Великая эпидемия: сыпной тиф в России в первые годы советской власти

XIX в. был чрезвычайно богат холерными эпидемиями. Именно холеры русские крестьяне боялись больше всего. Древней родиной холеры считается Индия, и именно оттуда начинались холерные пандемии: их насчитывается пять в течение XIX в. Россия не оставалась в стороне. Около 12 тыс. солдат погибло от холеры во время русско-польской войны 1830–1831 гг., тысячи гибли во время Венгерской кампании 1848–1849 гг. Во время Крымской войны от холеры умирали как русские, так и французские солдаты. Обращаясь же к истории повседневности, важно заметить, что городская среда была отличной почвой для распространения холеры. В 1823-м, 1829-м, 1830-м, 1837-м, 1847-м, 1852-м, 1865-м, 1892-м – восемь раз холера вторгается в Россию. В начале XX в. она часто появляется в городах, где процветает разруха. Чаще всего зараза проникала в Центральную Россию с юга, через Астрахань, на эту специфику местности мы еще обратим внимание, когда будем рассматривать эпидемию сыпного тифа в этом городе. То, что было важно для холеры, станет благоприятным и для сыпняка: Астрахань с ее жарким климатом лежала на перекрестке торговых путей и транспортного потока, проходившего через Волгу. Исторически в Астрахани много людей занималось рыбной ловлей и жило около реки в плохих санитарных условиях. Именно поэтому холера каждый раз находила здесь подходящую почву. Много ли было жертв холеры в России? Самый надежный источник XIX в. в этом отношении – данные медицинского департамента Министерства внутренних дел. Если во время первой эпидемии 1823 г. жертв около 200 человек[6], то во время второй пандемии в 1830-е гг. холерой переболело около полумиллиона русских и умерло более 200 тыс. человек. Третья пандемия последних лет царствования Николая I совпала c Крымской войной и особенно была сильна в южных губерниях, в Одессе, Киеве, Севастополе. Великий врач Николай Иванович Пирогов помогал бороться с этой эпидемией, зафиксировав множество важнейших наблюдений, в дальнейшем способствовавших развитию эпидемиологии в этом направлении. Четвертая и пятая эпидемии также унесли сотни тысяч жителей. Средства от холеры в середине XIX в. не знали, поэтому старались сделать, что могли: выставляли заставы, организовывали карантины, закрывали все учреждения. Москвичи сидели по домам взаперти, трупы умерших вывозили за город и сбрасывали в яму, засыпая известью. Всего за XIX в. холерой переболело – по официальным сведениям – более 4738 тыс. жителей Российской империи, умерло – чуть менее 2 млн. Забегая вперед, отметим, что сыпной тиф менее чем за десятилетие забрал гораздо большее количество жизней.

Именно холера в XIX в. – символ народного страдания. Именно ее прежде всего боялись в городах. В конце XIX в. во всех городах медики периодически проверяли воду из местных водоемов на наличие холерных вибрионов. Холера в первые советские годы была во многих городах: Самаре, Астрахани, Ярославле. Но ее вспышки 1918–1919 гг. растворились в цифрах другой эпидемии[7].

