Тень народного достояния

Сергей пришёл к нему с папкой под мышкой. После ночного звонка он спал плохо: то вставал проверить замок, то подходил к окну, то снова садился за стол и перечитывал листы, которые передала ему Вера Петровна. На бумагах всё выглядело сухо: доверенность, заявление, подпись, дата. Но сухость была обманчива. В каждой строке кто-то отдал право на свою долю, иногда не понимая, что отдаёт.

— Показывай, — сказал Дамиан без приветствия.

Он говорил так не от грубости. Просто в его прежней работе приветствия редко помогали делу. Когда-то Виктор Дамиан был следователем, из тех, кого звали на сложные дела, когда уже не хватало обычного протокола. Он расследовал убийство директора рынка, дело о пропавшем кассире, поджог склада с документами, где официально сгорела только бумага, а на самом деле исчезла целая цепочка собственности. Потом ушёл. В газетах писали — по состоянию здоровья. Знакомые знали другое: он отказался закрыть дело, в котором следы вели слишком высоко, и ему дали выбор — уйти самому или уйдут за него.

С тех пор он работал частным образом. Искал должников, проверял партнёров, находил пропавших родственников, иногда помогал людям, которые не могли позволить себе адвоката. Громких слов о справедливости он не любил.

— Справедливость, — говорил он, — хорошее слово для тоста. В работе лучше иметь адрес, время и номер машины.

Сергей разложил копии на столе. На стене за спиной Дамиана висела карта города с цветными булавками. Рядом — маленькая полка с папками. На одной было написано: «люди». На другой: «фирмы». Третья стояла без подписи.

Виктор смотрел быстро. Для Сергея главным были повторяющиеся фамилии, фонд, даты передачи бонов. Дамиан видел другое: одинаковый почерк в заявлениях, странную близость дат, доверенности, составленные так, будто пожилые люди в один и тот же день вдруг решили одинаково распорядиться своим будущим.

— Это не экономика, — сказал он наконец.

— А что?

— Экономика тут как приличная вывеска. Смотри. Вот старик передаёт право распоряжаться бонами. Вот женщина. Вот ещё пятнадцать человек. Представитель один и тот же. Нотариус другой, но день рядом. Потом всё уходит в фонд. Фонд голосует пакетом. Вопрос не в том, сколько стоил бон. Вопрос, кто собрал людей в одну руку.

Сергей сел напротив. Ему стало неловко за вчерашнюю уверенность. На диспуте он говорил о механизме почти как о формуле. Теперь формула имела человеческие подписи: дрожащие, кривые, иногда поставленные вместо фамилии крестиком.

— И ещё вопрос, — добавил Дамиан. — Где женщина, которая дала тебе папку?

К полудню они уже стояли в подъезде на окраине. Адрес Веры Петровны был в старой справке, вложенной между копиями. Подъезд пах сыростью, жареным луком и кошачьей шерстью. Возле лифта кто-то давно написал: «Не верьте фондам». Надпись замазали известкой, но буквы проступали серыми тенями, как синяки под пудрой.

Дверь открыла соседка в шерстяной кофте.

— Веры Петровны нет, — сказала она, едва услышав имя.

— Куда ушла?

— Уехала.

— К родственникам?

Женщина посмотрела через их плечи в тёмный пролёт лестницы.

— Наверное.

Дамиан не стал давить. Он только спросил, когда именно Вера Петровна уехала. Соседка ответила: «позавчера вечером», потом поправилась: «нет, вчера». А через десять минут другая старушка с первого этажа уверенно сказала, что видела Веру Петровну утром — с маленькой сумкой, не похожей на дорожную.

— Значит, она не уехала, — сказал Сергей, когда они вышли во двор.

— Значит, она боится, — ответил Дамиан. — И, возможно, правильно делает.

Во дворе сушилось бельё. Под ним, на лавочке, сидели две женщины и чистили семечки. Они замолчали, когда мужчины прошли мимо. Такие дворы умели хранить тайны лучше сейфов: не потому что люди были скрытные, а потому что слишком долго жили с привычкой не замечать чужую беду, чтобы не получить свою.

