Силки на лунных кроликов
- -
- 100%
- +
Наталья Кирилловна понимала. Она глубоко вздохнула и провела пальцами по щеке, словно всё еще надеялась найти правильный ответ. Правильного ответа не было. Только отчаяние.
– Но мы же загубим ее здесь.
– А что нам делать? Отправить ее в Гарвард?
Не было ответа.
Наталья выбежала из кабинета, слезы душили ее. Несправедливость. Боль.
Она испытывала к этой девочке противоречивые чувства, странные чувства. Эта девочка… Было в ней что-то отталкивающее, но при этом такое родное. Все ее представления о мире, которыми она жила до этого, разбились. Она, Алиса, могла бы быть обычным ребенком, ходить в детский сад, слушать сказки про Колобка и Дюймовочку. Ходить в школу, учиться складывать руки, носить форму, выслушивать крики учителей. Но ничего этого в ее жизни не было. Она словно с другой планеты. И к ней хотелось прикоснуться. Будто ты отыскал древний артефакт. И, касаясь его, чувствуешь его вибрацию.
Она другая…
И ты другая…
Наталья видела, как смотрели на Алису. Порою, встречая ее в коридорах, люди отступали, делали шаг в сторону, как будто девочка могла чем-то заразить. Заразить запахом места, в котором провела столько времени не по своей воле. Точно она была грязная.
Тебя обходят так же.
Да. Она и вправду видела в девочке саму себя. Вот, почему ее так тянуло к ней. Мешковатая байка, штаны на два размера больше. Ей восемнадцать, и ее не существует в этом мире. Она живет в другом.
Ее мать всегда опаздывала. Как будто не хотела забирать свою дочь. Как будто мечтала оставить ее здесь навсегда. Девочка ласкала клавиши фортепьяно в актовом зале. Шли минуты. Минуты превращались в часы.
Ты когда-нибудь плачешь, Алиса?..
Она никогда не видела слез на щеках девочки.
Алиса остановила мелодию и подняла кисти рук над клавишами, как будто время на мгновение остановилось. И Наталья подхватила руку девочки, желая ощутить тепло. Но руки были холодными, ледяными.
– Пусть она не приедет, – сказала Алиса, глядя перед собой.
– Почему? Скажи, почему?
Наталья села перед Алисой на корточки так, чтобы быть ниже. Она положила свои ладони ей на коленки и почувствовала, какими они были острыми. Девочка не дернулась, не отстранилась. Только сглотнула слюну, как будто слова застревали у нее в горле.
– Потому что в том доме ко мне приходит ведьма.
– Какая ведьма? Расскажи.
– Вы всё равно не поверите, – ее руки, такие нежные и музыкальные ранее, начали сжиматься в кулаки, превращаясь в камни.
Нет. Только не ярость.
– Я верю тебе. Каждому твоему слову.
Кулаки разжались.
– Она живет в этом доме, – девочка прикоснулась к царапинам на шее. – Ходит неслышно днем. Иногда исчезает. Но потом ночью она появляется. Почти всегда появляется. И делает мне больно. Кричит. И никто не может мне помочь. И, кажется, она делает плохо отцу.
– Это твоя мать, да?
Молчание. Сильно сжатые губы.
– Они сунули меня в… тиски, в утробу и не давали дышать.
Руки девочки теперь разжались, как будто вся накопившаяся ярость разом выходила.
– Кто они? Кто, Алиса? Кто делал это?
– Они. Эти люди. Они кричали на меня и говорили, что я должна родиться. Я не могла дышать. Мне было плохо. Они сломали мне ребро.
– А ведьма? Ведьма там была?
Алиса резко повернула голову к Наталье и пристально посмотрела на нее. В глазах читалось отчаяние и страх.
– Да! Да!
– Они пытались так вылечить тебя, Алиса?
– Да. Я должна была родиться, но я не могла. Я плохая.
– Нет! – Наталья схватила Алису и сильно сжала в объятиях. – Никогда так не говори, слышишь? Ты не плохая, ты ни в чем не виновата, слышишь? Понимаешь? То, что они делали, – неправильно. Плохие они.
Руки девочки вдруг обрели твердость и обняли учительницу. Плечи затряслись. Она готова плакать. Готова.
– Пусть она не приедет, – снова прошептала Алиса. И от этого было только хуже. Ведь она всё равно приедет.
Ведьма, оставляющая следы на шее.
– Постой, – сказала Наталья и достала смартфон из сумочки. – Я сфотографирую.
