Зачем ангелам тапочки
- -
- 100%
- +
– Ну пока, Шеменовна!
– Шпокойной ночи, Лякшандровна!
Спешили, чтобы успеть на любимый сериал – то ли «Богатые тоже скачут», то ли «Следствие ведет лаборант».
Надо ли говорить, что жена Тупикова любила своего супруга нежно и преданно. И даже не смотрела в сторону иных мужчин. Он же звал жену лапусей, носил на руках и собственноручно выносил ведро с мусором. «Ты такая хрупкая! Такая хрупкая! – приговаривал он, – Боюсь, тебя просквозит у помойки!»
Это была идеальная пара во всех отношениях.
Раз как-то супруги спускались по лестнице. Тупиков всегда поддерживал жену под локоток, а тут – надо ж случиться! – на лестнице оказался кот по кличке Муркин. Тупиков обожал котов. Он отвлекся на минуту, чтобы погладить кота, и в эту самую минуту жена его, поскользнувшись на брошенной кем-то банановой кожуре, оступилась и полетела вниз по ступенькам. «Дз-з-зинь! Ж-ж-ж-ж. З-з-з-з-зум!» Шарики, из которых она состояла, посыпались с оглушительным звоном в разные стороны. Застывшие с открытыми ртами Тупиков и Муркин наблюдали потрясающей красоты зрелище. Блестящие шары, шарики и шарипусики скакали, катились по ступенькам, ныряли в лестничные проемы, шуршали, звенели, стучали. Муркин потерся о ногу Тупикова и, с присущей котам бесцеремонностью подцепив лапкой один из шариков, принялся гонять его. Тупиков наконец пришел в себя и бросился за мешками и сумками, чтобы собрать любимую. Он вынимал шарики изо всех щелей, из-под отвратительных батарей и пыльных ковриков. Хорошо еще, что освещение было вполне приличным и жильцы дома не шастали туда-сюда с глупыми вопросами.
Не прошло и двух часов, как Тупиков собрал все шарики или, как ему показалось, все.
Чумазый и пыльный, заперся он в ванной, где вымыл и тщательно высушил каждый шарик.
Скоро ванную стали осаждать бомбообразные тинейджеры. Выдав каждому по двести рублей на развлечения, Тупиков выдворил отпрысков из дома и приступил к сборке.
Собирать любимую было легко. Тупиков знал и любил каждый шарик супруги, даже самый потаенный. Собирая изящные пальчики и пухлые губы, он плакал от умиления, приговаривая: «Какая ты у меня хрупкая!» – вздыхал, повторяя по памяти изгиб ее бедра или округлость колена.
К вечеру жена Тупикова была готова. Ваятель заметил с огорчением, что не хватает трех шариков, трех крохотных, незаметных постороннему глазу шариков! Один из области левой щеки, второй – заменявший собой сосок и третий – с пятки. «Ничего, – бормотал Тупиков, – никто и не заметит. Щека… Да вроде как ямочка получилась. Так даже еще симпатичней стало. Сосок. М-м-м. Ну, это не страшно. Я ее и так любить буду. А с пяткой? Да что пятка – ерунда, останется небольшая вмятина. Главное, что с ней ничего не случилось, Она здесь».
Словно бы в подтверждение его слов супруга сладко потянулась. Шарики привычно зашуршали.
– Я что, вздремнула? – удивилась жена Тупикова, обнаружив себя на кровати. – Что это со мной? – Она подбежала к зеркалу.
– Все хорошо, родная! Просто ты упала и потеряла сознание.
– Я?! Сознание?! – вдруг засмеялась супруга непривычным серебристым смехом. Тупиков поморщился, а она с удовольствием вертелась перед зеркалом, поправляя прическу.
– Немножко. Но теперь все в порядке. Однако впредь будь осторожна!
– Впредь! – фыркнула жена. – Какое забавное слово! – и, улыбнувшись, повернулась к Тупикову, но тут же скривила личико, – Ой! У меня в пятке что-то колется и щекочется! Просто стоять невозможно! И она снова завертелась у зеркала, чуть пританцовывая.
