Люди живут семьями
- -
- 100%
- +
На днях Ксюша встретила своего бывшего ухажера Савичева Федьку. Встретила и напугалась. Перед ней стоял высокий молодой мужчина в новеньком немецком мундире.
– Ксения! – остановил ее Федька. – Не признала?
– Да как же… Федя, кажись, – пролепетала Ксюша и потупилась.
– Теперь я не Федька, а Фриц. Находился в Федьках, досыть! Я сейчас временно в комендатуре с Клаусом Штубе, так что, если надо, помогу. Не стесняйся.
– А-а-а…
Ксюша поглядела на него и усмехнулась. Этот «немец» был все тем же Федькой, недалеким деревенским хлопцем, хвастливым и задиристым, вечно с ивовым прутиком в руке. Сказанное им чисто липовское «досыть» окончательно успокоило ее.
– А ты изменилась, – продолжал Федька-Фриц. – Постарела, никак?
– Заботы. – Ксюша неопределенно пожала плечами.
– Ничего, Ксения, скоро наши Москву возьмут, и заживем… Главное – с Советами покончить. Великая Германия наведет порядок, это я тебе говорю!
Ксюшу подмывало рассмеяться, но она сдерживалась: кто его знает, как повернет этот Федька-Фриц.
– Что к нам, в Метелицу? – спросила она.
– Да по делу тут. – Он небрежно похлопал прутиком по голенищу сапога и снял фуражку. – Жидов не водится у вас? Я сейчас занимаюсь этим вопросом.
– Нет, кажись.
– К ногтю их надо! – пояснил Федька-Фриц. – Погодь, фюрер избавит землю от этого племени. Ну а ты как? Мужик воюет небось по глупости?
– Как и все…
– Не все! – поправил ее Федька-Фриц и самодовольно пожевал бледными губами. – А эта учителка ваша, она каких кровей?
– Наших, – ответила Ксюша и спросила, чтобы отвлечь Федьку от Розалии Семеновны: – А твой брат Алексей где ж?
Федька-Фриц надел фуражку, крякнул, потоптался на месте и выпалил зло:
– Нету у меня братьев! Попадется – я его на первом суку! Забыл кровь свою, забыл, что мать наша чистокровная немка!
– Да я так… – оправдывалась Ксюша.
Он поворчал еще немного, лихо козырнул двумя пальцами и направился в управу, яростно сшибая ивовым прутиком головки пожухлой лебеды.
«Вшивота! – подумала Ксюша, провожая его взглядом. – Ну а коли ты Алексею попадешься? Тоже мне, немец выискался!»
Только Федька-Фриц миновал две хаты, Ксюша кинулась к двору Тимофея предупредить об опасности Розалию Семеновну. Но было поздно. В хате уже топтались полицаи Петро и Иван, видать, обходя Федьку, хотели выслужиться перед комендантом.
Розалия Семеновна стояла посередине горницы и торопливо застегивала кофточку на груди. Пальцы ее дрожали, никак не могли ухватить блестящую пуговицу и протолкнуть в петлю, бледный обрубок мизинца торчал словно костяной. Она глядела на полицаев испуганными глазами и виновато улыбалась, будто хотела извиниться за свои дрожащие пальцы. Тимофей сидел за столом, сурово выпятив скулы, и молчал, Прося всхлипывала в углу горницы.
– За что ж ее? – решилась спросить Ксюша.
– Приказано доставить, – проворчал Петро.
– Не беспокойтесь, Ксения Антиповна, меня отпустят, – пролепетала учительница. – Ведь я ни в чем не виновата, я им ничего плохого не сделала…
* * *После встречи с Федькой-Фрицем прошло два дня, Ксюша и думать о нем забыла, но сегодня с ужасом поняла, что разговор о евреях – не простая болтовня хвастливого хлопца.