– Нет! – запротестовала Алиса. – Мы не хотим!
Мы… Кто это – мы?
– Так надо, Алиса. Иначе плохих людей не накажут.
– Мой папа тоже плохой, да?
Наталья застыла. Разве на этот вопрос был правильный ответ?
– Иногда очень трудно понять. Порою самые плохие вещи становятся для нас спасением, а порой наоборот. То, что преподносится, как добро, оказывается самым страшным злом.
– И как понять?
Наталья пожала плечами. И вдруг сказала то, что сама хотела бы услышать.
– Слушай свое сердце.
Да, она была бы рада, если бы хоть кто-то сказал ей то же. Чаще всего люди говорят другим то, что хотели бы услышать в ответ.
Дверь в актовый зал хлопнула, эхо раздалось в пустом пространстве. Это была директор.
– Наталья Кирилловна, к девочке приехали, вы можете быть свободны.
В глазах Алисы застыла мольба.
Не отпускай меня. Не отпускай.
– Я помогу тебе, – произнесла Наталья одними только губами, чтобы слова не разлетелись в этом пустующем пространстве, не растворились в бесконечности.
Когда девочка вышла из актового зала, директор резко схватила Наталью за руку.
– Наташа, – прошептала она. – Не лезь туда, куда не просят.
Пререкаться с директором – всё равно, что перерезать себе горло тупым ножом. Но учитель промолчала, не подняв взгляда, вышла вслед за Алисой. Наблюдала, как та, сгорбившись, села в машину. Ее мать, с виду ухоженная статная женщина, села за руль с видом, как будто на заднем сидении у нее была мокрая вонючая псина.
Ведьма.
3.
Как только майор услышал о внезапном звонке Алисы, тут же сел в машину и помчался в Гомель. Превышал скорость, один раз едва не слетел в кювет, но всё обошлось. Спокойно. Нужно было беречь сердце, чтобы оно не остановилось раньше времени.
Мальчик в пузыре. Она говорила про мальчика в пузыре.
Несколько раз перед выездом он порывался набрать номер Катерины. Но всякий раз что-то невидимое останавливало его. Нет. Он должен просто сесть в машину. Без предупреждения. По дороге Павел заехал в торговый центр, купил книг, мягких игрушек и сладостей.
Всё это время он думал о сыне. Много раз хотел расстаться со своей гордостью, порвать с ней, как с грязной шлюхой, с которой так долго ложился в постель каждую ночь, просыпался каждое утро. И всякий раз трусил, как щенок под дождем.
Но сейчас было не самое подходящее время, чтобы бояться. Он должен увидеть Алису. Должен увидеть «мальчика из пузыря» собственными глазами.
Подъезжая к белому дому с опустевшим садом, его руки затряслись. Эту дрожь он никак не мог унять. Странно, столько лет он видел много мерзких вещей. Но этот дом…
Алиса услышала звук знакомого мотора, когда машина еще ехала по центральной улице.
Не может этого быть! Не может быть!
Она выбежала, как обычный маленький ребенок, ожидающий любимую маму с работы. Мама, конечно же, принесет подарки и поцелует в носик. Черный минивэн припарковался у забора.
– Только не это, – послышался голос Катерины. Она собирала мусор в пакеты и складывала их аккуратно, чтобы вынести. – Какого черта ему здесь понадобилось?
– Майор, – прошептала Алиса.
– Стой здесь, поняла?
Катерина схватила девочку за плечо, и прикосновение это обожгло до самых костей.
– Нет!
Алиса вырвалась и побежала босиком по дорожке, в коротких замызганных штанах. Снег растаял, оставив под ногами лишь месиво грязи. Холодный ветер пронизывал, но ей было жарко. Очень жарко.
Водительская дверь отворилась, и из нее вышел высокий плотный мужчина. Мешки под глазами выдавали бессонные ночи, а седины на голове стало еще больше. Но она узнала его, узнала. Бросилась к нему, сжала в объятиях, как будто всегда могла так сделать. Маленький нерасчёсанный котенок с грязными ногами.
– Ты босая, Алиса, – произнес майор, но не с укором, а так мягко, будто речь шла о пролитом кофе.
Алиса открыла глаза, отстранилась и дернула за ручку задней двери. Дверь открылась, и Алиса быстро прошмыгнула на заднее сиденье. Захлопнула за собой дверь. Катерина бежала. На ходу она решала: выдавать ли ей улыбку, или наброситься на майора с кулаками. Решила остановиться на чем-то среднем.