Марина появилась в деле после обеда.

Сергей позвонил ей из автомата возле рынка, потому что Дамиан не разрешил звонить из дома. Они встретились в маленьком кафе, где музыка играла так громко, что чужой разговор трудно было расслышать. Марина пришла в коротком тёмном пальто, с диктофоном в сумке и глазами человека, который уже понял, что обычной заметкой дело не кончится.

Она была моложе Сергея, но в редакции её знали как журналистку, которая берёт темы, от которых другие вежливо отказываются. Её материалы часто называли «на грани фола»: слишком близко к фамилиям, слишком настойчиво к документам, слишком мало уважения к людям, привыкшим говорить через пресс-секретарей. За это её любили читатели и недолюбливали чиновники. Редактор ругал её почти каждую неделю, но печатал.

Марина листала копии, не перебивая.

— Тема старая, — сказала она наконец. — Людям двадцать раз объясняли: приватизация была болезненной, но законной. Скажут, что ты копаешься в прошлом.

— Поэтому надо начать не с закона.

— А с чего?

— С тех, кто отдал боны.

Марина подняла глаза.

— С людей?

— Да. Если мы не поймём, как их убеждали, мы не поймём механизм.

Она закрыла папку.

— Тогда мне нужны не только квитанции. Мне нужны кухни, подъезды, имена тех, кто ходил по квартирам. У каждой схемы есть ноги.

Дамиан, до этого молчавший, усмехнулся.

— Вот теперь вы говорите как следователь.

Первой была Елена Ивановна, бывшая работница швейной фабрики. Она долго не хотела открывать. Потом впустила одну Марину, а Сергея оставила на площадке. Мужчины с папками больше не внушали ей доверия.

Кухня у неё была маленькая, с окном на соседний дом. На подоконнике стояли две банки с пуговицами, на стене висел календарь пятилетней давности, а клеёнка на столе была протёрта до белых пятен. На холодильнике под магнитом держалась пожелтевшая квитанция о передаче бонов в фонд. Елена Ивановна сохранила её «на всякий случай», хотя сама уже не могла объяснить, какой случай ждёт.

— Пришёл молодой человек, — рассказывала она. — Вежливый. Не такой, знаете, чтобы грубить. С портфелем. Сказал: если не сдадим сейчас, пропадёт. Кто тогда разбирался? Нам говорили: будете акционерами, будут дивиденды. Я ещё сына уговаривала: давай, пока все сдают. А потом тишина. Ни денег, ни писем. Только одна бумажка пришла, что предприятие убыточное.

— Вы знали, куда именно передали боны?

Она сняла с холодильника квитанцию и подвинула Марине.

Фонд назывался «Восход».

Название было светлое, почти праздничное. От этого становилось только темнее.

Потом была семья Раку. Муж умер, сын уехал на стройку в Италию, дочь торговала на рынке. В их шкафу до сих пор лежала папка: копия бона, квитанция, письмо фонда и газетная вырезка с обещанием «народного капитализма». Хозяйка показывала документы так, будто показывала семейную болезнь.

— Мы не жадничали, — сказала дочь. — Мы просто думали: раз государство говорит, значит, правда. Мама тогда плакала: наконец-то и у простых людей что-то будет. А получилось — мы сами отнесли им ключ.

— Какой ключ? — спросил Сергей.

Женщина постучала пальцем по квитанции.

— К тому, что и так было нашим.

Третья история была похожа. Четвёртая — тоже. Менялись лица, этажи, чашки с дешёвым чаем, но повторялось главное: людей торопили, путали, убеждали, пугали, что они останутся ни с чем. И каждый раз где-то рядом появлялся «Восход» — то прямо, то через посредника, то через доверенность на человека, которого никто теперь не помнил.

К вечеру Марина нашла соседку, которая вспомнила фамилию агитатора. Не точно, с ошибкой, но вспомнила.

— Толя с портфелем, — сказала она. — Так его во дворе называли. Он приходил не один. С ним была женщина из ЖЭКа. Она говорила: не бойтесь, всё законно, все уже сдают.