Она жала просо на дальней делянке за деревней в стороне Липовки. Серп в руке мелькал часто и ровно, не отвлекая внимания, не пугая зубчатым острием, и Ксюша поспевала за соседними бабами. Солнце повернуло на закат, ветер приутих, и разогретая за день земля, как печка, выдыхала жар. Ситцевая кофточка прилипла к спине цепко и неприятно. Оставалось четыре-пять заходов.
Ксюша выпрямила замлевшую поясницу, чтобы перевести дух да глотнуть воды из кувшина.
Только она напилась – услышала стрельбу. Стреляли в стороне леса, где-то на полдороге между Метелицей и Липовкой.
– Чего это? – крикнула Ксюша.
Полина и Наталья пожимали плечами и глядели куда-то за поле. Стрельба возобновилась и опять стихла. На бой это не походило. Кругом на делянках белели бабьи платки. Все оставили работу и притихли в ожидании. Еще несколько раз через равные промежутки времени доносился треск автоматов. Вскоре все стихло. Бабы перекинулись скупым словом и принялись за работу.
Спустя час-полтора они узнали причину непонятной стрельбы, своими глазами увидели помутившую разум, перевернувшую все внутри жуткую картину немецкой расправы.
По шляху со стороны Липовки шла Капитолина. Еще издали, увидев баб, она замахала руками и припустила бегом.
– Ой, бабы, там такое! Там такое! – запричитала Капитолина, едва переводя дух.
– Стреляли кого?
– Стреляли, бабы, целую шеренгу… Еврейское население сплошь. Да хотя б стреляли, а то недобитых в землю. Господи! – Она испуганно перекрестилась.
– За что? – допытывались бабы.
– Хто их знает. Так просто.
– Как это – так просто?
– За то, что – евреи. Немец же их сничтожает. Там уже народу собралось! Земля дышит, как живая…
Бабы заохали, запричитали.
– Побегли глянем? – предложил кто-то.
– Не приведи господь!
– Да что вы, бабы, туточки близко!
Которые помоложе осмелились сходить поглядеть. Человек шесть, среди них и Ксюша. Попрятав свои серпы и кувшины, они заторопились к лесу напрямик, через поле.
На опушке леса толпились десяток подростков и несколько липовских девок; они глядели на квадрат свежевскопанной земли, метра три в ширину и пять-шесть в длину, молча пятились к полю и вздрагивали, как от холода.
Не доходя шагов двадцать до места расстрела, метелицкие бабы остановились, сбившись в тесную кучку, оторопело уставясь на черный квадрат.
Земля была рыхлая, будто разбитая и разглаженная граблями на свежей грядке. По бокам присыпанной ямы бугрились горки влажного суглинка. Поверхность квадрата шевелилась, вздувалась часто и беспорядочно, как грудь больного, который задыхается в предсмертной агонии, и слышался неумолкающий стон. Жутко было поверить, но казалось: стонет сама земля.
Солнце склонилось над лесом, и серый квадрат покрывала тень от деревьев, кое-где рассеченная полосами света, бесформенные солнечные зайчики плясали на «живой» земле, и от этого становилось еще страшней.
Ксюша до боли прикусила запястье руки и стояла так, потрясенная увиденным, не в силах оторвать взгляда от стонущей земли.
– Живые, – протянул кто-то бессмысленно.
– Живые! Ей-бо, живые!
– Раскопаем, а? – предложила Ксюша и напугалась собственных слов.
– Ой, бабы, давай! – подхватила Наталья.
Крестясь и перешептываясь, бабы неуверенно двинулись к лесу. Метров пять прошли медленно, будто их кто удерживал за подолы юбок, потом все разом, как по команде, кинулись вперед, попадали на колени у краев ямы и руками, по-куриному, начали быстро разгребать шевелящуюся землю.
– Чего вылупились! – крикнула Полина на липовских ребят. – Помогайте!
Те сорвались с места, словно только и ждали окрика, обступили яму и по примеру метелицких баб поспешно заработали руками.
