Канченджанга или Дом на хуторе

14

Глядел Кузьмич на нее — разгоряченную своей нескладухой и нежданной удачей, завлекательную этой горячкой и внутренней силой. Глядел на ничейный убогий двор, на луга вокруг и только что собранный нужник конусом, покосившийся забор, который так и не собрался выправить в минувшую зиму. На все, что на глазах утрачивало смысл как одинокая обитель тишины и покоя, если обуявшая его новая история вдруг окажется реальностью, и придется ввязаться в нее, потому что другого выбора просто не останется. Куда ее девать-то теперь, эту Аглаю несусветную, раз появилась? Не гнать же, все-таки как бы и родня, если не врет все, но история видится правдивой. По слухам, что собирал он в скитаниях по деревням и разовым работам, таких семейных обломков да парней-контрактников, а в итоге потеряшек, в последние времена в округе немало. Только говорят о них шепотом, жалеют тихо и помогают соборно, как испокон велось на Руси.

Тут подъехал Он, вытащил из машины раскладушку, пакет со снедью, поставил у крыльца, рядышком с девицей. — Вот, переночуйте пока, завтра будем думать и решать, кто есть кто и что с вами делать. Довезу куда надо, не дело вам тут вдвоем куковать, на днях еще пурга ожидается по прогнозу.

И исчез за поворотом.

Разбирая пакет и устанавливая раскладушку, мужик нехотя, с натугой ковырялся в давней своей памяти. Хватало там всякого, и того, что душу грело недолгим семейным теплом, возней с подрастающим шустрым, жадным до всякого знания Васькой. Пацан на удивление залюбил школу, просиживал после уроков в тесной школьной библиотеке, где перечел все возможные приключения и истории о путешествиях. Кузьмич с женой дивились и радовались, что нет у сына похожей на болезнь общей детской тяги к пэйджерам, мобильным телефонам и компьютерным играм, хотя простецкий компьютер у них был, и какие-то незамысловатые игрушки в нем стояли. Нет — Ваську было не оторвать от книг, которые он тащил в дом отовсюду. Даже интерес к богатому набору инструментов у мастерового отца, столярных и слесарных, тоже немалый, неизбежно уступал в Васькиной душе жажде до книг.

— А знаешь, пап, — сказал сын однажды за обедом. — В Гималаях есть такая гора Канченджанга. Она святая, и выше восьми километров, прикинь? Многие туда мечтают подняться, со всего мира едут, деньги годами копят, тренируются. Она очень опасная, многие гибнут, не дойдя до вершины. И я когда вырасту, обязательно на нее поднимусь. Вот увидишь! Буду тренироваться и деньги копить… Я в одной книжке видел ее, наш русский художник Рерих нарисовал, она такая красивая, как… как королева! И имя у нее тоже королевское — Канченджанга!

Почему-то именно этот эпизод всплыл в заскорузлой памяти Кузьмича, пока он заваривал для них с Аглаей принесенную соседом корейскую лапшу Доширак.

— А сначала эта лапша называлась Досирак, — усмехнувшись, перебила Аглая волшебные воспоминания Кузьмича. — Глупые люди эти начальники и торгаши. Думают, если одну букву в слове поменяли, так никто уже и не упомнит, что сперва оно звучало неприлично. Или вот японские суси тоже переназвали зачем-то, теперь на этих кафешках «суши» написано, сама видела. Вот придурки: чего мне сушить, не хочу я ничего сушить, я сырой рыбы хочу, суси! Видать старались, чтоб народ про сиськи не сильно думал, да?

— Ишь ты! — дивился Кузьмич. — Ты чего, на филолога что ли училась? Такие штуки примечаешь. Когда в мире вокруг и других глупостей полно.