— Вот тебе и государство в прихожей, — тихо сказала Марина.

Эту женщину из ЖЭКа они нашли ближе к ночи. Она жила в другом районе, в доме с узкими лестницами и лампочками без плафонов. Дверь открыла не сразу. На вопрос о бонах сперва рассердилась, потом испугалась, потом заплакала от злости на собственный страх.

— Я ничего не брала! — повторяла она. — Мне сказали помочь людям заполнить бумаги. Я тогда в ЖЭКе работала, зарплату по три месяца не давали. Пришёл человек, показал письмо, сказал: надо организовать. Я что, юрист? Я сама свои боны туда же отдала.

— Кто пришёл?

Она долго молчала, глядя на кухонную занавеску. На плите кипел чайник, но никто не вставал его выключить. Наконец назвала фамилию.

Сергей записал её и почувствовал неприятный холод: эта фамилия уже была в одном из приложений к документам фонда, только там человек проходил как «представитель группы владельцев».

— Вы понимаете, что вас использовали? — спросила Марина мягче, чем Сергей ожидал.

Женщина вытерла глаза рукавом халата.

— Теперь понимаю. Тогда все кого-то использовали. Одни нас, мы соседей, соседи надежду. Вы думаете, обман всегда приходит с ножом? Нет. Он приходит с печатью и говорит: подпишите здесь, так будет правильно.

На обратном пути Сергей почти не говорил. Ему было важно сохранить эту фразу. В ней было больше правды, чем в десятке отчётов: обман приходит с печатью. И если они хотели написать не обвинительную листовку, а книгу о механизме, им предстояло показать именно это: как преступление научилось ходить по домам в приличном пальто.

Поздно вечером Дамиан принёс ещё одну новость. Через старого знакомого он проверил «Толю с портфелем». Человек давно не числился ни в фонде, ни в кооперативе. Зато его брат был учредителем небольшой охранной фирмы, которая позже обслуживала склады бывшего завода.

Марина устало потёрла лицо.

— Они везде родственники?

— Не везде, — ответил Виктор. — Только там, где деньги.

Сергей положил рядом две бумаги: доверенность Елены Ивановны и договор охраны. Между ними не было прямой линии. Но теперь он знал: расследование будет состоять именно из таких невидимых мостиков. Бумага сама по себе молчала. Говорить она начинала только тогда, когда рядом появлялся человек, помнивший подъезд, чужую улыбку и фразу «все уже подписали».

Перед уходом Марина задержалась у двери.

— Ты понимаешь, что если Вера Петровна исчезла из-за этой папки, мы уже не просто пишем материал?

— Понимаю.

— Нет, Серёжа. Пока не понимаешь. Материал можно отложить. Человека нельзя.

Он хотел ответить, но Дамиан погасил настольную лампу и сказал:

— Завтра пойдём в фонд.

— В «Восход»?

— К тем, кто считает, что вход туда только для своих.

За окном рынок уже стихал. Где-то грузили ящики, кто-то ругался возле машины, собака рылась в мусорном баке. Обычная вечерняя жизнь продолжалась, будто ничего не произошло. Только теперь Сергей видел в ней другие линии: от кухни Елены Ивановны к фонду, от фонда к охранной фирме, от охранной фирмы к складам бывшего завода. И где-то между этими линиями исчезла Вера Петровна.

Интерлюдия. Теневая приватизация

Большинство инвестиционных фондов изначально, будучи ориентированными на процесс приватизации, не задумывались о том, что после его окончания необходимо будет искать пути реанимации предприятий, разыскивать реальных инвесторов, которые смогли бы вложить деньги в их развитие. Кроме того, для надзора за деятельностью инвестиционных фондов была создана Государственная комиссия по рынку ценных бумаг, которая жёстко следила за исполнением соответствующих законов и, по сути, не давала им возможности привлекать инвесторов. Для этого существовала масса формальных поводов, и даже те фонды, которые имели возможность привлечь иностранного или местного инвестора, из-за многочисленных бюрократических ограничений сделать этого не могли. Поэтому предпринимательская деятельность инвестиционных фондов и трастовых компаний начала в массовом порядке уходить в тень.