Ксюша лихорадочно отгребала землю, пригоршнями отбрасывала в сторону и чувствовала под руками что-то живое, толкающее из глубины. После нескольких толчков из земли высунулась серая костлявая кисть руки. Ксюша откинулась назад и замерла от ужаса. Перед ее глазами торчала рука Розалии Семеновны с костяшкой наполовину срезанного пальца. Кисть шевелилась, тонкими девичьими пальцами с длинными, по-городскому не обрезанными ногтями царапала землю, будто хотела помочь Ксюше освободить себя. Пальцы то вытягивались торчком, раздвигаясь во всю ширину, то сжимались в кулак.
Не помня себя, Ксюша закричала и кинулась бежать, но шагов через десять ноги подкосились, и она опустилась на пожелтевшую траву. Через минуту опомнилась и кинулась обратно к яме.
– Бабы, тут наша Розалия Семеновна! – дрожащим голосом выкрикнула Ксюша, разгребая землю.
Наталья с Полиной придвинулись к ней и начали помогать. Освободили руку до плеча… И тут раздался визгливый крик:
– Немцы! Немцы!
Вдали, взбивая пыль на шляху, трещали немецкие мотоциклы. Бабы повскакивали на ноги и, подгоняя друг дружку, хлынули в лес. Липовские ребята заторопились следом. Минут пять погодя в той стороне, откуда убежали бабы, раздалось несколько автоматных очередей.
В Метелицу вернулись окружным путем, через лес, оставив на делянках свои серпы и кувшины с недопитой водой. Допоздна Ксюша не могла прийти в себя от пережитого, а потом всю ночь ей снились живые человеческие руки, растущие на грядках. Ксюша пыталась бежать, но не могла сдвинуться с места и кричала. От крика просыпалась вся в поту, вставала, ходила по горнице и ложилась. И снова все повторялось. Три ночи ее мучил один и тот же сон. Дошло до того, что Ксюша стала бояться выходить в сад, на грядки средь бела дня. Поборов стыд, она собралась было к знахарке, но в это время захворал Артемка, и забота о сыне отогнала наконец ночные кошмары.
5
Ночь еще не легла. На западе багровело вытянутое тонкое облако, обещая назавтра ветреную погоду, а с другой стороны уже наползла темнота. В лесу было сумрачно, краски осени стушевались, слились в один серый цвет, тишина застыла настороженно, только сухая листва шуршала под ногами отчетливей и громче, нежели днем. Казалось, листва стонет под тяжелыми сапогами, негодует, кричит осипшим, шелестящим криком. Ноги ступали осторожно, будто им было жалко листву, как что-то живое, чувствующее боль. Но другой дороги не было, кругом – листва.
Маковский понуро шагал рядом с Николаем Деминым, молодым хлопцем и добрым помощником, и думал свою безрадостную думку. Вернее, он ни о чем не думал – мысли путались, бессвязные, болезненные. Демин также молчал, не находил слов и не хотел тревожить командира ненужными разговорами. За плечами у них болтались немецкие автоматы, в руках – лопаты. Никто в отряде не знал, куда ушел их командир. Да и знать никому не следовало.
Вчера связная Люба принесла Григорию жуткую весть о казни Розалии Семеновны. Григорий не мог, не хотел поверить, что застенчивой хрупкой учительницы нет в живых. Ушел из лагеря, целый день шатался по лесу, будто отыскивая кого, ночью пролежал без сна, и только сегодня до сознания дошло то непоправимое, что произошло. И надо же этому случиться именно теперь, когда жизнь в отряде начала налаживаться, входить в русло, когда Григорий собирался забрать Розу в лес, только ждал, когда она окрепнет после болезни. Опоздал. Опоздал на целую жизнь! Некого винить, кроме самого себя. Осталось единственное – месть. Но об этом сейчас не думалось, ни о чем не думалось. Только пустота в груди да безысходность.
Вышли на опушку, оглядели темнеющее поле. Где-то слева, у ельника, должно быть то место. Молча, не сговариваясь, свернули и зашагали вдоль опушки леса. Вскоре заметили темнеющий квадрат свежевскопанной земли и заторопились к нему.