Моры от «сибирской язвы» случались на Руси, согласно летописям, в 1050-м, 1158-м, 1284-м, 1308-м, 1393-м, 1444-м, 1448-м. Называемая «скотским падежом», сибирская язва считалась болезнью кожевенников, а слободы кожевенников были практически в любом древнерусском городе. Неслучайно ремесленники, специализировавшиеся на выделке кож, проживали компактно и часто довольно далеко от средневекового посада. В XVII–XVIII вв. экономический ущерб от сибирской язвы был настолько большим, что для решения проблемы было решено готовить специалистов-врачевателей домашнего скота, что стало точкой отсчета для создания системы подготовки ветеринаров. В XVIII в. «коновальские ученики» тренировались на заболевших лошадях в городских конюшнях, большинство падежей лошадей исследовалось, однако бактериологические знания находились еще на низком уровне, поэтому с болезнью не могли справиться очень долго. Сибирская язвы молниеносно поражала животных: например, за 10 дней в 1745 г. в трех волостях Владимирского уезда пало 2085 лошадей[8]. От людей заражались люди, вспышки сибирской язвы были подобны крупному пожару, так как болезнь развивалась очень быстро. В Сибирской губернии в середине XVIII в. она была зафиксирована среди солдат и довольно скоро возникает в столичном регионе. Эпизоотия (сибирская язва) в Петербурге была настолько сильна, что палый скот валялся на улицах города. Трупы животных рекомендовали закапывать подальше от поселений и дорог. В 1761 г. эпидемия сибирской язвы в столице повторилась, и от животных – при снятии с них шкуры – заражаются люди. Умершие люди валялись не только на городских улицах. Трупами был усеян весь тракт, ведущий к столице. В конце XVIII в. – новая волна эпидемии в Центральной России и в Сибири. Медики XVIII в. рекомендовали изолировать больных животных (но часто люди не успевали это сделать), а также усилить личную гигиену: чаще мыться в банях, не держать скот в избах (что было обычной практикой, особенно в холодное время года в северных губерниях). Сибирским крестьянам рекомендовалось использовать для вспашки земли быков вместо лошадей: было мнение, что быки менее восприимчивы к болезни. Сибирская язва и в XIX в. находила себе жертв. Например, в 1864 г. в европейской части России погибло около 90 тыс. животных и – по официальным данным – 667 человек, а в 1875 г. только в Сибири пало 100 лошадей. В конце XIX в. сибирской язвой заболевали, заражаясь от животных, около 15 тыс. человек ежегодно. С 1883 г. ввели вакцинацию животных, и их смертность пошла на спад, но случаи заболевания сибирской язвой были частыми даже в 1920-е гг. Бывают они и сейчас.

Проказа, или лепра, известная еще с древности, упоминаемая даже в Библии, столь часто пожиравшая Средневековую Европу (где создавались тысячи лепрозориев, проходили ритуальные похороны прокаженных), к счастью, не была в России широко распространена. Ее знали и, естественно, боялись в низовьях Волги – в Астрахани, куда она проникла из Крыма, отчего и получила название «крымская болезнь». В конце XVIII в. проказа наблюдалась среди донских казаков. Болезнь продолжалась около 7 лет и заканчивалась смертью. У зараженных темнело лицо, постепенно деформировались конечности и на коже появлялись уплотнения и язвы. Пальцы теряли чувствительность. В Крыму и на Урале для лечения проказы назначались ртуть и «кислая трава». Врачи в XVIII в. полагали, что проказа сочетается с сифилисом, так как усиливает в человеке влечение к «вожделению». Лепра была известна в Прибалтике, куда, вероятно, ее занесли рыцари в XII–XIII вв. из Европы, где была ее вспышка. В Риге и Ревеле создаются лепрозории. Ревельский лепрозорий, госпиталь Св. Иоанна, был расположен за городской стеной. С XIV в. существовал и рижский «госпиталь Св. Лазаря», также построенный за пределами города. В XIX в. в России были определенные проблемы с диагностированием проказы. Например, в романе Г. Шилина «Прокаженные»[9]описывается быт первого в России лепрозория, в связи с чем рассказывается о врачебной ошибке: врачи не диагностировали лепру, отчего погубили человека. «Человек повернул голову, и Зернов увидел обезображенное лицо, без носа, без одного глаза, без бровей, с темными отвисшими мочками. Он, взглянув на вошедших слезящимся глазом, неловко поднялся, держа молоток в руке, поклонился». Так описывает Г. Шилин человека, которому поставили неправильный диагноз и годами лечили от сифилиса. «Люди говорили, будто сифилис это. Ну и я тоже: ежели говорят – значит, верно». – «Что ж врачи-то говорили?» – «То же, что и люди». И только позже, когда у бедолаги отвалился нос, когда после отмирания нервных окончаний на руках пальцы пришлось ампутировать, диагноз был изменен другим врачом.