Как же происходил этот процесс? Начался он во многом ещё в период сбора у населения бонов народного достояния. Многие граждане, не имея понятия о механизме приватизации, отдавали боны буквально даром или за бесценок — за несколько леев или за бутылку водки. Таким путём собирала боны одна известная в стране трастовая компания. За короткий срок её агенты и сотрудники сумели привлечь огромное количество бонов, причём боны приобретались теневыми методами: скупались, выманивались обманом и другими нечестными способами. Подобным образом собирала боны у населения одна из известных в своё время групп инвестиционных фондов. Похожими методами действовали и другие крупные фонды, причём нелегальный сбор бонов часто происходил путём массового обмана населения с помощью дезинформации и заведомо невыполнимых обещаний.

Многие инвестиционные фонды учреждались с помощью лиц, работавших во властных структурах, крупных чиновников, функционеров, банкиров или же преступных элементов. Накопив в своём распоряжении огромное количество бонов, они участвовали в аукционных конкурсах и фактически сумели приобрести акции наиболее лакомых предприятий, которые давали возможность в дальнейшем получать большие прибыли, не вкладывая никаких средств, потому что предприятия тогда ещё были, как говорится, на плаву.

Получив контрольные пакеты акций, руководство крупных инвестиционных фондов и трастовых компаний начало, как уже отмечалось, кампанию по фактическому переходу собственности от действующих руководителей предприятий к новому руководству, которое назначалось или избиралось на собраниях этих акционерных обществ под контролем учредителей указанных инвестиционных фондов. Переход предприятий под формальное управление новых владельцев можно считать началом процесса их фактической теневой приватизации. Он происходил следующим образом. Новый руководитель предприятия — или прежний, если он оставался в результате реорганизации, — приглашался к руководству фонда, и ему предлагалось ежемесячно приносить деньги чёрным налом, причём суммы различались в зависимости от доходности предприятия. Это могло быть от 300 леев до 10 тысяч долларов в месяц. Таким путём многие фонды сумели обеспечить себе огромные теневые капиталы.

Большинство офисов инвестиционных фондов располагались в престижных зданиях с евроремонтом. Вход и доступ туда рядовым акционерам был ограничен. Для них имелись так называемые общественные приёмные, где сидели второстепенные чиновники. На возмущённые обращения рядовых акционеров о том, что они не могут добиться дивидендов или каких-либо выплат по вложенным бонам и акциям, те давали стандартные ответы: финансовое положение предприятий плохое, экономика страны в кризисе, поэтому надо ждать, когда предприятия встанут на ноги.

После того как парламентом было принято решение о том, что активы одного фонда не должны превышать 25% всей стоимости акций предприятия, руководители инвестиционных фондов стали искать возможность обхода этого положения. Законодателями это было сделано, как уже отмечалось, с целью недопущения концентрации контрольных пакетов акций в руках одного владельца и бесконтрольного распоряжения активами. Владельцы или руководители фондов путём сговора формально передавали пакет акций одного предприятия от одного инвестиционного фонда к другому. Подчёркиваю: формально, потому что фактически эти активы продолжали находиться в управлении того же инвестиционного фонда. Однако на бумаге произошёл обмен, и фонды вроде как перестали владеть пакетами акций, превышающими 25%. За этим, кстати, тоже формально строго следила Государственная комиссия по рынку ценных бумаг.

Инвестиционные фонды разработали и внедрили механизм вывода в тень денежных средств с приватизированных предприятий. Имея под контролем несколько инвестиционных фондов, их руководители располагали контрольными пакетами акций почти во всех предприятиях, входивших в сферу их влияния. Это давало возможность фирмам-менеджерам формировать советы акционерных обществ из своих людей, соответственно, сменять и назначать директоров, а дальше было делом техники. Руководителям предприятий предлагали передавать им определённую сумму чёрным налом. Бывали, конечно, и сбои. Некоторые руководители предприятий отказывались платить наличными — тогда их смещали. Если же на сторону честных руководителей становились местные власти, главы фондов затевали судебную волокиту, различного рода тяжбы, которые приводили к смене руководителей или же разорению предприятий.