Не зарытая, не присыпанная землей, виднелась тонкая белая рука. Ее рука, ее мизинец… Григорий с Деминым разгребли землю. Демин тут же отвернулся и стал закуривать.
Ужасаясь своему спокойствию, Григорий завернул тело Розалии Семеновны в чистое серое полотно, взял на руки и зашагал к лесу. Демин, подхватив лопату и автомат командира, двинул следом.
Что думал, что чувствовал Григорий в эти минуты, он и сам себе не мог объяснить. У него на руках было безжизненное тело, гибкостью которого он так недавно любовался украдкой, о котором греховно мечтал по ночам, испытывал взволнованную радость, когда Роза была рядом и отдавала свои крохотные руки с длинными городскими пальцами его ладоням. Григорий неподвижно глядел перед собой, ступал осторожно, мягко, переваливаясь с пятки на носок, и только единственная мысль застыла в мозгу: не оступиться, не уронить свою ношу.
Место он выбрал заранее – у высокой тонкоствольной березы, шагах в двадцати от лесного шляха, на небольшой опушке, скрытой за густым орешником. Вдвоем с Деминым вырыли могилу, под тусклый свет месяца уложили тело учительницы, по русскому обычаю, ногами на восток, засыпали землей. И только когда все было закончено, Григорий подошел к березе, уткнулся головой в гладкий белый ствол и, как умеют из всего живого на земле одни лишь люди, протяжно и громко застонал.
6
Тонкой искристой изморозью покрылись деревья, поля и огороды. Лунным светом отливала поникшая, пригорбленная трава, рогатины плетней, узкая стежка на задах деревенских дворов. Слабой коркой схватило сырую землю, лужи подернулись серебристой пленкой льда. Под ногами корка мягко проседала, и густая грязь обволакивала худые сапоги. С каждым шагом грязь гулко чавкала, и Савелий Корташов прислушивался, не потревожил ли собак. Он вглядывался в землю, стараясь идти по сухому, но таких мест почти не было. Накануне прошли затяжные дожди, и отыскать твердую стежку на Лысом холме было невозможно.
Вот уже скоро месяц, как бродил Савелий по родной земле и нигде не находил пристанища. Пробирался он через леса, как загнанный волк, на животе переползал поля, топтался в болотах, но куда ни совался – везде немцы.
Было их, окруженцев, тридцать человек, отрезанных от своей части, из окружения прорвалось семеро. Всемером начали пробиваться на восток. А теперь осталось трое. Один заболел в самом начале пути и умер, когда они девять дней не могли выбраться из болота, окруженные немцами, двое погибли при первой попытке перейти линию фронта, четвертый, молоденький лейтенант – при второй. Прорваться к своим было невозможно, и они решили отыскать партизан. По дороге столкнулись еще с двумя окруженцами, чуть было не перестреляли друг друга, пока не признали своих. Белорусские леса находились рядом, и Савелий повел всех к Метелице. Не может такого быть, чтобы дед Антип не знал дорожки к партизанам.
И вот Савелий у своего дома, четверо товарищей его остались в лесу, поджидают командира, сержанта Корташова.
Савелий перемахнул через плетень и очутился в саду. Присел, перевел дыхание, прислушался. Крадучись от яблони к яблоне, сторожко пошел к хате, стараясь как можно тише ступать по меже, чтобы не вспугнуть собаку.
Только у самого двора Валет почуял человека и залился перекатистым лаем.
– Валет, Валет, – зашептал Савелий. – Тише, Валет.
Валет подбежал к Савелию, признал хозяина и завертелся у ног, радостно взвизгивая.
– Признал, шельма, – шептал Савелий. – Тише, Валет, тише.
Он теребил холку собаки и чувствовал, как дышать становится все трудней и трудней. Там, за бревенчатыми стенами хаты, укутавшись стеганым одеялом, спит его жена Ксюша, лепечет по-детски что-то во сне сын Артемка, в трехстене похрапывает дед Антип, а он, Савелий, вздремнет эту ночь, попрячется день за ширмой и в такое же время, в такую же ночь уйдет обратно в лес.
