Река Ангара – река Леметь

Чеплышка

Посвящаю мамочке

Всегда с чеплышкой своей неизменной ходила по белому божиему свету Анастасия. «А как без чеплышки-то?» – много раз думала Настя. В деревне в это окаянно-надсадное военное время именно в эту глиняную чеплышечку, бывало, наберёт Настенька ягодок да мамане, братику и сестрёнкам бережно несёт. А ягодка-то – она что? Она всю дорогу людей спасает. Земляника, голубица, черника, клюковка с брусничкой. И все в разное времечко поспевают, словно Создатель неспроста придумал все эти диковины для разнообразия жизни людской и для укрепа здоровью.

Дивилась Настя названиям ягод. Вот, к примеру, земляника, а в начале-то – слово «земля» идёт! Али голубица, тут и вовсе – девушку так можно назвать или птицу.

Раз захлестал дождь, подул промозглый ветер, а Настенька далеко в лесу была. Побежала до деревни, упала, и из чеплышки её вся земляника высыпалась. Плакала, но всю до ягодки собрала. И вот оно, родимое крылечко! Маманя навстречу бежит, телогрейкой дочку накрывает. Девочка, хоть и озябла, виду старается не показывать, не огорчать маму.

Бывало, бабы да старухи деревенские далеко в лес побаивались заходить, а Настя шла, хоть и боялась. В их лесу жил когда-то отшельник. Народ деревенский его святым считал, так Настя, хоть по годам молодая совсем, думала, что ежели святой тут жил, то с ней ничего плохого не случится, ведь на то они и святые, чтобы людей спасать.

Из холодного осеннего леса быстро шмыгнёт Настенька на русскую печь, не забыв в кармашки печи сунуть холодные, мокрые насквозь носки, но, перед тем как заснуть, обязательно на братика с сестрёнками поглядит, де, трепыхаются – стало быть, живые ишшо. Ничего не утаишь от материнского взгляда: видела маманя, как дочка носки сушить положила, и про себя отметила – толк с девки будет. Так же про себя и улыбнулась этому, а ежели открыто улыбнуться, пристанет с расспросами: чему, мол, мама, радуешься? И не отвяжешься потом, а тут кажинная данная Богом минуточка дорога. Не ровён час, председатель на работу крикнет, так что надобно поскорее ягоду да грибочки прибрать. Ох, и девка у меня отчаянная, другие вон, хоть и крепкие бабы, а боятся на Дружаиху и Вискилей одни ходить, а дочка-то идёт. Сколько воевала с ней, сколько слёз пролила. Не забыть вовек матери, как однажды, когда Настенька долго не возвращалась из лесу, тихонько стукнула по спиночке её, сердешную, ухватом. В сердцах, не сдержалась, да тут же обхватила своё родненькое чадушко, сплелись воедино две кровиночки, а Настя вдруг говорит мамочке любезной: «Ты, мама, не убивайся, нам без ягод и грибов не выжить – околеем, а от ухватика твово мне совсем не больно».

С того памятного дня зареклась Татьяна Ивановна руку поднимать на детей. Справедливости ради надо сказать, и не делала этого никогда, а теперь и подавно не станет. Не раз думала Татьяна: видит девка, как живём, вот и рвёт на себе жилы, а они, эти самые жилы-то, у неё только нарастать начали, укреп-то ещё хлюпенький совсем. А и то подумать: без грибов да картошки загибли бы мы. Это ж надо столько натаскивать, ведь всю зиму грибной супишко варим и выживаем так. Муж Андрей в сорок втором погиб, а ныне уж сорок четвёртый… Да поди с небес-то видит дочку – помощницу золотую, молится об ней, об нас. Молись, молись за нас, Андрей…

Вспомнилось матери, как выкидывала она маленьких котят под гору. Чем кормить их, окаянных? А кошка взялась приносить часто, спасу нет; вот не Настенька бы, может, и нас под гору надо бы выбросить.