– Здравствуйте, Павел. Почему вы не предупредили, что приедете?
– Не хотел вас тревожить.
– Какие-нибудь новости? – она не сводила глаз с девочки, сидевшей в чужой машине. – Нашли его?
– Пока нет, но работаем, не покладая рук.
– Конечно, – она ехидно улыбнулась. Она знала, как могут они работать, не покладая рук. Будут перекапывать огороды, только бы найти труп там, где хочется. – Алиса, вылезь из машины! Что ты там делаешь?
– Пусть сидит, – запротестовал майор. – Я бы хотел пообщаться с ней.
Лицо Катерины вдруг преобразилось, стало тусклым и недоверчивым.
– О чем?
Майор пристально посмотрел в глаза женщины так, как умел это делать. Она не выдержала и опустила взгляд.
– Хорошо, – сказала она. – Только недолго. Ей нужно делать уроки. Она ведь теперь ходит в школу, вы знали?
– Да. В класс для отстающих.
Катерина усмехнулась.
– Но так ведь она у нас не гений.
Развернулась и ушла прочь.
Он сел за руль и завел мотор, на ходу решая, куда ехать.
– Кушать хочешь? – спросил майор.
– Да, – немного подумав, ответила Алиса.
Она и правда хотела есть. Сейчас очень хотела.
Он доехал до соседней деревни и свернул на колею, ведущую в лес. Такой путь здесь проделывали грибники и сборщики ягод. Колея вывозила к небольшой поляне, откуда расходились тропинки. Это ноги грибников их протоптали. И хоть вокруг была грязь и немного подтаявшего снега, машина легко справилась. Они остановились в солнечном пятне. Мотор затих. Март стучался в их окна.
Павел достал из пакета термос с горячим чаем, пирожные, печенье и бутерброды. Алиса схватила кружку и впилась губами в чай. Воспоминания, такие далекие. Жизнь в норе казалась ближе, чем жизнь в доме майора. Память стирает страх, боль, рождение…
Перерождение…
– Ты больше не боишься света? – спросил Павел.
Девочка отрицательно покачала головой. Не боится. Теперь есть много других вещей, которых она боялась.
Жуя кокосовое пирожное, она открыла рот, чтобы задать самый важный вопрос:
– Вы нашли папу?
Папу. Теперь, когда у нее есть отец, она всё равно считает папой того…
– Нет, Алиса. Но мы найдем. Расскажи мне о школе. Расскажи о доме, о… мальчике из пузыря.
Лицо Алисы помрачнело.
– Вы ведь заберете меня к себе, да? Вы же поэтому приехали?
Подбородок предательски задрожал.
– Я бы хотел, но не могу.
Павел опустил голову, но девочка, сидевшая на пассажирском сиденье, смотрела в упор. Немного чая выплеснулось под ноги.
– Почему никогда нельзя делать, что хочешь? Я хочу читать, но не могу! Я хочу рисовать, но не могу! Я хочу… Хочу… – ее голос, такой твердый и жесткий, теперь дрогнул, как сломанная ветка на ветру. – Хочу дружить.
– Всё будет, Алиса. Потерпи.
– Терпеть? – знает ли он, о чем говорит. – Я не могу больше. Скажите мне, чего я жду?
Я хочу кричать: они сломали меня! Все эти люди! Они сели на меня сверху!
Снова вопрос, на который не было ответа. Все чего-то ждут. Пятницы, утра, завтрашнего дня. Но ничего этого не существует. Завтра никогда не наступает. Ты всегда открываешь глаза и смотришь в «сегодня». Завтра никогда не наступит.
Алиса рассказала о докторах, об учителях, о других детях. Она была бабочкой, попавшей из террариума в банку. Но так никогда не узнавшей, что такое свобода. Он верил каждому ее слову. Может, мир, в котором она провела двенадцать лет и был адом, но он, Павел, точно знал одно: никто не научил ее лгать. Царапины на шее и следы на спине. Он сжимал руки в кулаки и кусал собственный язык, чтобы не закричать от отчаяния.
Лучше бы ты осталась в плену…
Внезапная мысль. Странная мысль. Жестокая мысль.
Лицо Алисы вдруг стало напряженным, ее глаза округлились, она обернулась.
– Ты слышал? – спросила девочка.
Он ничего не слышал. То ли оттого, что был поглощён мыслями, то ли потому, что здесь не было слышно никаких звуков.