Определенно, эта ямочка на щеке была ей к лицу!
Вернувшиеся дети перемен не заметили, да и сам Тупиков уже было успокоился и решил про себя, что все сделал правильно и все обошлось.
Вечером жена Тупикова, придя с работы, кинулась к зеркалу и, прихорашиваясь, спросила то ли у супруга, то ли у прелестного глиняного котика на трюмо:
– И чего они во мне находят? Вы, говорят, особенная. Вы – муза и валькирия! Кстати, пупсик, что такое валькирия?
Тупиков нервно заерзал на диване, а жена продолжила:
– Ах, эта ямочка вам так к лицу! Вы с ней – царица. Вы Саломея! А кто такая Саломея?
– Это вроде из Библии.
– Фу! Какой ты скучный! Сегодня пойду к Асеньке. Вы тут без меня ужинайте. И не дуйся так, я – на полчасика!
В первый раз со дня основания семейство Тупиковых ужинало без мадам Тупиковой. Сонно и неразборчиво бормотал что-то телевизор. Тупиков греб ложкой в остывшем супе, пытаясь поймать уплывающую звездочку морковки. Звездочка не давалась и ускользала. Даже глубоководные тинейджеры были непривычно тихими и задумчивыми.
– Па, а мама где? – поинтересовалась дочь.
– У бабушки, – ответил за Тупикова сын.
– Ты че! Бабушка в Самаре. Мама что, в Самаре?
– Нет, – Тупиков наконец поймал морковину и, подцепив ложкой, отнес в мусорное ведро. – Пакость какая! Мама не в Самаре. И вообще вам спать пора!
– Не хочу спать! – взорвалась дочь. – И почему суп на ужин?! Не хочу суп!
Но Тупиков был непреклонен.
Супруга явилась под утро, всхлипывающая, зареванная она включила свет и бросилась в объятия мужа.
– Ну-ну! Что случилось? Где ты была? Ну хватит, хватит!
Тупиков долго гладил ее и жалел, повторяя бесчисленное «что случилось». Вид у жены был как у обиженной маленькой девочки.
– Он посмеялся надо мной! Он сказал, что у меня нет соска! Представляешь, этот негодяй смеялся надо мной!
– Кто? – икнул взволнованно Тупиков.
– Да этот, с первого этажа! Глазьев, что ли…
– А как?.. А откуда?.. Как ты могла! – возмущенный Тупиков никак не мог сформулировать вопрос. Но жена уже вскочила и, подбежав к зеркалу, затараторила:
– Я заскочила к нему на минутку. Он давно звал меня. Ну попили мы с ним чаю. А чего такого? И вообще, что за нападки? Что за недоверие, пупсик? О, какие мещанские предрассудки! Всего лишь чашечка чаю! Ну он, конечно, после чая стал ко мне приставать и все такое… Но я была непреклонна. «Я замужняя женщина!» – сказала я ему, а он…
Тупиков схватился за голову. Дальнейшее помнил расплывчато. Кажется, он упал в обморок, а может, просто упал на диван, накрыв голову подушкой, чтобы не слышать откровенного рассказа жены, в котором наглость граничила с детской наивностью.
Дальнейшее стало кошмаром, страшным сном, в который никак не мог поверить Тупиков. К величайшей радости змеиных старушек, мадам Тупикова завела себе сразу двух любовников, причем из собственного же подъезда. Первым стал военный, молоденький красавчик по фамилии Глазьев с первого этажа. Вторым – старый, обрюзгший, толстый ювелир Карл Эмильевич Эдисон с четвертого. Первый мучил ее, издевался, как хотел, выгонял и даже бил, но она неизменно возвращалась к нему, как побитая хозяином собака, поскуливая и выпрашивая прощения. Второй – баловал без меры, дарил колечки, браслетки и кулончики, уговаривая бросить Тупикова и переехать к нему, на четвертый. Дома она бывала теперь крайне редко, и за эти нечастые посещения Тупиков с ужасом обнаружил, что жена его с каждым днем все больше и больше начинает походить на обычную женщину. Она перестала шуршать и блестеть при ходьбе, уплотнилась, обрела нежные кожные покровы и упругие формы. Как обычная женщина жена Тупикова была очень даже красивой, но в ней все же чего-то не хватало: то ли тихого шуршания, то ли плавности. Она стала непривычно стремительной и резкой и все время вертелась перед зеркалом. На детей и мужа глядела теперь тоже только через зеркало.