Не успел он корябнуть о стекло, за окном показалось лицо деда. Видать, не спал еще или проснулся от лая собаки. Лунный свет бил ему в глаза, и дед щурился, вглядываясь во двор. Савелий помахал рукой и указал на крыльцо. Дед Антип быстро закивал и исчез в глубине хаты.
Скрипнула внутренняя дверь, и послышался дедов голос:
– Хто там?
– Это я, батя. Открывай, – отозвался Савелий.
– Не признаю што-то…
– Я, Савелий!
Дед охнул, забормотал что-то неразборчивое, торопливо заляпал затворами. Наконец дверь открылась, дед Антип отшатнулся поначалу, вгляделся в Савелия и кинулся обниматься.
– Ах ты, господи! Не признал по голосу, – бормотал дед. – Вот это ошарашил…
– Батя, дома?.. – Савелий поперхнулся и похолодел от страха: а вдруг что не так?
– Дома. Все дома, – успокоил его дед Антип и начал закрывать двери. – Вот времечко, от людей на все запоры… Дожили! Ну, проходь, проходь.
– И раньше запирались, – пошутил неожиданно для себя Савелий.
– Запирались, да не так, – буркнул дед и опять заохал: – Ну, брат, ошарашил. Ну, ошарашил! Голос у тебя не свой – хриплый.
Через сенцы прошли в трехстен. Дед Антип в темноте пошарил на своих полатях, взял одеяло и занавесил единственное окно, заботливо оглядев по краям, нет ли щелей, потом только засветил лампу. Савелий стоял у порога, слушал дедову возню и унимал волнение в груди. Ему не терпелось пойти в спальню, взглянуть на жену и сына, но слабость растекалась по всему телу, хотелось сесть, хоть на минутку закрыть глаза и забыться. Дед Антип глядел на него, выкатив глаза, странно отвесив челюсть, будто не узнавал своего зятя.
– Что ты, батя, так?.. – спросил Савелий и тут же догадался, что с дедом.
– Ох, хлопец, на кого ж ты похож… – прошептал дед Антип, растягивая слова.
Савелий грустно улыбнулся.
– Хорошо, что еще такой остался.
– Окруженец?
– Да, батя. Ксюша спит? – Савелий двинулся было в спальню, но дед Антип протестующе замахал руками.
– Я сам, я сам! Напужаешь… Садись-ка вот тута, ноги, бачь, трясутся.
Савелий слышал, как дед прошел в спальню, разбудил Ксюшу, сказал: «Савелий пришел». Ксюша ойкнула, отрывисто скрипнули пружины матраца, и шлепки босых ног донеслись до его слуха. Выбежала Ксюша на свет в ночной сорочке, как была, глянула на Савелия и резко остановилась на пороге, шаря глазами по трехстену. Савелий поднялся ей навстречу. И тогда Ксюша кинулась к нему на шею.
– Ну, что ты, что ты… – шептал Савелий, еле удерживая горячее Ксюшино тело и чувствуя, как колотится ее сердце. – Что ты, Ксюш…
– Сейчас… ноги обмякли, – пробормотала она. Застыла на минутку, приходя в себя, потом отстранилась, поглядела на его лицо.
– Сейчас, оденусь…
Когда Ксюша появилась опять, в юбке, на ходу застегивая кофточку, дед Антип хлопотал у стола, охая и кряхтя по-стариковски. Белая тесемка кальсон выглядывала из-под штанины, волочась следом, как будто дед был привязан навеки к этому полу в трехстене и никуда не мог от него оторваться.
– Батя, я сама, – сказала Ксюша. – Голодный небось? – Она страдальчески поглядела на Савелия и кинулась в сенцы.