Малярия, или «болотная лихорадка», даже в начале XXI в. достигает огромного размаха: согласно доклада ВОЗ, от малярии в 2018 г. скончалось около 435 тыс. человек из более 200 млн заразившихся[10]. Эффективной вакцины от малярии до сих пор не изобретено. В истории России малярия вполне ярко проявила себя и унесла огромное количество жизней. О числах умерших от малярии говорить сложно, так как описания лихорадок в средневековых источниках не особенно отличалось друг от друга. Крестьяне считали, что 12 лихорадок – это 12 «иродовых дочерей», иродовых и простоволосых, которые ходят по белу свету и ищут себе жертв. «Трясовица» подкрадывается к кому-то, целует и уже не расстается с ним. Исследователи считают, что малярия была довольно распространенным заболеванием, но лихорадкой называли также целый ряд других болезней. Лечили их все огромным количеством народных средств: рвотным корнем, травами, имеющими слабительный эффект, чуть позже – чесноком, нашатырным спиртом и хиной. Выздоровление происходило далеко не всегда. Поворотный момент в истории малярии в России – это начало XVII в. Как только русские цари стали полностью политически контролировать Нижнее Поволжье и развивать торговлю на Среднем Востоке, ворота для малярии и иных заболеваний были открыты. В делах Аптекарского приказа XVII в. есть сведения об эпидемии малярии среди русских войск, причем малярию уже тогда называли «низовой болезнью», то есть пришедшей с Нижней Волги. Влажные южные земли, никогда не переживавшие настоящей снежной зимы, изобиловали мелкими водоемами и болотинами – любимыми местами обитания комаров – переносчиков малярии. От эпидемий малярии в XVIII в. страдала Новороссия по причине разливов Дона: после весеннего паводка оставалось много затопленных низин и озер с гнилой водой, где и размножались насекомые.

Как известно, малярийный комары существуют почти на всей территории России по сей день, но в регионах, где постоянны холодные снежные зимы, перенос комарами малярийной инфекции затруднителен. А вот Черноморское побережье, в том числе районы Сочи, Туапсе, Адлера, Анапы – исторически влажные и заболоченные, – никогда не стали бы популярным курортом, если бы не доктор Сергей Юрьевич Соколов – великий борец с малярией. С. Ю. Соколов начинал службу врачом во время Гражданской войны на Урале на стороне советской власти, и в эпоху сыпного тифа, как и многие медики, заразился сыпняком. В состоянии тяжелейшего сыпнотифозного бреда доктор Соколов был отправлен в Москву, где через некоторое время выздоровел и получил новое назначение – Черноморское побережье. Зная не понаслышке, что такое эпидемия, С. Ю. Соколов отлично понимал: чтобы превратить Черноморское побережье в массовый и безопасный курорт, необходимо прежде всего обезопасить его от эпидемических заболеваний. Именно Соколов настаивал на том, чтобы создать противомалярийные станции, осушить и нефтевать некоторые опасные болота и водоемы (нефтевание – это покрытие водоема тонким слоем нефти, чтобы убить личинок малярийных комаров), посадить больше платанов и эвкалиптов, способствующих осушению почв. Опыт борьбы с сыпным тифом великий врач перенес на малярию и достиг в этом больших успехов: миллионы людей отдыхают на Черном море, не думая о комарах. Как видим, в России научились бороться с малярией.