Как-то ночью, сидя на полупустом супружеском ложе, Тупиков предавался воспоминаниям. Он представлял себе жену такой, какою она была совсем недавно – необыкновенной, кроткой, ласковой, – и сравнивал мысленно ее с кокетливой, истеричной красоткой с ямочкой на щеке. «Ямочка ей к лицу!» – подумал Тупиков, и тут его осенило. Он нашел фонарик и выскочил на лестницу, как был, прямо в пижаме. Включив повсюду свет, он принялся ползать на четвереньках, снова и снова заглядывая во все щели. И как это он его пропустил! Один из потерянных шариков закатился в дыру между подоконником третьего этажа и стеной. Шарик никак не хотел выковыриваться. Тупиков сбегал за ножиком. Подцепив шарик, Тупиков подул на него, вытер пыль и грязь рукавом и опустил в карман пижамных штанов. «Раз!» – сказал он.
С удвоенной энергией принялся Тупиков за дальнейшие поиски, заглядывая под каждый коврик. У дверей Глазьева он задержался и затих. А потом решительно позвонил. Сонный Глазьев в семейных трусах и фуражке, зевая, открыл дверь. Увидев Тупикова, отпрянул и побледнел.
– Тебе чего?
Только тут Тупиков вспомнил, что в руках у него нож.
– Я… Вы не думайте! Я сейчас… Мне бы посмотреть только. Подвиньтесь, пожалуйста, – попросил он тихо, но тот моментально подвинулся, пропустив Тупикова в коридор. Тупиков принялся ползать по полу, умудряясь в одной руке держать при этом нож. Схватив ботинок, перевернул… Так и есть! В рифленой подошве блеснул пропавший шарик. «Два!» И ушел, не сказав изумленному Глазьеву ни слова.
Конечно же, Тупиков сразу бросился на четвертый этаж и принялся звонить и стучать. Он был уверен, что жена находится именно там, но ему не открывали.
– Откройте! Откройте немедленно! Я знаю, что ты там. Вели ему отворить. Мы горим. Пожар!
Ювелир, кряхтя, застучал засовами, загремел замками. Оттолкнув полуголую жену и ее толстого любовника в шелковой пижаме, Тупиков ворвался в коридор, включил свет.
– У него нож! – завизжала жена.
– Успокойтесь, ради бога! Я понимаю ваши чувства. Но давайте поговорим как мужчина с мужчиной!
– Потом, – сухо сказал Тупиков и деловито стал осматривать всю обувь. Он тряс коврик, осмотрел обувной шкафчик. Ничего!
– Может, «скорую» вызвать? – шепотом спросил ювелир у жены Тупикова.
– Но должен же он где-то быть! – в исступлении Тупиков ударил кулаком по вешалке.
– Вы что-то ищете? – поинтересовался ювелир уже больше сочувственно, чем испуганно.
– Да…
– Дорогой! Пойдем домой. Я тебе валерьяночки налью…
Тупиков, разозлившись, ударил еще раз. Попадали шляпы и шапки. И тут… Или ему послышалось?!
– Ну-ка, тихо! – рявкнул он. Жена с любовником затаили дыхание. В наступившей тишине раздалось робкое шуршание. Крохотный шарик катился по коридору. «Вот ты где! – обрадовался Тупиков и схватил шарик. – Три!» Бережно погладил его и пожурил: «И как ты мог оказаться в шляпе! Надо же! Как ты туда забрался?» Каким образом шарик мог оказаться в шляпе ювелира, можно только гадать, но Тупиков сразу отправился домой, ничего не объяснив жене. Жена Тупикова разумно решила остатки ночи провести дома. Что-то она вообще в последнее время плохо себя чувствовала. Глазьев достал ее своими солдафонскими шутками, а ювелир казался гадким стариканом.
