивает преграды подавлению личности государством или иными властными структурами и превращение солидарности в ту ширму, под прикрытием которой та или иная социальная структура проводит свои, а отнюдь не общие интересы.

Однако определенные опасения вызывает некоторый недостаток в западном обществе механической солидарности – прежде всего национальной. Национальная и религиозная толерантность, основанная на органической солидарности, создает в настоящее время некоторую угрозу самому существованию западной цивилизации под напором экспансии исламских и иных ценностей восточной цивилизации, осуществляемой их активными приверженцами-иммигрантами в западные страны и обусловленной их острым чувством механической солидарности друг с другом в стремлении к самоутверждению и сохранению культурной идентичности. Такое стремление вызвано, в свою очередь, множеством факторов, в частности сильным религиозным чувством; укорененностью чувства механической национальной и религиозной солидарности, сформировавшегося у них в рамках традиционного общества, выходцами из которого они являются; психологическими потребностями компенсировать осознание своего низкого социального статуса в новом обществе и смягчить комплекс вины перед родиной, которую они покинули. Угрозы недостатка механической национальной солидарности титульных наций в сочетании с ее весьма высоким уровнем среди иммигрантов – выходцев из менее благополучных стран осознаются в западном мире. Именно в этом заключается суть высказываний ряда западных лидеров о провале попытки построения мультикультурного обшества, а также принятия законодательных мер против яркой демонстрации в европейских христианских странах символов иной религиозной идентичности, играющих значительную роль в сплочении своих приверженцев (запрет строительства минаретов в Швейцарии, установленный референдумом в 2009 г., а также ношения хиджабов в общественных местах в Бельгии в 2010 г. и во Франции в 2011 г.).

При этом в недемократических странах, в которых свобода, личность и достоинство человека высоко не ценятся, коллективизм и солидарность имеют во многом поверхностный характер, являясь нередко прикрытием для проведения идей и интересов политической элиты и бюрократии. В политической сфере это проявляется, в частности, в высоком уровне коррупции в соответствующих государствах, фальсификациях выборов, отсутствии гласности, уничтожении политической и идеологической оппозиции. Это свидетельствует о пренебрежительном отношении элиты к своим согражданам и недоверии к ним, что несовместимо с подлинной солидарностью. Граждане, впрочем, отвечают элите тем же: нередко уклоняются от уплаты налогов, не интересуются выборами и политической жизнью страны. На уровне же горизонтальных связей между согражданами отсутствие глубокой солидарности во многих странах с неукоренившимися демократическими традициями проявляется в нередких случаях обмана в бизнесе, в высоком уровне преступности, скромных масштабах волонтерских, благотворительных и иных некоммерческих организаций, действующих как в интересах своих членов, так и в интересах других.

Сплоченность же в таких обществах заметно повышается перед лицом врага, что весьма активно эксплуатируется политической элитой, создающей образ врага в лице окружающего внешнего мира (прежде всего – благополучного западного) и предлагающей сплотиться для противостояния ему вокруг этой самой элиты, чтобы эффективно враждебному миру противостоять. Нередко это служит опять же благовидным предлогом для усиления диктаторской власти. Яркий пример тому дают времена сталинской диктатуры, когда требования классовой сплоченности вуалировали расправы с оппозицией и создание режима беспрекословного подчинения власти. В соответствующих государствах действует, как правило, репрессивное и жесткое законодательство, тоже малосовместимое с социальной солидарностью.

Как видно, в современных западной и восточной цивилизациях принцип социальной солидарности имеет различные основания и проявления. Если в западных странах солидарность социально-психологически базируется на уважении человеческого достоинства и безусловной ценности каждой личности, а потому – толерантности и плюралистичности, то в восточных такую базу образуют мотивы выживания и образ врага. Представляется, что основания западной модели социальной солидарности делают ее более прочной, глубокой и богатой по содержанию, чем солидарность восточной модели, – вопреки укоренившемуся мнению о том, что западное общество является индивидуалистичным, а восточное коллективистским.

При этом замешанная на индивидуализме солидарность способствует не только более мирному, свободному и стабильному существованию социума, но и в наибольшей степени обеспечивает его прогресс. Весьма убедительно по данному поводу высказывался Ф. Гизо. Анализируя историю древних цивилизаций, он видел главную причину их застоя и гибели в их единстве вокруг одной силы или идеи. Источник же жизнеспособности и прогресса европейской цивилизации, как полагал Гизо, заключается в признании и постоянной конкуренции различных сил и идей, которые «вынуждены волей-неволей существовать совместно и примиряться путем компромисса. <…> В этом именно бесконечном разнообразии форм, идей, начал, в их соперничестве, в их стремлении к известному единству, к идеалу… в этом и состоит мировой процесс»84.