– Что?
Они оба затихли, прислушиваясь к окружающему пространству. Не было пения птиц или шагов. Порой одинокая ворона могла прокричать, недовольно взмыв в небо.
И снова этот вой. Она слышала его. Крик, раздирающий душу, от которого мурашки бежали по бледной коже. Снова она встрепенулась.
– Вот. Разве ты не слышал?
Но Павел не слышал. Острый слух, которым обладала девочка, просидевшая в кроличьей норе так много лет, был недоступен другим.
– А что, если я… Если я и правда сумасшедшая?.. Они говорят, что я безумна.
Майор закрыл глаза. Он мог бы просидеть так целую вечность. Вот, что было самое сложное. Ты думаешь: «Ах, какая бедняжка! Она так долго не видела солнечного света! Она долго прожила в плену с психопатом! И как только она выдержала?». Но нет. Только теперь он осознал всю боль этого мира. И самое страшное было осознать, что не она жила в плену, а вся эта жизнь и есть плен. Плен лжи, плен лицемерия, плен обманчивых масок, которые вынуждены люди носить. Плен общественных законов, в конце концов. Не потому ли он неосознанно тормозил дело похитителя? Ведь он вынужден будет чужой рукой «вздернуть» его на рее. А это значит, убить Алису. Убить всё то, что сделало ее такой.
И что сейчас он должен ей сказать? Как объяснить, что весь окружающий мир – просто огромная ложь? И ты живи с этим. И все будут говорить тебе, какая ты несчастная, как много ты упустила в этой жизни! Как много ты упустила предательства, сорванных поцелуев, несчастной любви! Как много ты упустила лживых фраз и лести!
– Я вытащу тебя, слышишь? – он прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке. Она не отстранилась. – Обещаю. Только потерпи.
И обещания в этом мире так же лживы, как и сам мир. И твои не исключение.
Алиса, словно завороженная смотрела на майора и вспоминала папу. Он тоже многое обещал. Но ничего не сказала. Она всё еще прислушивалась к истошному воплю, крику, разрывавшему сердце. Боль таилась в нем. Такая глубокая, такая темная.
Майор показал девочке, как позвать на помощь, если его не будет рядом. Когда его не будет рядом. И она запомнила. До мельчайших подробностей.
Они тронулись обратно, когда уже начало темнеть. Сумерки уходящего февраля наступали незаметно, но быстро. Павел отвел девочку в дом, наблюдая за тем, как ее босые ноги скрываются в темноте коридора. Что-то неуютное было во всем этом доме, во всем этом пейзаже. Ему не хотелось находиться здесь.
Я вытащу тебя, слышишь?..
Он вдруг мысленно представил, как ее маленькое хрупкое тело лежит в овраге, объятое запахом разложения, сладким запахом смерти. Майор попытался сбросить с себя это видение. Женщина, натянув на себя лживую улыбку, ждала, когда же он сядет в свою машину и исчезнет навсегда.
– Вы всё еще не верите, что это ваша дочь? – спросил он.
Она нахмурилась, явно не ожидая продолжать этот вечер в разговорах. Пальцы ее невольно прикоснулись к ямочке под горлом. Явный признак волнения.
– Это не ваше дело. Делайте свою работу.
Кулаки заныли. Он мысленно схватил эту суку и прижал к стене.
Если хоть один волосок упадет с ее головы, сука! Хоть один!
Но то было только в его воображении. На деле же он просто пристально смотрел на нее, не сводя глаз.
Еще не время. Нельзя. Нет.
– Берегите ее.
Вот всё, что он мог сказать Катерине. Пока что всё.
Глава 24.
Стать человеком
1.
В овраге было холодно, и она засыпала. И в этой полудреме ей виделся силуэт женщины. Силуэт был скрыт в тени. Иной раз любой человек живет и мыслит, но вдруг образы всплывают из ниоткуда. И человек, лишенный в этот момент права выбора – думать или не думать о прошлом – вынужден поддаться магии воспоминаний.
Силуэт этот выходил из тени. И вот уже появилась улыбка. Как у Чеширского кота. Широкая, но искренняя.
– Мама, – прошептала Алиса в полузабытье.
Здесь было хорошо. Спокойно. Холод отступал. Но вдруг кто-то коснулся ее щеки!
Девочка подскочила. Она пыталась развеять образы, когда увидела папу, склонившегося над ней. Не было никакой мамы. У нее вовсе никогда не было никакой мамы.