Когда она уснула, Тупиков какое-то время смотрел на нее – спящую, чужую, незнакомую. И боялся. А вдруг она уже так изменилась, что никакие шарики не помогут, не вернут ему прежнюю возлюбленную. Или вдруг они не прилепятся, или…
Впрочем, другого выхода не было. Осторожно приложил шарик к щеке. Раз. Щека с готовностью приняла его, и ямочка тут же исчезла. Как и не бывало! Осторожно перевернув спящую на спину, Тупиков раскрыл у нее на груди рубашку. Он так нервничал, что даже вспотел. Два! Розовая, почти детская нежная пятка торчала из-под одеяла. Она словно уже тянулась к шарику. «Три!» – сказал Тупиков и приставил последний шарик. Дело сделано.
Первые два дня жена Тупикова чувствовала себя не очень. Пришлось даже вызвать доктора. Зато она постепенно возвращалась в свое обычное шарикообразное состояние. Тупиков поил ее бульоном и морсом. На третий день любимая встала.
– Как ты себя чувствуешь? – осторожно спросил он.
– Хорошо! Очень хорошо! Только вот щека чешется. Наверное, аллергия. Надо будет с доктором посоветоваться. А ты как? – жена поглядела на Тупикова влюбленными глазами.
С тех пор все пошло по-старому. Тупиков, правда, подозревал, что скорее всего перепутал шарики местами. Потому что щека у жены периодически чесалась, а пятка стала вдруг такой чувствительной, что любое прикосновение вызывало бурю страсти. Но это уже, собственно, их дело, интимное. Ничего менять Тупиков не пожелал – а вдруг сделает хуже? К супруге относился с еще большим трепетом, суетился вокруг нее, словно бы она была сделана из богемского хрусталя.
– Осторожно, милая! Тут так темно и опасно, – бормотал он на лестнице, поддерживая ее по обыкновению под локоток. – Ах! Не торопись так. Здесь очень крутые ступеньки!
К котам и кошкам Тупиков совсем охладел. Завидев котяру, он теперь плевался: «Извини, дорогая! Котов развелось! Несут всякую заразу! А у нас – дети!»
Дворник
Я знаю дворника в доме напротив
он вырвал свои крылья
для уличной метлы…
Халина ПосвятовскаяДворник с забавной фамилией Бетховен денно и нощно радел за чистоту вверенного ему двора, часами мел сам двор и прилежащий к нему кусок мощеной набережной. А дали б волю, давно вымел бы всю грязь с ближайшего участка Невы и обязательно оттер бы засаленные пятна мазута на ее спине. Во дворе просто нельзя было окурка бросить в свое удовольствие. Только бросишь, а уже, откуда ни возьмись, колесит Бетховен на своих кривых ногах, как на моноцикле. Колесит, ругается, подхватывает окурок еще тепленький, дымящийся – и в урну, а сам сурово смотрит на нарушителя чистоты, да так, что нарушителю становится не по себе и он буквально сгорает от стыда. Тогда Бетховен аккуратно сметает пепел в совок и прикапывает в клумбу. Из клумбы вырастают по ночам дивной красоты цветы, а уж из них впоследствии выпархивают бывшие испепеленные нарушители. В цветках они чудным образом перевоспитываются, перестают мусорить, курить, пить и даже становятся частыми посетителями музеев и выставок нашего замечательного города.
Дворник Бетховен был глуховат сразу на оба уха и поэтому не обижался, когда мальчишки обзывали его Моцартом и Бахом. Но он не на шутку сердился, если они ломали перевоспитательные цветы на его клумбе, играя в футбол. Уж тогда Бетховен гнался за футболистами с куцей метлой, нарочно пытаясь схватить самого слабого, и страшно ругался. Мальчишки в отместку всячески досаждали дворнику: стреляли по нему из рогатки, пи鲢сали в подворотне, писа鲢ли на стенах дома плохие слова, раскидывали обертки от шоколадок, фантики от конфет и приплюснутые банки из-под пива. Еще они поджигали мусорные баки, и разъяренный Бетховен тушил огонь, таская ведра с водой из раскрытых окон первого этажа, и набирал в рот побольше воды, чтобы выплевывать.