Что же касается России, то ни солидарное общество, ни солидарное государство в нашей стране построить пока не удалось. О причинах и проявлениях дефицита солидарности в российском обществе и государстве речь уже шла. Возможно, еще раз стоит подчеркнуть, что ее катастрофически не хватает на всех уровнях нашей жизни. Даже в рамках самой малой социальной группы – семьи – солидарность существенно ослаблена, о чем свидетельствует прежде всего значительное количество детей, которых оставили родители, а также системный кризис семьи, наблюдаемый в нашей стране в последние десятилетия. По данным Общественного совета Федерального центрального округа, Россия занимает первое место в мире по количеству брошенных детей. В нашей стране каждый 38-й ребенок живет в государственных учреждениях, в патронатных семьях или у опекунов. В России в детских домах находятся более 750 000 детей-сирот, большая часть – при живых родителях. Количество ежегодных отказов от детей составляет в России 10–11 тыс.85

Низкой степенью солидарности характеризуются и горизонтальные отношения среднего уровня. Это проявляется в слабой влиятельности и весьма скромных масштабах функционирования некоммерческих организаций и мирных организованных общественных акций, создаваемых как для защиты своих собственных интересов, так и для оказания помощи другим: гражданское общество в России слабо из-за недостаточно высокого уровня жизни и ее обустроенности, а также отсутствия традиции самоорганизации и инициативности населения, привыкшего к тому, что им управляют сверху носители мифических общих интересов. При этом многовековая историческая традиция державного солидаризма, резко усилившаяся при советской власти, при которой групповые корпоративные интересы считались «шкурными», а их отстаивание господствующей моралью воспринималось как «низость», привело к парадоксальному эффекту: не только к вытеснению инициативности, но и к тому, что среди населения России доля «жестких» эгоистов значительно выше, чем в Европе. Согласно European Social Survey 2006/2007 гг., среди населения России почти каждый второй – «жесткий» эгоист, тогда как в Европе таких лишь около четверти. Такой эгоизм проявляется в экономике – в том, что ради материального успеха некоторые сограждане с внедрением в нашей стране рыночных начал пренебрегли солидарностью86. Из жесткого эгоизма проистекает и несклонность россиян к кооперации с другими людьми в решении своих проблем и оказания помощи другим. Иначе говоря, наша психология в основном мечется между крайностями: «только я» и «вся страна», а промежуточной умеренности – «мы – коллеги, партнеры» – и проистекающей из нее корпоративной солидарности почти нет87. Еще меньше для российского общества характерна солидарность, основанная на различиях и толерантности. Все это создает неблагоприятный фон для развития различных мирных инициатив «снизу», формирующих реальное гражданское общество и подлинную социальную солидарность в нашей стране.

Наконец, вертикальные связи в России, т. е. отношения между политической элитой и бюрократией, с одной стороны, и гражданами – с другой, тоже нельзя назвать солидарными. Об этом, как уже отмечалось, свидетельствуют недоверие большинства избирателей институту выборов власти вообще, широкий размах коррупции, а также бездушие российского чиновничества (волокита, грубость, формализм), нередко фигурирующее в социологических опросах в качестве одного из важнейших факторов, из-за которого Россия в мире выглядит малопривлекательной для проживания и пребывания страной88. Представляется, что одной из главных причин низкого уровня социальной солидарности является, на что уже было обращено внимание выше, историческое отсутствие школы индивидуализма. По справедливому замечанию профессора Б. А. Страшуна, «мы как общество… не выработали психологию не вольных, а именно свободных людей, которые рассчитывают в достижении жизненных благ, прежде всего, не на государство, начальников, работодателей, а на себя, умеют уважать других и не допускают неуважительного отношения к себе, стремятся к справедливому порядку»89.

Итак, общество развивается по пути нарастания социальной солидарности. Разумеется, данный принцип, как, впрочем, и любой другой принцип, не следует абсолютизировать, тем более искусственно и чрезмерно ускорять его укоренение в обществе. Необоснованное преувеличение масштабов солидарности таит ряд опасностей. Это порождаемая механической солидарностью ксенофобия, питающая различные социальные конфликты; использование международной (органической) солидарности как предлога для свержения законных правительств и установления господства более сильных государств над более слабыми; укрепление тоталитарных режимов, прикрывающихся общими интересами; угрозы выживанию титульных наций развитых государств в результате проявления односторонней солидарности мультикультурализма по отношению к иммигрантам; иждивенчество населения, злоупотребляющего социальным вспомоществованием как проявлением солидарности общества.