Настя тем временем согрелась на кирпичах и стала засыпать. Мать уж на работу сходила, вернулась, а дочка всё спит. Перепугалась, стала будить, коснулась рукой головушки, а девка-то вся горит. Быстро заварила сушёной малины и стала поить дочь. На следующий день – как ничего не бывало, Настя снова в лес собралась, да не пустила её мама. Она уж хотела ослушаться, но глянула на мамочку и осталась дома. Дома-то сроду работу не переделаешь – взялась Настя плести корзинки…

Выросла Настя, уехала вслед за братом в далёкий сибирский город Братск. Почти сорок лет проработала на комбинате железобетонных изделий сначала бетонщицей, потом крановщицей. Одна вырастила сына, состарилась, но с чеплышкой той заветной не расстаётся. На даче только в неё ягодку собирает – память о деревне, мамане любезной в душе хранит. И покупают у неё ягодку на рынке. Она не из постоянных торгашек, а сезонных. В этом, две тысячи двадцатом, году люди облепиху у неё хорошо покупали. Грибочков для себя каждый год набирает, даже когда считается негрибной год, у неё всё одно грибочки есть. Много лет ходит бабушка Настя в православную церковь, приносит грибочки свои батюшке Георгию. Священник с радостью принимает дар от труженицы и давней прихожанки.

В сентябре стало прохладно. Сибирь, она и есть Сибирь – стали зябнуть старые, натруженные руки Анастасии Андреевны, так она наломает облепиху прямо с ветками и везёт домой. Сама с собой разговаривает, де, большого греха в том нет, что ломаю с ветками, много её, облепихи-то, вокруг разрослось, инда сорняк, а и гоже что так, всё для человека. А он, этот самый человек, часто совсем не думает об этом, а ежели бы думал, такого бы бардака вокруг не было… Придя домой, станет ягодка к ягодке собирать облепиху с веток, станет сушить промокшую обувь, называя её по-старинному «коты». Наварит варение и снова в храм несёт: батюшку угостит и про деда Ивана не забудет, который дружит с её сыном. При этом говорит всем, что облепиха для желудка пользительна, даже язву лечит.

Печалилась шибко Анастасия Андреевна за сына. С работы сократили, стоит на бирже, да и там сказали, что выплаты прекращают. Нашёл бы её сын работу, да вот зрение у него стало совсем слабое, а в августе вовсе ослеп глаз. Дала с пенсии сыну мать на операцию, сделали в Новосибирске. Глаз не видел совсем, теперь смутно, но немного видит, другой же глаз видит на минус четырнадцать. Пенсии сыну по законам не положено, хотя сам местный поселковый окулист качал головой, с сожалением глядя на него.

Сыну Анастасии пятьдесят четыре года, и в январе он бы пошёл на пенсию, так как стажу у него около сорока лет, но законы изменились, и теперь ему добавили ещё три года. «Слава богу, сыновей успел поднять, – не раз думала Андреевна, – да, слава богу, жена Ирина не бросает».

Кажинное божие утро Анастасия Андреевна поднимается раньше шести утра. И каждый день у неё дела, нынче, например, надобно помочь сестре Марии капусту на рынок отвезти на тележке. У Анастасии разложена по целлофановым мешочкам солёная капуста, и она даёт продать её знакомой торгашке. Людям полюбился посол Анастасии, и они с удовольствием берут капусту.

Немного погодя Настя побежит домой печь пироги – хоть внуки давно стали взрослыми людьми, они по-прежнему любят бабушкины пирожки с капустой или картошкой. Ещё Анастасия Андреевна, хоть ей уже восемьдесят, второй год подметает свой подъезд девятиэтажного дома и делает раз в неделю влажную уборку. Даже зимой, когда настанут сильные морозы, неугомонный этот человек не сидит без дела, вяжет носки для внука, который любит зимнюю рыбалку, да и много кому вяжет. Много лет живёт она в Братске, и люди ей заказывают вязание – носки или женский тёплый берет.

Раньше Анастасия вязала тёплые кепки для брата Сергея и мужа сестры Марии, Геннадия. Теперь мужики покоятся на погосте. Часто вспоминает Анастасия, как спасала сынишку от морозов в холодном бараке… И в одном можно быть уверенным наверняка, что, если Господь даст ей, сердешной, силы и дальше, она будет работать до последнего божиего часа жизни.

Подарок для дочери

Всю войну думал о жене Марии солдат Конев Алексей Петрович. Когда шли боевые действия, не до дум было, но всё одно проскальзывало. А когда он в окопах сидел, тут мысли лезли в голову, да они и спасали, ведь в них дом родной, сердешные мои люди. Каждый, кто на войне, думает о близких, так человек устроен. Но нет на белом свете одинаковой судьбы, вот где загадка. До войны в их сибирском селе было, в общем-то, неплохо жить, и люди не голодовали. Работа тяжёлая, но Сибирь-матушка рыбкой, птицей, зверем всегда человека подкармливала. Маша родила ему четверых детей, и три дочки во младенчестве померли. Сколотит маленький гробик Алексей да и несёт его на погост, а люди видят всё, жалеют, крестятся. Много старух горестно качают головами в такие моменты жизни, глядя на мужика, несущего гробик. А Алексей не глядит на окна земляков, потому что знает, что смотрят и молятся люди. Во многих домах младенцев хоронили, такова жизнь.