Мальчишки ненавидели Бетховена за злобный нрав и еще за то, что однажды дворник забрал у них футбольный мяч. Возмущенные, с недовольными родителями, явились они в квартиру дворника за конфискованным. Бетховен вынес мяч, в котором футболисты с трудом узнали свой. Из футбольно-двухцветного он превратился в яркое цветастое нечто. Опознание произошло только благодаря ранее выцарапанному «Димон – лох!». Мальчишки мяч забрали и решили все-таки сыграть, но разве можно играть в футбол мячиком, который вдруг зависает в метре от ворот, прямо в воздухе, а потом плывет обратно, разбрасывая за собой крохотные радуги и пуская маленькие дождики.
Оскорбленные футболисты плюнули дружно на только что убранный двор, купили новый мяч и объявили дворнику войну! Слова на стенах день ото дня становились все обиднее, мусор горел все сильнее, а для того чтобы разбрасывать банки и фантики, пришлось опустошать помойки соседних дворов. Дворник тушил мусор, закрашивал слова, собирал без устали фантики и багровел.
Как-то ближе к вечеру, когда Бетховен смотрел любимый сериал, воюющиезлодеи задумали уничтожить клумбу. Пока они стояли и решали, с какой стороны ее лучше уничтожать, дворника перед телевизором стали терзать неясные предчувствия. Он испытал некоторое беспокойство в области левого нагрудного кармана и кинулся к окошку. И, надо сказать, как раз вовремя: футболисты уже занесли над клумбой ноги в лиловых синяках, царапинах, полосатых бутсах и драных носках. С диким криком Бетховен выскочил во двор и успел схватить за ухо одного из обидчиков.
От ярости Бетховен побагровел, потом посинел, а потом и вовсе покрылся мелким зеленым горошком. И ухо противника тоже побагровело, посинело и покрылось. Вид свирепого дворника был страшен. Вампиры, упыри и прочие чудовища на фоне Бетховена просто проигрывали и казались детскими забавными рисуночками. Одна бетховенская борода чего стоила! Она росла из дворника буйно и неаккуратно, топорщилась в разные стороны даже из ушей и ноздрей. Дай ей волю, она, наверное, полезла бы из-под мышек, выросла бы прямо на груди или на спине. А если к бороде добавить багровый в зеленую горошинку нос и сверкающие злобой глаза?! Мальчишки в ужасе следили за происходящим из-за мусорных баков и прикидывали, что же сейчас сделает Бетховен с Димкой Пузыниным по прозвищу Пузо, – испепелит взглядом или отнесет в ближайшее отделение полиции? Дворник тоже на минуту задумался о способе наказания преступника, и вдруг что-то белое, чудное мелькнуло у него перед глазами, вместо запаха помойки повяло ароматом свежескошенных лугов и морским бризом. Какие-нибудь семь секунд держал Бетховен за ухо злодея и нарушителя. И за эти семь секунд Димка Пузынин по прозвищу Пузо вдруг показался ему цветком. Рыжие лохматые волосы напомнили дворнику его любимые ноготки, глаза – васильки, а тонкая шея больше смахивала на стебелек, чем была собственно шеей. Бережно поставил Бетховен мальчишку на клумбу. Тот, воспользовавшись паузой, сбежал, а трепетный дворник, охая, пополз по любимой клумбе, разглядывая, какой урон нанесло ей нападение.
С того самого дня дворник закончил войну в одностороннем порядке. Мальчишки поджигали помойку, но Бетховен запас для тушения бак с водой и провел шланг. Мальчишки раскидывали мусор – Бетховен терпеливо и молча собирал его. Они приклеивали жвачку к скамейке – дворник собирал жвачку и складывал ее в коробку. Не успевали воюющие написать очередное слово, как дворник, посвистывая, закрашивал его свежей краской. Бетховен дежурил день и ночь рядом с клумбой, охраняя цветы. Он ловил возле нее мяч и ловко посылал обратно мальчишкам. И все это без единого слова.