— Не, это все Васька… — приоткрылась она воспоминаниям. — Мы с ним на спорте сошлись, после школы скоро. На областных соревнованиях. Я тогда еще ничего не знала, кем хочу быть, раздумывала между музыкой и сельхозом, родители-то деревенские. А тут Васька, он тренировался как бешеный, все про свою Джангу болтал, как ненормальный, что на нее обязательно залезет. В общем, бабушка моя в деревне умерла, когда все кругом рухнуло, а родители крутились в городе, торговали-выживали, как все. Вот нам бабушкин дом и остался, семью значит свою строить. Он книг с собой из города приволок туда, целую машину, и меня приучил… Знаешь, а мы с ним красиво жили, плевать что разруха и нищета: за всякую подработку хватались. Только детей все откладывали — не готовы были. У нас — горы, цель жизни! Он даже загранпаспорт себе сделал, готовился, английский осваивал. А потом война… Затянуло его это. Теперь, похоже, насовсем…

— Так ты ходила в конторы, выясняла что-то, где и как, тебе же положено наверно? Отыскать его, документы найти, свидетелей? Не бывает же так, чтоб совсем в никуда сгинул! — включился Кузьмич. — А я-то ничего не знал, потерялись мы все в этих перестройках. Да и знал бы — ничего не поменял. Захватила эта воля, как и его…

— Васька такой был, сам по себе всегда. Про родителей если и вспоминал, то как про интересную книгу, отдельно от себя. А когда дом и хозяйство в деревне взяли, я такая же стала. Работали день и ночь, копили, мечтали. Но не о детях — они губят мечту, так Васька считал, лишают свободы выбора.

— Точно в меня, дурень! — вставил Кузьмич. — Моя порода, а я и не заметил…

— В конторы, говоришь? Ходила, а как же. Полгода — это еще не срок, терпи, говорят. Иные годами ждут, говорят, порой и дожидаются груз двести, вот и весь тебе ответ. Вместе с твоими деньгами, гарантиями, контрактами и надеждами! Так что, папаша, теперь твой черед это хозяйство держать. Только кому теперь это нужно? Ни детей… Одна я, да эта Джанга…

15

В ночь эти два обломка несостоявшейся семьи спали кое-как — больше говорили, узнаваясь, вспоминая, горевали по давним бедам и глупым разлукам. Сомневались, что забытый сын Кузьмича и пропавший почти муж Аглаи все же один человек, и хотели верить, потому что если нет, то и зачем она здесь дарит этому заскорузлому одиночке такой непривычный праздник общения — с ней, как со своей. Почти родной, и бесконечно чужой. И все пытались понять, как же так все сошлось, что семья Кузьмича рассыпалась, словно утренний дым над рекой, легко и бесшумно, просто ушли все в разные стороны, не оглянувшись, не испытав боли, ведомые каждый своей мечтой и волей.

— Неудержимый он был, Василий, — словно оправдывался Кузьмич. — Мне, говорит, в городе тесно. Простору хочу. Поля-горы, леса-моря, землю обнять, дурачок! И сила в нем, поверишь, могучая, мне не одолеть! Да и зачем? — взрослый вольный, свои страсти бушуют… Та же энергия, что у матери, только та в другую сторону — бизнес, деньги, возможности, круготня эта деловая… А может эта же тяга в нем сидела, что и во мне… Только не в луга наши, а в горы?.. Вот же напасть — и откуда бы?

— А я мечтала петь, — почти шептала Аглая, поскрипывая раскладушкой. — У бабушки радиола стояла, древняя. И пластинок набор, какие хочешь, еще из ее молодости, романсы больше — Обухова, Вертинский, Карузо. Родители бардов копили, Дольский, Егоров, Окуджава, Визбор — я все с ними пела, выросла на этой музыке. А теперь что — всякую чушь тараторят без рифмы, а музыка сама по себе, рэп называется. Тоска берет, Кузьмич!.. И знаешь, мы, бывало, заспорим: куда нам дальше жить? Без задачи вроде неправильно… Он то к матери склонялся, в город, то тебя искать, что-нибудь вместе замутить — идеи в нем плодились, как тараканы в кухне!