В России случались также эпидемии забытых сейчас болезней, о которых исследователи пишут не так часто. Тем не менее эти заболевания очень сильно влияли на людей, их роль в истории России нельзя игнорировать. Одной из таких, практически забытых эпидемий можно назвать эрготизм[11]. Само слово имеет французский корень ergot – спорынья. Употребляя в пищу ржаную муку, люди не обращали внимание, что в перемолотые зерна попадает спорынья – грибы, паразитирующие на некоторых злаковых культурах, алкалоиды которых опасны не только для человека, но и для животных. Выражение «отбросить копыта», к сожалению, не аллегория, это то, что в реальности происходило с животными: после отравления хлебом, содержавшем спорынью, у них буквально отваливались копыта, после чего животное погибало в муках. Человек, съевший хлеб со спорыньей, тяжело заболевал. У эрготизма выделяют два типа: гангренозный – омертвение конечностей, после чего у людей буквально отваливались руки и ноги (в средневековой Руси это называлось «Антониев огонь»), и конвульсивный – этот вид, как видно из названия, приводивший к мышечным спазмам-конвульсиям, часто отражался в источниках как «ведьмины корчи». Именно отравление спорыньей могло вызвать галлюцинации, которыми так известны Средние века: это и видения религиозного характера, и «пророчество» разных видов. Вполне вероятно, что знаменитые «проклятья ведьм», приводившие к отсутствию лактации у матерей и коров, – ни что иное, как отравление хлебом со спорыньей. Это тем более было актуально, так как и в Европе, и тем более в России, голод был частым, если не постоянном спутником. Общеизвестно, что история России часто пересекалась «гладом» и «мором», они шли рука об руку. В Европе картофель вытесняет хлеб как основную пищу раньше, чем в России, а потому «ведовство» как-то само исчезает: то ли из-за культивирования идей рационализма и просвещения, то ли оттого, что люди не едят хлеб в той мере, как прежде. В России именно рожь считалась основным хлебным злаком, ржаной хлеб считался более здоровым. Спорынья же вообще считалась признаком богатства. В. Даль указывает в словаре, например, такую поговорку: «Кто за хлеб-соль берет со странного (путешественника), у того спорыньи в доме не будет».

Последствия употребления спорыньи были чудовищны. Мы не можем назвать число жертв эрготизма (летописи дают цифры сожжения «вещих женок» и прочих казней, но по понятным причинам не могут отразить число жертв), однако ясно, что масштабы эпидемии огромны: врачи даже в конце XIX в. описывали «психиатрические эпидемии религиозного характера» в разных частях страны, причем иногда выступления, имеющие все признаки того, что люди находились в одурманенном состоянии, охватывали целые села. Некоторые исследователи напрямую связывают любовь крестьян к черному хлебу с агрессивностью русских людей в принципе: внезапные и бескомпромиссные бунты Средневековья, любовь «подраться», частые бытовые убийства происходили в России чаще, чем в Европе[12]. Как бы то ни было, это очень интересная тема для исследований.

В список «забытых болезней» Всемирная организация здравоохранения, к счастью, записала трахому, хотя «забыта» она была сравнительно недавно. В детской литературе 1920-х гг. среди персонажей встречаются ослепшие дети, пораженные трахомой. Осиротевшие и ослепшие малыши водят друг друга по сыпнотифозным вокзалам, прося подаяние. Случаи трахомы встречались в России даже после Великой Отечественной войны. Трахома, или «египетское воспаление», было занесено в Европу после похода армии Наполеона в Египет, после европейских войн Бонапарта распространилось среди солдат, военнопленных и прочих людей, контактировавших с ними. Хламидии в глазу приводили к страшному воспалению, жжению, видоизменению век и в дальнейшем – необратимой слепоте. До изобретения антибиотиков это было настоящим проклятием русских солдат: например, в русском войске после войны с Наполеоном было около 80 тыс. человек, навсегда потерявших зрение по причине трахомы. Позже, во время многочисленных военных кампаний в Крыму и русско-турецких войн, жертвы трахомы также исчислялись десятками тысяч. В Казанской губернии и Поволжье в конце XIX в. страшная эпидемия трахомы разразилась среди городских жителей. Антибиотики и тетрациклин, к счастью, практически уничтожили опасность повторения эпидемии.