Скоро футболистам надоело воевать, а может, просто у них закончилась краска, чтобы писать слова, и мусор, чтобы раскидывать. Может, у них заболели зубы от шоколадок или от жвачки. К тому же из Бетховена получился неплохой вратарь. Сначала, правда, дело осложнялось его глухотой. Но на помощь пришел оригинальный язык жестов, не похожий на язык глухонемых. Теперь игра шла подальше от клумбы. Огорчало одно – дворник еще и молчал. Они даже подумали, что ко всему прочему бедняга Бетховен онемел. Но один случай развеял их опасения.
Жарким летним полднем мальчишки стали невольными свидетелями ссоры дворника с управдомом. Дворник как раз закончил свою знаменитую скульптуру из собранной жвачки. Это потом уже жильцы дома будут вести долгие споры, на что похожа скульптура: на футбольный мяч или на голову Димки Пузынина из второго подъезда. А тогда скульптура только появилась в чистом аккуратном дворе.
– Слышь, Киреев, выдай новую метлу. Блин. Мать твою…
– Я ведь вам в прошлом квартале две новые метлы выдал и грабли!
– Так, е-мое! Похерилась эта метла! Бля! Не видишь, что ли?! Три прута остались. Чем я, по-твоему, мести буду?!
– А это уже ваши проблемы, товарищ Бетховен! Раз положено по две метлы на два квартала – значит, положено! У жилконторы ресурсов нету на приобретение нового инвентаря!
– Да выдай! Не жмотись, гад! Мне подметать надо. Видишь, как загажено!
– Я тебе русским языком объясняю: нету денег! Научись пользоваться экономно, тогда и будет хватать на подольше! А то машешь метлой почем зря весь день! Сказал, не дам – значит, не дам! – гордо закончил управдом и оставил страдающего дворника посреди двора.
«Экономно! Бля! Смотри, доэкономишься, все грязью зарастем! Сам бы попробовал одну метлу на квартал!»
Бетховен поворчал еще немножко, потом, изловчившись, вырвал у себя из-за спины одно крыло и уселся на скамейку, чтобы привязать его проволокой к метле. До мальчишек, притихших по привычке за мусорными баками, доносились только обрывки его ворчания: «Скажешь тоже… Одна – в квартал! А еще управдом. Какой же ты управдом, блин! Грязью скоро все тут…»
Одиночество
раздели со мною моего одиночества насущный хлеб собою заполни пустоту отсутствующих стен…
Халина ПосвятовскаяУ каждого человека есть свое одиночество. У Милы Травушкиной Одиночество было абсолютно диким. Оно устраивало засаду в самых неожиданных местах, выскакивало внезапно, пытаясь задушить Милу. По ночам протяжно выло из туалета. А когда Мила, проворочавшись по три часа на слишком большой кровати, все же засыпала, оно вспрыгивало ей на грудь и потихоньку скрежетало когтями по сердцу, отчего Миле снились грустные сны; она просыпалась в слезах, кусала подушку и поскуливала, свернувшись калачиком.
Однажды Мила испекла себе на день рождения пирог и хотела его съесть, потаскав себя для порядка за уши. Одиночество высунуло морду из-за кухонных дверей, уставившись на блюдо с пирогом. И тут Миле пришла в голову одна идея. Она отломила кусок пирога и протянула Одиночеству, но то лишь шарахнулось в темноту, испуганно булькая и ворча. Мила от идеи не отказалась, положила кусочек отломленного пирога поближе к двери, а сама отошла вглубь кухни. Одиночество с шумом втянуло носом пироговый запах, злобно булькнуло, медленно выползло из-за двери, дотянулось до пирога и, схватив добычу, моментально растворилось в ночи, сердито поцокивая когтями.