У каждого в деревенских домах детей помногу, и здесь особо грустить некогда, хотя и для этого время особое Господом отведено. Многодетные семьи спасали от ненужной тоски, да и работа спасала.

Саднило, ох, как саднило душу Алексея: «Ну, хоть один детёныш пусть выживет, Господи», – думал он. Четвёртую дочь, Анечку, уж как только ни пытались сберечь, после трёх предыдущих смертей. И вот, слава богу, уберегли.

Дочке уже пятнадцать лет было, а тут война окаянная случилась. Обнял на прощание Алексей жену и дочку, наказав, чтоб берегли друг дружку.

Сколько слёз было пролито в те страшные годины, казалось, нескончаемого лихолетья.

Сибиряки – народ крепкий. Дважды был ранен Алексей Петрович, но снова возвращался в строй. Слава богу, одолели врага, возвращался Алексей домой. Тянуло так, что казалось, душа вместе с сердцем наружу выскочит.

И вот родное село! Ещё немного – и радость в его дом постучится.

В городе, пока он искал попутку до деревни, встретил земляков, они его с собой и забрали. Подвода понемногу приближала Алексея к дому, и он жадно вглядывался в родные места. Ничегошеньки от него не ускользало: птичка какая, травинка лесная, – всё мило сердцу выжившего в горниле войны солдата. Ему казалось, что всё живое встречает фронтовика, вернувшегося со страшной войны. Вовек не сочтёшь тех моментов, когда казалось Алексею, что всё, конец, а потом, и вовсе он перестал обращать внимание на это. А сам в себе, правда, отметил, что какая-то плохая у него привычка появилась: думал, ну и что – как будет, так и будет.

Он знал, отчего это всё… Сотни сотоварищей погибли и ранены на его глазах! Перегорело нутро, словно огнём его выжгли и печать поставили: де, ты вроде живой солдат, а вроде и неживой.

Ноги ходят, руки шевелятся, а вот нутро – нет, не объяснить, чего в нём! Ну, а ежели кто спросит? Но нет, не спросит никто, у всех тягло неминучее на душе сокрыто.

Не ускользнуло от Алексея, что мужики какие-то не такие в разговоре с ним, и он напрямую спросил:

– Ты чего, Егор Спиридонович, вроде не договариваешь чего?

Дед, поглядев на солдата, тихо сказал:

– Ты, Алексей, крепись, недели две назад надсадилась твоя Мария. Работа-то у нас, знаешь сам – мешки эти неподъёмные. Лежит Маша, и доктор приезжал, в больницу её класть велел. А она ни в какую. Говорит, дождусь Алёшеньку, а там – будь что будет.

Алексей помрачнел, а Спиридонович продолжал говорить:

– Я был в твоей избе, привозил доктора. Обычно принято в город больных с деревни возить, а тут председатель распорядился: вези, мол, доктора. Он твою Марию за работу шибко ценит. Боялся, что как бы не растрясло её по дороге: колдобины наши извечные, лошадёнки измотанные. Меня что удивило? Обычно матери Алёшенькой называют, а тут – жена. Значит, любит. Ты, Алексей Петрович, войну какую пережил!.. Даст Бог, когда Мария тебя увидит, то обязательно на поправку пойдёт.

Оставшуюся часть пути они ехали молча. Вбежав в дом, Алексей кинулся к кровати. Прижавшись друг к дружке, муж и жена долго плакали.

Вдруг Алексей ощутил, что его спине стало теплее, видно, дочка прижалась. Обернулся он, нет дочки, и снова жадно глядел на жену. «Боже! Как же постарели мы с тобою, Маша!» – думал солдат.

Мария попыталась встать, но слабость была настолько сильной, что она снова повалилась на кровать. Стараясь держаться, не плакать, говорила мужу:

– Алёшенька! Видишь, какая я. На стол бы чего собрать.

– Ты, Маша, не печалься, если я жив остался, а на стол соберу, я, чай, не без рук.

Из вещмешка Алексей достал солдатскую фляжку, две банки тушёнки, сала да хлеба. Слазил в погреб, набрал в железную миску квашеной капусты, а в другую миску наложил солёных грибов. Вернулся в дом.