Савелий сидел, не двигаясь, и чувствовал, как его губы расплываются в бессмысленной улыбке. Так хорошо и спокойно ему никогда еще не было. Ни о чем не думать, ни о чем не беспокоиться, глядеть на снующую перед глазами проворную Ксюшу, на деда Антипа, мнущего на столе свои загрубелые пальцы, на сына Артемку… Савелию захотелось взглянуть на сына, и тут же тоскливо заныло под сердцем. Завтра – уходить. Он не должен раскисать. Не имеет права. Он сейчас не просто человек, он – солдат. Более того, хоть и временный, но командир тех четверых, сидящих где-то в валежнике около горелища, жмущихся друг к другу от холода и догрызающих последний сухарь. Завтра, в это же время, Савелий встретит их у расщепленного молнией высохшего дуба и поведет к партизанам, куда пока что еще и сам не знает дороги.
На столе появился хлеб, сало, вечерние драники, соленые огурцы, простокваша. Все – свое, взращенное крестьянскими руками, ухоженное, досмотренное, заботливо очищенное. Ничто на столе так не потревожило Савелия, как запах свежего хлеба. От этого запаха у него закружилась голова и обмякло тело. Собравшись с силами, он унял головокружение и слабо сказал:
– Не надо ничего, Ксюша. Что-нибудь жиденькое…
– Да как же? – растерялась Ксюша.
– Голодал, Савелий? – не то спросил, не то выдохнул дед Антип. – Господи…
– Как же без еды-то? – не понимала Ксюша.
– Ай, девка! – Дед Антип с досадой махнул рукой. – Заворот кишок получится. Борщ, кажись, остался… Юшку давай, без гущи.
– Сейчас, разогрею… – Ксюша кинулась к печи.
– Не грей, Ксюша, – сказал Савелий. – От горячего опьянею. Не надо…
Ксюша остановилась у печки, повернулась к Савелию и заплакала.
Ел он не торопясь, чересчур медленно, каждый раз удерживая у рта ложку с борщом, чтобы не отбросить ее в сторону, не схватить дрожащими руками тарелку и пить через край.
Ксюша глядела на него, положив подбородок на кулаки, и беззвучно глотала слезы. Савелий уткнулся взглядом в глиняную тарелку и чувствовал какую-то неловкость перед этими родными ему людьми. Он не мог понять, откуда такая неловкость и стыд – вины его в том никакой. Но это чувство не проходило. Дед Антип и Ксюша ждали, пока Савелий поест.
Съев половину, он отложил ложку.
– Хватит на сегодня.
Ксюша не торопилась убирать со стола, и Савелию стало невыносимо глядеть на это обилие еды, особенно на хлеб. Запах хлеба, как магнитом, тянул к себе.
– Ксюш, убери! – попросил он.
И только когда стол опустел, он смог здраво рассуждать и разговаривать. Вспомнил, как полчаса назад перемахнул через плетень, и удивился: неужели это был он? Как смог? На пределе сил тащился к дому. При виде родной хаты натянулось что-то внутри, сжалось в пружину и помогло с такой легкостью преодолеть плетень. Сейчас бы он не прошел и километра.
– Ну, рассказывай, откуда? – заговорил дед Антип.
– Отовсюду. Мыкали вокруг да около, пока не пришли в Метелицу. Тимофей где?
– Дома Тимофей, – ответила Ксюша, вытирая глаза. – Детдомом заведует.
– Как – детдомом? – удивился Савелий и поглядел на деда Антипа.
– Да, да, – закивал дед. – Все аккурат.
Ксюша поглядела на Савелия, на деда, улыбнулась грустно и махнула рукой.
– Ай, батя, все я знаю! – Она повернулась к мужу. – Шушукаются с Тимофеем, думают, я дите какое…
– Знаешь, так помалкивай! – буркнул дед Антип. – В лесу Маковский, Тимофей связуется с ним. Добрый отряд сколотили, скоро загудит округа. Вот отлежишься…
– Да ты что, батя! – перебила его Ксюша. – Погляди на него – ветром шатает.