Вот только некоторые эпидемические заболевания, которые уносили десятки и сотни тысяч жизней, а ведь не будем забывать огромное количество заболеваний, ставших причиной детской смертности: корь, скарлатина, дифтерит. Сифилис также нередко встречался (по разным источникам, им были заражены около 5 % населения Российской империи) и последствия его были трагическими. Все это, возможно, заслуживает отдельного исследования. Быть может, есть смысл пересмотреть некоторые сюжеты в истории России через призму эпидемии или страха перед ней?

Давайте посмотрим, каковы главные социальные последствия эпидемий.

Любая эпидемия постепенно переносилась в города и уничтожала главным образом городское население, в особенности людей пожилого возраста и детей, то есть тех, у кого иммунитет был слабее. Во все времена экономический ущерб был огромен: в городах прекращается ремесло и торговля, более того, после пандемии на некоторое время умирают торговые отношения между странами. Разрушаются семьи и социальная структура общества. Часто средневековую эпидемию сопровождал голод, а это усугубляло ситуацию. Умирали городские традиции, обычаи, праздники. Многие праздники, кстати, совершенно забывались после очередной волны эпидемий: апатия, вызванная трауром, приводила к отмене, а затем и забвению городских фестивалей. Искусство, за редким исключением, приходило в упадок, так как умирали ремесленники и мастера, строить и возводить здания было некому. Более того, некому было платить за создаваемые произведения искусства. Умирала городская мода, исчезало желание людей украшать одежду и дом. Монастыри, в Средние века являвшиеся центрами образования, в эпоху эпидемии – если им удавалось от нее уберечься – становились местами неустанной молитвы в ожидании апокалипсиса. Интересно, что и в конце XVI в., и в середине XVII в., когда в России эпидемии вспыхивают одна за другой, фрески и иконы во многих городах необычайно красочно изображают ад, адовы муки, демонов самых разных форм и цветов. Страх и предвкушение конца света – вот главные мотивы искусства эпохи эпидемии.

С XIX в. эпидемию воспринимали как временную катастрофу, пережидая ее: запершись в домах, городские жители не роптали, а просто подчинялись «судьбе», оплакивая своих знакомых и близких, если потеря случилась в их окружении. Однако – и это наиболее ярко видно в XIX в. – эпидемии способствовали изменению санитарного состояния городов. В городах строились бани, лучше убирались улицы. Очень положительно отразился указ Екатерины II вынести кладбища на окраины городов. Однако в XIX в. города увеличиваются так стремительно, что санитарное состояние не успевает за темпом роста: необходимо было время, чтобы разработать слаженную систему контроля санитарии в городе, построить больше больниц, развивать сеть медицинских учреждений.

Всему этому положила конец Первая мировая война и ее дитя – сыпняк.

Эпидемия сыпного тифа «обнулила» достижения предыдущих десятилетий. Она не стала вызовом для городской культуры, – напротив, она стала ее погребальной песней.

Русские города до тифа и после – это разные миры. Советские города после сыпняка – это города, которые развивались совершенно по иному пути: их новые концепции – это города-сады, рабочие поселки, чуть позже появлялись наукограды. Богатейшие прежде исторические центры – многочисленные улицы купеческих особняков в окружении самобытных храмов – превратились в удручающее коммунальное гетто. Средневековые посады многих некогда цветущих городов были практически не востребованы: никто не стремился там жить. Часто центральный городской район вовсе смещался в другое место: например, в Ярославле, сейчас входящем в список ЮНЕСКО, в советское время центральный район был перенесен с территории Кремля (Земляного города) к бывшей Романовской заставе, которая была фактически выездом из города XIX в., а позже стала дорогой к заводам. Там строится главный клуб для рабочих – «Гигант» и уже с середины 1920-х гг. появляются улицы одинаково безликих типовых домов для советских граждан.

Сыпняк забирал не только жизни людей. Для русских городов он был фатален.