Оба надолго замолчали, вслушиваясь в тишину, ворочая в уме одну, теперь общую неопределенность: дальше-то что? Появление женщины с неожиданным каскадом новых, тревожных задач разом порушило его только что налаженный на зиму хрупкий быт, и это Кузьмичу сильно не нравилось. Отвык он от нервных напрягов, связанных с деньгами, банками, конторами и чванливыми тетками среди компьютеров, бумаг и печатей. Максимум, что заставил себя совершить в этом чуждом мире за последние несколько лет — выбрался в город со знакомцем из рыбаков, оформил скудную пенсию и банковскую карту, с которой мог каждый месяц снимать этот снисходительный подарок государства, наведываясь в большую, все еще живую деревню райцентра. Так и существовал, больше полагаясь на случайную добычу в море и продуктовые дары от заказчиков его разовых работ, чем на эту пенсию. А теперь вот разбирайся с нежданной морокой — заново пропавшим, даром что давно забытым сыном, да с его то ли подругой, то ли вдовой…

Но было в его ночных раздумьях и иное, более глубокое и скрытное, что он мучительно и неуспешно пытался гнать прочь все эти годы, как ушел в свою свободу по имени — «одиночество». Впервые за долгое время, которое он пугался даже мерить, рядом с ним спала женщина, и сам этот факт напрочь лишал сна. То, что она была, он уже поверил, женщиной его сына, по странной прихоти его замшелого опыта, не то чтобы создавало меж ними некий нравственный барьер — об этом он тоже подумал, а как же. Но в глуби одичалой натуры зверя-одиночки эта данность наоборот создавала некую особую связь, почти родство, пробуждающее совсем уж дикие для него, но вполне заманчивые фантазии по поводу возможных будущих отношений. Женщина, по его прикидке, была вполне в цвету, в раскованных манерах даже превосходила его привычную сдержанность, и, если все правда о пропавшем на войне Ваське, отныне приманчиво доступна для новых родственных отношений.

…Это все одновременно возбуждало и манило его, потому поутру Кузьмич больше молчал, никак не находя, с какой бы темы начать разруливать накрывшую его нескладуху. Погода, по счастью, держалась устойчивая, не предвещая ни дождя с возможным снегом, ни заморозков. Можно было обстоятельно побриться — женщина все-таки рядом! И потом просто тупо заниматься завтраком, упорно вычищая из головы навязчивые мысли из разряда возможных планов — чего делать-то, как вести себя?

16

Впрочем, если не радикальное, то сиюминутное избавление от этого вопроса было очевидно, и пришло сразу с пробуждением. Надо просто ждать, ничего не обсуждая и не планируя: рано или поздно приедет сосед, человек, который всегда знает все наперед. И Он уж точно решит, что и как им отныне следует делать. Если подобрал Аглаю на дороге, Он их теперь не оставит, по крайней мере даст правильный совет и отвезет, куда нужно…

— …С добрым утром, бродяги! — сказал Он, заглушив машину и уверенно входя в хибару, где двое чаевничали в натужном безмолвии. Оглядевшись по-хозяйски, взял свободную кружку, налил и себе, присел к Аглае рядышком. — Я так понимаю, коль скоро вы нашлись, выбор у вас обоих невелик. И по ком звонит ваш колокол, вам понятно… Приходится признать, Кузьмич, свобода долгой не бывает, в отличие от самой жизни. Как ни старайся рвать связи, все равно будешь зависим, так уж мы, люди, устроены… Отрезанная при родах пуповина — просто обман, ложный символ свободы. Я вот ночью поразмышлял, и даже больше понял: наши связи, неважно — тягостные или теплые, душевные или по делу, они ведь тоже иллюзия, символ. Попытка разума заменить реальную пуповину чем-то незримым, но более сильным, чувством… Смысл-то понятен: всем нужны дети, хоть с ними и полно мороки, просто иначе — зачем и мы сами? Ты вот от сына ушел когда-то, или он от тебя, а он тебя все равно отыскал, таким вот чудным способом…

— Что же вы от своих-то сбежали сюда? — заговорила Аглая с очевидной укоризной. Она была, на взгляд Кузьмича, вполне себе свежа и привлекательна после ночи, чем он и объяснил для себя ее несколько агрессивный настрой. — Может, вам тоже пора пожить как мой тесть, а дом подарить бродягам да сиротам?

— Не дури, Аглая! — одернул Кузьмич. — И не равняй нас с Ним! Видала бы ты этот дом на бугре — дворец! Да там… руки приложить некуда, Он все заранее сделал, лежи себе и читай книги, с ума сойдешь со скуки!

— Так покажите, спаситель и сосед! — весело перебила Аглая. — Что же от дворца и уюта обратно в город бежите? А оттуда назад… Небось, жена достала, или дети непокорные? Так нормально, я ужас какая непокорная была сама!