– Значит, есть связь, – вздохнул облегченно Савелий. – Не ошибся я. Приведешь завтра Тимофея, разговор имею. Только чтоб тихо.
– Ну!.. – Дед Антип обидчиво крякнул.
Савелий колебался: сейчас сказать о завтрашнем уходе или обождать? Бедная Ксюша, что с ней будет, как узнает? Его тоска – не тоска, бабья куда сильней. Но промолчи он, Ксюша обнадежится, и завтра такая новость будет для нее еще более неожиданным ударом. Больное лучше отрубить сразу, не дать загноиться. Савелий понимал, что надо сказать. Он не имеет права откладывать, не имеет права перед собой и перед ней. Он должен сделать ей больно, чтобы завтра не было больней.
Все понимал Савелий и не мог осмелиться выговорить эти страшные для Ксюши слова. Наконец, стиснув зубы и уставясь в стол, проговорил:
– Завтра уйду.
Ксюша вскрикнула, потом ухватилась обеими руками за его локоть и уперлась взглядом в мужа.
– Не пущу! – выдохнула она и застыла с полуоткрытым ртом.
– Куда торопиться? – поддержал Ксюшу дед Антип. – Отлежись, тогда… Успеется.
– Меня ждут, – сказал Савелий, не поднимая глаз.
– Ты не один? – удивился почему-то дед Антип.
– Ксюша, пойми, меня ждут в лесу завтра в полночь. Их четверо, они голодные, раздетые, больные. И я их командир. Я их привел сюда, один я – местный, знаю эти леса, один я могу провести их к партизанам. Если завтра к полуночи не вернусь, они уйдут и погибнут. Или от голода, или от немцев.
Ксюша отпустила его локоть, но продолжала сидеть неподвижно, будто спала с открытыми глазами.
– Да-а, – сказал дед Антип. – Ничего тут не попишешь. Вот только слаб ты больно.
Чтобы хоть немного отвлечь Ксюшу, вывести ее из оцепенения, Савелий начал рассказывать о своих скитаниях:
– Под Полтавой нас окружили. Всю армию…
– Армию? – переспросил дед. – А немец бахвалится, што четыре. В плен понабрали тыщи…
– Да, батя, так оно и есть, если считать весь киевский «котел». Застряли мы там клином. Вот и отрезали.
– Да ну? – прошептал удивленно дед Антип. – Шестьсот шестьдесят пять тысяч – в плен?
Савелий усмехнулся.
– Нет, батя. Тут немецкая арифметика сплошала. Видать, они взяли число всех четырех армий. Так добрая половина загинула, да прорвалась из окружения часть… Я тоже в тех тысячах, а, видишь, не в плену. Нет, батя, брешут.
Савелий рассказывал, как прорывались из окружения, как дважды пробовали перейти линию фронта, потом разыскивали партизан, и украдкой поглядывал на Ксюшу. Она как будто примирилась со своей участью, слушала рассказ мужа, но выглядела жалкой и беспомощной. Язык у Савелия начал заплетаться, веки помалу тяжелели. Полтарелки борща разморили его окончательно. Потянуло ко сну, к мягкой постели, но обрывать рассказ на полуслове было неловко. Наконец Ксюша заметила его состояние и сказала:
– Завтра доскажешь. Гляди, совсем валишься.
– И то, – подхватил дед Антип. – Завтра приведу Тимофея, все будет аккурат. Ксюша вон поставила тесто, испекет хлебов.
Ксюша взяла лампу и повела Савелия поглядеть на сына. Артемка лежал на своей маленькой кроватке, разметавшись во сне и скинув ногами одеяло. Слабый свет от керосинки румянился на его круглых щеках. Савелий и Ксюша, прислонясь друг к другу, стояли и молча глядели на сына. Легкая улыбка скользнула на Артемкиных губах, он пожевал круглым ртом и повернулся на другой бок.
И опять, вот уже в который раз, боль и тоска стиснули сердце Савелия. Завтра – уходить.