Подобная теневая структура позволяла руководителям фондов обходить Закон об инвестиционных фондах, предписывавший владеть не более чем 25% акций одного предприятия. Задача решалась простым перераспределением пакета акций между «своими» фондами. Об этом механизме были прекрасно осведомлены сотрудники Государственной комиссии по рынку ценных бумаг, обсуждали его в кулуарах, но формально всё было в порядке, и никто не хотел вникать в суть дела. Такими же методами осуществляли теневую приватизацию руководители других инвестиционных фондов и трастовых компаний.

Глава 3. Дом с закрытыми дверями

Утром Дамиан велел не подходить к зданию вместе.

— Мы не делегация обиженных граждан, — сказал он, когда они встретились у газетного киоска на соседней улице. — Делегации здесь умеют разворачивать ещё у порога. Сергей, ты зайдёшь первым. Марина — через пять минут. Я посмотрю, кто смотрит на вас.

Марина усмехнулась:

— Бывший следователь всё ещё верит, что мир состоит из наружного наблюдения, протокола и плохой лестницы.

— Мир состоит из людей, которые потом говорят: «Я просто стоял у двери», — ответил Дамиан. — Вот их я и люблю замечать заранее.

Здание, где когда-то располагался фонд «Восход», стояло в центре города, на улице с банками, нотариальными конторами и маленькими кафе, где утром пахло кофе дороже средней пенсии. Дом был старый, дореволюционный, с тяжёлыми стенами и узкими окнами; но его недавно вымыли, подкрасили, закрыли тёмными стёклами и повесили над входом новую вывеску: «Бизнес-центр. Юридические услуги. Аренда офисов».

Под вывеской торчала камера. Ниже — домофон с металлическими кнопками, на которых не было ни одной фамилии. Только номера кабинетов. Дом больше не называл людей по именам.

Сергей остановился на другой стороне улицы и несколько минут смотрел, как туда входят посетители. Одни подносили к считывателю пластиковые карточки. Другие звонили кому-то с мобильного, и дверь открывалась без вопросов. Третьи — курьеры, юристы с папками, женщины в строгих пальто — проходили так, будто это была не дверь, а привычка.

Потом к входу подошёл пожилой мужчина в кепке. В руках он держал прозрачный файл, в котором лежали пожелтевшие бумаги. Он нажал кнопку домофона, наклонился к решётке и сказал слишком громко:

— Мне к управляющим фонда. Я акционер.

В динамике что-то щёлкнуло.

— Какого фонда?

— «Восход». Мне сказали, тут был адрес. Я уже в архив ходил, в регистр ходил, в примарию писал. Мне надо спросить, где мои акции.

Пауза длилась недолго.

— Такой организации здесь нет.

— Так раньше была! У меня бумага есть. Я не милостыню прошу, я своё хочу узнать.

Дверь не открылась. На этот раз даже щелчка не было. Старик ещё раз нажал кнопку, потом постучал костяшками пальцев по стеклу — не сердито, а растерянно, как стучат в чужую квартиру, где должны были знать твою фамилию. Изнутри вышел охранник, широкий, с бритым затылком и маленькой гарнитурой в ухе.

— Отец, не мешайте проходу.

— Я акционер, — повторил старик. — У меня свидетельство.

— Акционеры принимаются по записи.

— Запишите.

Охранник чуть поморщился. Видно было, что эта просьба нарушила порядок сильнее, чем крик.

— Запись не у меня. Звоните в организацию.

— Так организации нет, вы же сказали.

Охранник посмотрел мимо него, на улицу, будто там находился начальник, которому надо было показать правильное лицо.

— Дедушка, не устраивайте. Я тут тоже на работе.

Эта фраза прозвучала как печать: не устраивайте. В ней не было угрозы, только усталое право не объяснять. Старик прижал файл к груди и отошёл к стене. Через минуту дверь открылась для молодого человека с кожаным портфелем. Тот даже не поднял глаз на охранника.