– Пойдем домой, дочка, – сказал он. Должно быть, это всего лишь сон.
Алиса попыталась проморгаться, прийти в себя, но сон не уходил. Значит, это была реальность.
Она привстала на локтях. Темнота уже накрыла мир своим сладким одеялом вечного сна.
– Нет, – произнесла она неуверенно.
Да! Да!
Папа склонил голову. Она вдруг вспомнила, как ударила его, и пламя стыда резко загорелось в груди.
– Я не буду тебя уговаривать, – сказал он тихо. – Если хочешь остаться здесь, то оставайся. Только позволь мне помочь тебе.
Она промолчала.
– Тебе нужна еда, вода, одежда. Тебе нужно где-то жить. Давай я отвезу тебя туда, где ты можешь жить?
А как же моя болезнь? Как же солнце?
Они сидели молча некоторое время.
– Я хочу домой, – тихо произнесла девочка.
Папа покачал головой.
– Подумай хорошо. Может, тебе и правда будет лучше здесь?
– Нет! Я хочу домой!
Улыбка Чеширского кота растворяется в сумраке. Его больше нет.
Она села на заднее сиденье.
– Пригнись, – сказал папа.
Зачем? Зачем пригибаться, если солнце не может сейчас сжечь меня? Что ты скрываешь?
Она откинула голову на сиденье, чтобы видеть больше остывающего неба. Зазевавшийся мальчишка лет четырнадцати катил вдоль дороги велосипед. Наверное, думает, как объяснить родителям столь позднее возвращение домой. Он бездумно посмотрел на медленно проехавшую машину, сверкнувшую фарами. Глаза его остановились на темном маленьком человеке на заднем сиденье. И какая-то тревога вдруг вспыхнула в его потаенном, неосознанном. Он на секунду остановился, помедлил. И снова мысли о разъяренной матери заполонили всю его голову. Он никогда больше не вспомнит о черном седане, в котором ехала пленница.
Пленница же думала о велосипеде. Она не могла мечтать о таком. О том, чтобы крутить педали и нестись навстречу южному ветру, срывающему остатки грустных мыслей. Она больше никогда не сбежит. Теперь она научится принимать всё так, как есть. Мир такой – и точка! Просто смирись с этим. Не нужно больше мечтать о Питере Пене. Никто не прилетит. Просто закрывай глаза и дыши.
– Тебе было больно? – спросила она робко, глядя на затылок папы.
– Нет, – ответил он коротко.
Лгал. Почему он лгал? И как долго он это делал? Всё ложь. Стены норы – ложь, отражение в зеркале – ложь, книги – ложь.
Мальчик с велосипедом – правда. Настоящая, неподдельная. Правда, которую нельзя удержать в маленьком вонючем погребе.
2.
Теперь она молчала. Много и натужно, храня в себе злость и обиду. Иногда она смеялась, пытаясь так раздвинуть стены. Сломать цепи.
В погребе появилась плесень. Весна, лето, осень, зима, снова весна… Картинки на стене сменяли одна другую, пока Алиса не попросила больше не вешать их. Она вообще больше не хотела знать о том, как живет внешний мир. У нее больше не было ночных вылазок, не было звездного неба. Плесень разрасталась. Маленькие черные точки расходились от дальнего угла, всё больше напоминая черное ночное небо. Словно живое дышащее существо.
Ты убиваешь всё живое. Фиалки засохли. Кошка умерла. Ты, как солнце, убиваешь всё живое.
Иногда становилось трудно дышать. По ночам сильный кашель мучил ее легкие. И каждое утро она надеялась, что этот день станет последним. Снова надеялась.
В тот день, когда, как она думала, ей исполнилось двенадцать, папа снова принес торт и шарики. А подарком было красивое платье с кружевами. Как у принцессы. Голубое, как будто облако, которое она рисовала себе в воображении. И платье это вызвало в ней вспышку гнева.
– Спасибо, папа, – сказала она и отвернулась, продолжив читать.
– Не хочешь кусочек торта, дочка? Твой любимый.
– Оставь меня в покое! – закричала она изо всех сил израненными легкими. – Оставь меня в покое!
Она поднялась с места и сильно толкнула его в грудь. Профессор пошатнулся и упал. Он всё еще преподавал в университете и был специалистом высокого уровня. Но его здоровье ухудшилось. Зрение упало, мышцы стали слабыми. Бессонница усиливалась с каждым годом.