Мила решила не торопиться и не форсировать события. С тех пор она оставляла то кусочек пирога, то томик любимых стихов возле двери, потом под диваном, а после уже и на столе. Одиночество недоверчиво принимало и лакомства, и стихи, каждый раз убегая. Однажды, схватив со стола то ли кусок изысканного штруделя, то ли потертый ароматный томик Бодлера, споткнувшись, Одиночество как бы случайно упало в кресло, да так и осталось сидеть. Мила попыталась было завязать беседу, но без результата. Одиночество глядело исподлобья, напряженно помаргивая левым глазом. Доев штрудель или заложив под мышку книгу, на полусогнутых оно ретировалось к двери, но, уходя, оглянулось и посмотрело на Милу многообещающе.
С тех пор Одиночество, приняв подношение, сиживало в кресле – сначала на самом краешке, а потом уже преспокойно разваливалось в нем, болтая мохнатой то ли ногой, то ли лапой.
Заговорило оно не сразу. С месяц молчало, потом стало отвечать на Милины вопросы односложными фразами тихим, бесцветным голосом. Со временем фразы становились более витиеватыми, а голос – более насыщенным и цветастым.
Да и сама Мила тоже менялась. Раньше Аркадий Петрович никак не мог выгнать ее после рабочего дня домой. Он, как и всякий уважающий себя начальник, уходил с работы последним, распрощавшись со служащими («Идите, идите, а я тут еще за всех потружусь!») и отпустив уставшим голосом секретаршу. Травушкина мешала начальнику выглядеть уставшим и радеющим. Они давно играли в скучную игру «кто кого пересидит». Теперь Мила убегала вместе со всеми подчиненными, лицо ее сияло, из чего коллеги сделали вывод: «Наконец-то наша тихоня кого-то завела себе! Ну слава богу! Смотрите, как торопится к своему!» Мила действительно очень торопилась домой, где ее ждало ее же собственное, уже почти прирученное Одиночество.
Она купила для Одиночества мягкие тапочки, чтобы то не цокало в коридоре, пекла пироги и всегда держала на кухонной полочке конфеты в яркой коробочке из-под нюрнбергских пряников. Часами сидели они за столом, прихлебывая чай из полупрозрачных хрупких блюдец. Мила пересказывала Одиночеству последние новости или читала стихи. Причем из конфет Одиночество отдавало предпочтение «Мишкам на севере», а из поэтов – Пастернаку и Бодлеру.
Вскоре Одиночество приручилось и не выскакивало из-за углов внезапно, а всегда предупреждало хозяйку тихим посвистыванием. По-настоящему победным стал тот день, когда оно дало подстричь себе когти. Мила не без трепета взяла доверчиво протянутую лапу и аккуратно обрезала ногти маникюрными ножницами. Теперь если Одиночество и вскакивало по ночам к Миле на кровать, то грудь не царапало, а лишь деликатно тыкалось в руку спящей влажным сопящим носом.
Прирученное Одиночество выглядело по-домашнему, особенно в тапочках. Счастливая Мила ухаживала за ним, выгуливала белыми ночами в парке, раз в неделю мыла в ванной специальным шампунем, а после терпеливо и долго расчесывало шерсть. Иногда они вместе пели в раскрытое окно, их нестройный дуэт пугал сидящих внизу на лавочке алкашей или тинейджеров. Первые давали другу другу слово никогда больше не пить, а вторые впоследствии становились уравновешенными и сентиментальными.
«Хорошая все-таки идея пришла мне в голову! – думала Мила, сидя рядышком с Одиночеством напротив окна. – Замечательная идея!» Когда-то давно у Милы была подруга и собаки, целых две, а еще до этого жили родственники. Родственники поумирали, а потом поумирали и собаки. А подруга вышла замуж. Вот так Мила осталась одна. Она хотела даже завести себе кошку или рыбок, на худой конец – хомячка или даже, наоборот, покончить жизнь самоубийством. Хорошо, что она этого не сделала. Потому что рыбы и кошки имеют обыкновение умирать, так же как собаки, родственники или, на худой конец, хомячки. Подруги имеют обыкновение выходить замуж, а Милино Одиночество всегда при ней и никогда не выйдет замуж, потому что среднего рода, и умрет только вместе с Милой или не умрет, а потащится вслед за гробом вместе с соседями, но это будет еще очень не скоро.