Сергей почувствовал, как внутри поднимается знакомая злость — не горячая, а сухая. В документах он видел сотни таких людей: «владелец бона», «акционер», «участник программы». На бумаге они были частью народного капитализма. У настоящей двери их называли «дедушка, не мешайте проходу».

Марина появилась у перехода раньше условленных пяти минут. Она уже всё видела.

— Вот тебе вся реформа в одной сцене, — сказала она негромко. — Одним карточка, другим динамик.

— Не начинай сейчас.

— Я ещё не начинала.

Но Марина уже начинала. Она подошла к пожилому мужчине так, как умела только она: не напугав, но и не оставив ему возможности исчезнуть в собственной обиде. Назвалась, показала удостоверение, не диктофон — сначала удостоверение. Старика звали Петру; когда-то он работал слесарем на авторемонтном заводе. Боны в «Восход» он передал вместе с женой. Потом приходили письма: предприятие убыточное, дивидендов нет, собрание состоялось, решения приняты. На собрании он не был ни разу.

— А вы пытались попасть к управляющим раньше? — спросил Сергей.

Петру усмехнулся без веселья.

— Сынок, я к ним ходил, пока ноги ходили лучше. Сначала говорили: ждите уведомления. Потом: фонд переехал. Потом: фонд реорганизован. Потом: срок обращения прошёл. Я им говорю: у меня жизнь прошла, а не срок. Они улыбаются.

Марина записывала в блокнот короткими резкими строками. Когда Петру вынул из файла свидетельство, охранник снова повернул голову. Дамиан, стоявший у витрины табачного магазина, едва заметно покачал головой: не здесь.

Марина всё равно спросила:

— Можно я сфотографирую?

— Можно. Только мне от фотографии что?

— Пока ничего, — честно сказала она. — Но без таких бумаг они будут говорить, что к ним никто не приходил.

Петру разрешил. Марина сняла свидетельство так, чтобы в кадр попала и тёмная дверь за его плечом. Это было почти неприлично — использовать человека как доказательство места. Сергей хотел сказать ей об этом, но промолчал. Марина не была жестокой. Она просто знала, что слабый кадр проигрывает сильной лжи.

У газетного киоска их ждал старик с пачкой утренних газет под мышкой. Он давно торговал не столько газетами, сколько привычкой стоять на этом углу. Лицо у него было сухое, глаза — цепкие.

— Вам не газеты нужны, — сказал он Сергею, когда тот купил одну, не посмотрев на название.

Сергей насторожился.

— А что?

— Вы вчера про фонд спрашивали. И сегодня опять. Я здесь с восьмидесятых стою. Сначала киоск был государственный, потом частный, потом вообще без названия. Дом менял вывески чаще, чем я очки.

Они отошли к остановке. Дамиан встал так, чтобы видеть и киоск, и вход в здание. Марина достала диктофон, но старик сразу поднял ладонь.

— Не надо железку. Я не артист.

— Хорошо, — сказала Марина и убрала диктофон. — Тогда просто расскажите.

Старик говорил негромко, с той осторожностью, которая приходит не от слабости, а от долгой памяти.

— Первые годы сюда народ шёл как на праздник. Женщины в хороших платьях, мужики после смены, с руками в мазуте. Бумаги в пакетах, боны, доверенности. Спрашивали: когда собрание, когда дивиденды, кто директор. Им отвечали: ждите письма. Потом стали приходить злые. Потом — старые. Потом перестали. А другие не перестали.

— Какие другие?

— Те, у кого водители. Те, кто заходил не через парадную, а со двора. У них папки были не в целлофане, а в коже. И охрана с ними здоровалась не «куда», а «добрый день».

Марина быстро подняла глаза.

— Вы помните кого-нибудь?

— Лица забываю. Машины помню. Была чёрная «Волга». Номер не весь, но две цифры помню. На ней приезжал человек из комиссии. Его все ждали. Когда он входил, директор фонда вставал.

Фраза легла между ними тяжело и точно. Сергей попросил повторить. Старик повторил и тут же пожалел: плечи у него стали уже, взгляд ушёл к двери бизнес-центра.