Маша, пока Алексей лазил в погреб, решила держать себя, не плакать, хотя давалось ей это с трудом.

– Алёша! Там в печи картошки возьми.

Солдат налил себе спирта в железную кружку, Мария пить и есть отказалась. Утром Алексей Петрович уговорил председателя отвезти жену в город. Ещё неделю пролежала Мария в городе и всё-таки померла.

Где была дочь Анна, отец не ведал. Знал он от Марии, что подалась она в город, а где она и что с ней случилось, толком никто не знал.

Эх ты, солдат, солдат! Говорили же тебе на селе люди, радоваться надо, что жив остался, а тут вон какая оказия! Жена умерла, да и дочка неведомо где. После похорон поразило фронтовика то, как живут люди его села – впроголодь. На фронте хоть каждую минуту можно было погибнуть, но кормили вполне терпимо. Упросил он тогда председателя не торопить его выходить на работу, надо, мол, отдышаться после войны. А сам достал из амбара старые сети, починил их, связал ещё две новых и отправился на реку.

Он сам разносил в каждый дом рыбу. Повеселели от этого земляки, ведь на селе-то одни вдовы почти остались, а тут свежая рыбёшка, главное, дети досыта поедят. И потихоньку стал народ и работать повеселее.

Видя эдакое, председатель Сергей Андреевич дал Алексею лошадь с телегой. А по осени Алексей Петрович подался в лес, и вскоре обеспечил мясом всё село, застрелив двух лосей и медведя. Птица в расчёт не принималась, много её было, и в каждом дому села отведали глухаря да рябчика.

Деревенские люди шибко ценили труд фронтовика и при каждой с ним встрече кланялись в ноги. Алексей Петрович не любил этого и тут же останавливал земляков, говорил им, не надо, мол, этого делать! У вас мужья в войну погибли, а жрать-то всем надобно.

Прошло какое-то время, и люди зажили получше. Сам Алексей Петрович стал работать на тракторе. И снова мысли одолевали его, как на фронте. Вспоминал он Марию, как целовались с ней и боялись, что кто-нибудь их заметит. А потом убегали к скирде сена, прятались там и снова целовались, миловались…

Прошло пять лет, и все эти годы Алексей Петрович искал свою дочь Анну, спрашивал в городе о ней, но никто ничего не знал. Заметно и раньше определённого жизнью срока он постарел.

Было воскресенье, Алексей Петрович полдня ремонтировал трактор, да вот прихватила спина, никак не разогнуться. Пошёл домой, затопил баню, хотя далось это через сильные боли. Вернулся в дом, достал из печи суп, сидел да ел деревянной ложкой своё одинокое хлёбово.

Вдруг что-то скрипнуло на крыльце, ещё мгновение – и дверь отворилась. В дом зашла дочка Анна, а с нею два дитя. Анна, поперхнувшись, сказала:

– Здравствуй, отец! Примешь непутёвую дочь?!

Алексей Петрович, поднявшись с лавочки, подошёл к дочери, заплакал и с дрожью в голосе сказал:

– Да ты что, дочка, как же не принять-то? Маша бы это не одобрила. А это детки твои?

Рядышком с матерью стояли двое детей. Один был мальчик, другая девочка, и одеты были они очень уж плохонько. На мальчике было ношеное-переношеное пальтишко и на девочке тоже. Обуты их маленькие ножонки были в лапти. Алексей Петрович быстро справился с собою и скомандовал:

– А ну-ка, мои хорошие, раздевайсь, а я тут супу спроворил да баню истопил. Ты, дочка, слазь-ка в погреб и достань рыбки солёной да бутылочку. У меня-то, вишь, спину прихватило, дыху нет.

Дочь, раздевая детей, спросила:

– А как же ты, отец, баню с такой спиной истопил?

– Дак тут, в деревне, одно лекарство – баня.

Анна вымыла детей в бане и сама попарилась. У Алексея совсем заклинило спину, и дочь прямо сказала:

– Отец, я тебя сама попарю и помою.

Алексей Петрович не стал отговариваться, потому что это ему было очень приятно, и он снова заплакал.

После бани, когда дети уже были накормлены и уложены спать, Анна рассказала отцу свою историю:

– Приехал к нам один киномеханик в село. Полюбила я его, и всё, в общем-то, сразу и случилось. Мама наша была в передовиках, и она не одобрила мой выбор. Я и убежала с ним. Поначалу мы немного пожили в городе, а потом он нас в свою деревню увёз. Родила я Стёпку, а Николай пил всё время. Я думала уходить от него, но мама его уговорила не делать этого. А тут я снова забеременела. Нервы у Николая совсем сдали, тогда-то ушла я от него. А куда идти-то, думаю. От людей случайно узнала, что мама умерла, а ты один живёшь. Если не нужны мы тебе, мы уйдём, ты нам только скажи!