И теперь он был уверен в одном: когда почувствует себя совсем плохо, покончит с собой и с ней. Иногда по ночам он прокручивал в голове страшные картинки. Сперва нужно будет избавить от боли Алису. Но как? Задушить подушкой во сне? Нет, он видел в какой-то передаче, что задушить человека не так-то просто, как показывают это в фильмах.
Отравить? Но чем? Не существует яда, который можно просто выпить и уснуть, как в «Ромео и Джульетте».
Он фантазировал о романтичной смерти. Думал о том, как они вдвоем возьмутся за руки и сиганут с моста. Не будет больше бессонницы, мучений и мыслей. Хватит боли. Но девочка не сможет сделать этот шаг сама. А что, если ее подтолкнуть? Просто завязать глаза?
В этом мире много мостов, с которых можно было бы прыгнуть. Мосты не над реками, нет. Это слишком ненадежно. Мосты над дорогами – вот, что ему нужно.
Он возьмет Алису за руку и скажет, что хочет прогуляться с ней. Она, конечно, будет упираться, может, впадет в истерику, но всё равно поддастся. Как поддается его воле всегда. Девочка была смыслом его жизни. Всей его жизнью. Частью его тела, его души. Он не помнил и не хотел вспоминать жизнь до нее. той жизни просто не было. Прошлое испарилось, как утренняя роса на жарком солнце. До нее не было ничего. И после нее не будет ничего. Она и есть жизнь.
Но и без него никакой жизни у Алисы не будет. Она словно зародыш, а он – утроба. И без утробы зародыш не сможет дышать. Она стала слишком взрослой, слишком большой, слишком требовательной и строптивой. Она умеет решать сложные задачи, умеет манипулировать, умеет даже лгать. Оказывается, для того, чтобы стать «человеком» не обязательно стоять посреди толпы. Можно просто дышать одним кислородом с другим человеком. Всего с одним.
3.
По крайней мере, до этого момента, профессор был уверен, что незаменим. Но теперь он четко видел, как летит с моста, расправив плечи. Нет, они не смогут сделать из него посмешище.
Декан говорил что-то и говорил. Его губы шевелились, но слова как будто застревали в воздухе. Шум в ушах профессора нарастал всё сильнее, подобно смерчу, он засасывал в себя всё окружающее пространство.
– Вы меня увольняете?
Декан остановился и глубоко лицемерными удивленными глазами посмотрел на профессора.
– Нет, что вы! Пенсия – это же не увольнение, – мужчина рассмеялся.
Профессор сейчас пытался вспомнить, сколько деканов сменилось за всё время его работы в этом университете? И не мог. Слишком много лиц, слишком много имен. Память ускользала, как перезревший фрукт выскальзывает из кожуры.
Пенсия. Они называют это «пенсия».
– Нам сократили бюджет, вы же знаете, Лев Станиславович.
Услышав свое имя, профессор почему-то вздрогнул. Так бывает, когда твое имя кто-то произносит в толпе. Ты оборачиваешься, но ошибаешься. Твое имя принадлежит и кому-то другому.
Профессор встал, взял портмоне и вышел.
Этот день настал.
Лев Станиславович вернулся домой и, не включая свет, вошел в кухню. Налил воды из-под крана и осушил весь стакан. Голова раскалывалась, спину ломило. Нужно было зайти к Алисе. Но ему не хотелось сейчас.
Сейчас он должен сделать первый шаг. Он боялся: если увидит девочку – тут же передумает. Сомнения, как плесень, начнут разрастаться. Она ведь всё еще та малышка в желтом платьице на желтом велосипеде, разрисованном кроликами.
Профессор неосознанно развернулся в сторону заднего двора, хотя и не мог видеть сквозь стены. Но он знал: там, под кустами малины всё еще дремлет остов от велосипеда. И ждет, когда же его разбудят, словно память.
Он, как приговоренный к смерти преступник, подумал о том, что неплохо было бы поесть перед «казнью». Нет. Кусок в горло не лез. Да и какой в этом смысл?
Выбирай мост…
Сначала нужно оставить память о себе. Самую яркую память. Он столько лет проработал в этом университете. Кто-то из его первых студентов уже даже обзавелся внуками. Да, и его дочке было бы уже двадцать четыре. Может быть, он тоже нянчил бы внучку. Ее звали бы Алисой. И никак иначе.
Двенадцать лет. Долгих лет, но пролетевших, как пуля у виска. Что теперь делать с этим?