Поэтому разработка теории социальной солидарности, соответствующей идеологии, механизмов реализации данного принципа, его пределов – важнейшая задача всех общественных наук и социальной практики, в том числе – права, появление которого в качестве социального регулятора явилось очень важной вехой на пути развития в обществе солидарности. При этом в принципе в обеспечении и эволюции принципа солидарности определенную роль играют все правовые отрасли. Однако особую значимость для реализации сущности и обогащения содержания солидарности имеет конституционное право.

1.2. Роль конституционного права в реализации социальной солидарности

Солидарность и концепции конституционализма

Чрезвычайно важным элементом содержания социальной солидарности и, пожалуй, наиболее трудно разрешаемой проблемой ее укоренения в обществе является обеспечение солидарности сильных со слабыми, создание механизмов ограничений силы. Эту колоссальную по сложности и важности задачу правовыми и идеологическими средствами исторически стала призвана решить конституция. Именно данным обстоятельством прежде всего определяется огромная роль конституционализма в обеспечении и развитии в обществе солидарности. Решение данной проблемы осуществляется в рамках конституционализма путем создания юридических механизмов против злоупотребления властью.

Праву как социальному регулятору вообще принадлежит видная роль в обеспечении социальной солидарности. На это обращал внимание целый ряд теоретиков права. Так, дореволюционный российский ученый-правовед В. И. Сергеевич (1832–1911) подчеркивал, что только «древнейшее право» существовало как право сильного и бесправие слабого90. Постепенно и медленно с гуманизацией общественного сознания и развитием цивилизации данное начало права преодолевается. По мнению выдающегося голландского юриста, социолога и государственного деятеля Г. Гроция (1583–1645), право, как и государство, возникает из «общежительной природы человека». В самой природе человека, как существа общежительного, полагал Гроций, лежит зародыш нравственных стремлений91.

Комментируя мысль Г. Гроция, П. И. Новгородцев писал: «…общежительная склонность человека влечет его неудержимо, помимо всяких других потребностей и выгод, к общению с себе подобными; а в этом общении и заключается основание права. Нельзя говорить, будто бы все живые существа, в том числе и человек, стремятся только к своей пользе; напротив, не только в человеке, но и в животных можно открыть прирожденный инстинкт, воздерживающий их от вреда животным одной с ними породы. Переводя эти утверждения на язык современной этики, мы можем сказать, что, по мнению Гроция, человеку прирождены альтруистические инстинкты, которые являются основой естественной справедливости. В этом именно смысле он называет человеческую природу матерью естественного права. Но он обозначает и точнее то специальное свойство человеческой природы, тот особый нравственный задаток, который является основой естественного права. Этот задаток есть стремление к общежитию (appetitus societatis), и притом не к какому бы то ни было общежитию, а к спокойному и разумному»92. Охрана общежития, соответствующего человеческому разуму, – таковы истинный источник и задача права.

Еще более определенно роль права в обеспечении социальной солидарности подчеркивал известный русский историк, юрист, социолог и общественный деятель М. М. Ковалевский (1851–1916). По его мнению, право и государство вытекают из одного источника, преследуют одну задачу и отвечают одной и той же потребности – человеческой солидарности93: человечество изобрело право, чтобы обеспечить совместное существование людей путем усиления солидарности в их взаимоотношениях.

Правда, в развитии права наблюдались и контртенденции. Это его использование в интересах экономически господствующих классов и иных группировок (партийных, чиновничьих, олигархических и т. п.), овладевающих механизмами власти. Однако во все времена право и государство вынуждены заниматься и решением «общих дел». В настоящее время тенденция к использованию права в общих интересах нарастает, что имеет множество проявлений, главными из которых являются широкое использование консенсуса в правовом регулировании и стремление избежать принуждения в правовом регулировании большинства сфер общественных отношений. «В доказательство… достаточно привести лишь несколько показательных примеров, таких как гуманизация уголовного наказания, защита прав меньшинств, создание саморегулирующихся институтов. Системный характер данной тенденции в равной степени затрагивает как материальное, так и процессуальное право в целом, так и отдельные механизмы и институты принятия решений. Редкий правовой институт современности может позволить себе «роскошь» самостоятельного разрешения проблемы без участия и учета мнения всего многообразия заинтересованных сторон. Учет различных интересов, консультации, переговоры, сближение позиций давно стали нормой. В такой системе идеальным результатом работы становится консенсус»94.