Алексей Петрович, пока говорила дочь, всё вспоминал, как бережно и ласково мыла его дочь в бане, и видел он украдкой слёзы на глазах дочери, но сдержался и ничего не сказал.

– Ты, Анна, с детишками своими – самое дорогое для меня. А что мне одному? Придёшь домой, наваришь картошки, а есть-то и неохота, просто заставляешь себя. А без еды с трактором не справишься. Только вот не понимал я, почему на похороны матери ты не приехала, но теперь мне всё понятно. Да я так, дочка, и думал, что ты об этом ничего не знаешь. Разве бы ты не приехала?! У кого бы в таком случае сердце не дрогнуло?! Есть, конечно, такие люди, но их, слава богу, немного на этом свете… А мы, дочка, свою корову заведём, мне-то одному ни к чему это было, а детишек-то надобно поить молоком, и они тогда справные будут. Я когда с войны вернулся, Маша держала корову. Вижу, люди на селе все голодные. Сама знаешь, всё на фронт, всё для Победы! Ну, словом, когда похоронил Машу, заколол я корову и раздал людям мясо.

Дочь молчала и тихо плакала, а потом сказала:

– Ты, отец, у меня святой!

Алексей, налив себе водки, выпил, хрустнул солёным огурцом, сказал:

– Да ты что, дочка, какой я святой-то?! Наших фронтовиков-то побило на войне, а живых по пальцам быстро сосчитаешь, сколько их, целёхоньких, домой вернулось. Ванька без ноги, Авдей без руки, Николай без ног, а Володя Курочкин лежит да уже и не встаёт, ослабел совсем. А после войны трудно человеку подняться – по себе знаю.

Утром, когда Алексей проснулся, он тут же вспомнил, что было вчера. А дочка уже доставала из печи в чугуне кашу со словами:

– Садись, тятя, позавтракаем.

Дочь с отцом поели одни, потому что дети ещё крепко спали.

– Ну, на работу я нынче не ходок, так и не отпустило спину, полезу-ка я, дочка, на печь, греть спину.

Нагрев на печи спину, Алексей почувствовал, что боль в поясницу опустилась, и стало болеть пуще прежнего.

– Дочка, помоги мне слезть с печи, уж очень болит сильно.

Сев на лавку, сделал он два глотка водки, затем ещё налил и выпил. Но боль его никак не отпускала. Тут и проснулись его внуки да с босыми ножонками давай бегать по избе. Алексей открыл столешницу, вытащил две конфетки и дал внукам, дети радостно закричали:

– Ура! Дед конфет дал!

Всю эту картину увидел зашедший в дом председатель колхоза Сергей Андреевич:

– Ты чего, Алексей, захворал небось? Ежели захворал, иди лечись. Сам на трактор сяду, чего сделаешь, у нас ведь вечная страда.

Алексей налил председателю и себе водки:

– Понимаешь, дорогой Андреевич, радость у меня.

Председатель выпил и быстро ушёл, сославшись на дела. Алексей, глядя на босые ножонки внуков, велел дочке, чтобы они надели лапти. Потом разглядел он эти лапти да ужаснулся. Их и выкинуть не жалко нисколько, потому что там дыра на дыре и дырой управляет.

Через три дня, когда спину понемногу стало отпускать, Алексей Петрович съездил на подводе в город и купил там для внучат ботинки. Он брал на размер или два больше, чтобы с запасом было и чтобы с шерстяным носком их можно было носить. Тогда его дорогие сердцу внучата простужаться не будут, думал фронтовик.

Приехав домой, сел на лавку, достал из вещмешка две пары ботинок и подозвал внуков. Что тут началось! Они, натянув на свои босые ножки ботинки, стали носиться по избе и радостно кричать. Внук Стёпка:

– Дед нам ботинки купил!!! Ура! Я в них на войну пойду фашистов бить!

Алексей Петрович говорил внуку:

– Да ты что, сердешный! Ведь разбили мы их, фашистов-то, слава богу!

Внучка Дуня кричала:

– А у меня ноги теперь не будут мёрзнуть! Ура!

Дочь Анна, глядя на всё это, уронила слёзы. Отец подозвал её к себе поближе:

– Я, дочка, думал долго, что же тебе купить.

Он вышел на крыльцо дома, взял мешок и занёс его в дом.

– Вот ведь какой я стал, гостинец тебе привёз, да на крыльце оставил – дырявая моя башка!

Отец вытащил из большого мешка новую телогрейку и новые ботинки:

– Это тебе. Ты примерь, а то переживаю, угадал ли с размером.

Анна примерила ботинки с телогрейкой, всё оказалось впору, только ботинки были немного великоваты, но это не страшно.

Затем Алексей достал из вещмешка цветастый платок:

– На, дочка, носи на здоровье.

Анна обняла отца и, плача, сказала:

– Тятя! Ты вот говоришь, не святой ты, а для меня ты – святой!

Алексей Петрович в этот момент вспомнил, как, вернувшись с войны, он обнял свою Машеньку, и показалось ему, что дочка сзади прильнула к его спине.

Ну а теперь-то и впрямь дочка обнимает. Не объяснишь эту жизнь…

Корзина с черникой для тяти

У Дуняши отец сидел в изоляторе.

От односельчан узнала, что приехал в колхоз какой-то высокий начальник, ругал председателя, батя её родненький шофёром председателевым был. Почитай одна рама была, а не машина, фронтовые друзья помогли, эх, и долго отец провозился, не спал толком, за сердце хватался. И вот машина на ходу, после председателя упрекало районное начальство, де, на персональной машине с личным шофёром ездит.

Что толком случилось, никто не знал, но наверняка было ясно, что дал в морду тому начальнику ейный тятя. «Одни-одинёшеньки мы с папкой-то на божием свете, а я, как дура, за черникой в лес убегла, чуяла, чуяла нутром, не надо идти!.. Да, поди ж, останови меня».

Слёзы капали и не спрашивали на то разрешения у Дуни, капать им или нет. И, сколь ни живи человек на земле, именно память живёт с человеком, и никуда от неё не деться, ежели в разуме находишься.

Пока шла до дому, вспомнила маму, Татьяну Андрияновну, как голодали. В сорок четвёртом это было. Холодной, промозглой осенью, убегла маманя на работу в штопаной-перештопанной телогрейке. Дуня в тот день натомила картошки в чугуне, в избе было прохладно, экономили дрова. Под вечер пришла мама, зашла в избу, с трудом скинула с себя телогрейку. К картошке не притронулась, легла, а к утру померла.

Председатель Степан Егорович сам гроб сделал, да всё винился перед Дуней, де, прости, что доски не струганы, мужиков нет, а он один. Состругал бы, да рука совсем отнялась. Видела Дуняша, как мается председатель с одной рабочей рукою с гробом энтим, и думала, вот церкви отменили, а Егорович наш для нас святой и есть.

В слякоть осеннюю повезли на телеге гроб, а погост-то на горе крутой, лошадь чуть было не упала, не может вытянуть, так бабы всем миром толкали энту телегу. Похоронили, а чем поминать, даже браги нет. Егорович спирту принёс, где добыл, неведомо, с квашеной капустой, солёными грибами помянули.

Ох, грибочки энти, досталось тоды председателю. Приехал высокий начальник, а Егорович всех в лес отпустил, чтобы грибов набрал люд. Начальник орёт, а Кочев ему в ответ:

– Хошь, растреливай, бабёнкам моим сердешным есть нечего. Не веришь, пошли в любую избу. Мы что, дети маются голодом. Не переживай, уберём хлеб, ни одного зёрнышка в поле не оставим. Они, главно дело, в обмороки взялись падать, пусть грибочков да ягодок отведают, всё одно, вишь дожжик поливат.

Да слабые какие все были, ровно по глоточку спирта, хлебок один, а все опьянели, опьянеешь тут, изработанные клячи, индо спасу нет. Лошади дохнут, а тут человек. Тятенька с бойни окаянной хворый вернулся, худющий, индо щепка. Десять банок тушёнки припёр, как донёс, ежели сам такой, непонятно, энто, по всему видать, бабушкина иконка Николы Угодника спасла его, медная она, с два спичечных коробка будет, не вымолвить, не вышептать словами энто дело, тут наша Русь крепко обозначена.

Теперь засадят в тюрьму, мы простые люди, заступ за нас никто не примет. А отец войну прошёл, весь израненный воротился, кашляет по ночам, спасу нет, отдышка мучает, сколь раз баяла, брось курить, в ответ одно тростит: «Нет, дочка, не отымай радость, у меня две радости, ты да табак, остальное всё жизнь выжгла».