— То разговор долгий, и вечный, — уклонился от ответа Он. — Кто от чего бежит, к чему приходит. У каждого отдельная история. Но это не теперь, нет: день настал, пора действовать. Что я уже понял про вас: пора Кузьмичу свертывать это бунгало и перебираться к тебе, Аглая, строить дальнейшее вдвоем. Только решайтесь сразу — вот моя машина, едем в райцентр, в другой раз я буду не скоро.

— Так ты скупой, что ли, дядя? — обиделась женщина. — Покажь дворец-то, богатей, раз уж подобрал меня на дороге. А то увезешь теперь, и все… — И вдруг, встрепенувшись от новой мысли, сменила тон на лестный. — А то может я и пожила бы у тебя, присмотрела за твоей дачкой? Мало ли кто тут шляется под видом охотников — влезут, нагадят, а то и сожгут… Да и Кузьмич бы не против, хоть и стесняется, а что?

— Не о том думаешь, певунья, — пресек ее Он. — Мой дом не для жизни, он для раздумий и творчества. Нечего тут сидеть долго — без связи, без транспорта, без дела…Трудиться тебе нужно, пенсию зарабатывать да свой дом содержать. И мужа искать, если пропал — кто кроме тебя станет? Тут по военным конторам придется побегать в городе, если он контрактник, это теперь вам обоим задача… За утрату, кстати, тебе и поддержка от государства положена, пенсия или что, разбираться нужно.

— По конторам это пускай Кузьмич теперь ходит, — отмахнулась Аглая. — Меня обманут раз плюнуть, лишь бы не платить. И наврут что хочешь. Скажут — если не муж, значит дезертир, еще и в суд потянут — не-ет, я как-нибудь сама. Или другого найду, а что, мне куковать одной с домом? Да может и Кузьмич с хозяйством поможет…

… Критично и пристрастно обходил Он в райцентре типично убогую «усадьбу» Аглаи, явно отвыкшую от умелых хозяйских рук, а может и никогда их и не знавшую. Сам не понимал толком — зачем Ему погружаться в эту совсем чужую жизнь, да еще опаленную далекой войной и связанными с нею опасками. Но тот самый, неведомый поэтический колокол уже звенел и в Нем, а значит и по Нему, и просто оставить двух безмашинных бедолаг без своей опытной поддержки было теперь нельзя. Привычный в Его душе, такой родной рукотворный Я все сильнее оказывался потеснен поиском новых решений для этой внезапной полусемьи Аглаи и Кузьмича, и Мне приходилось с этим мириться. Он медленно, для себя незаметно, уже начал отрезать Мою пуповину, обрекая Меня на все большее одиночество и тихое умирание…

Обойдя дозором небогатый двор Аглаи с сараем и давно опустевшей стайкой, пригодной разве что для козы да пары чушек, Он отвязал с крыши джипа велосипед Кузьмича и деловито расположился за столом в простылой горнице. Аглая уселась напротив, наблюдая, как хозяйничает Кузьмич, готовясь разжечь печку.

— Я так вижу, певунья, вдвоем вы тут обустроитесь без великих трудов и без внешней помощи. Думал было, посодействовать в поисках вашего Василия, тут можно и по телефону что-то выяснить. Но если ушел он всего полгода назад, а войне уже второй год идет, ничего кроме терпения вам пока не понадобится. Человек занимается нормальной мужской работой, в полном ладу с задачами государства. Так что просто храните дом и семью, а как там у него все вышло — сам расскажет, если захочет, когда вернется… Если вернется… А что понадобится сделать или узнать в городе — просто звоните, номер я дал. Разок за месяц я обычно приезжаю, буду к вам наведываться по пути, если уж познакомились.

— За то вам поклон, странный человек! — сказала Аглая. — Больше всего, что мимо не проехали. Мне показалось, вы строили свой дворец для уютного одиночества, не знаю уж, зачем еще. А одиночество и стало вашей проблемой, общения захотелось. Чужих проблем — со своими стало скучно! Это я понимаю. Ваське вот тоже было скучно тут, тесно, он и воспользовался войной как шансом угнаться за мечтой… Знаете, стыдно наверно так думать, но вдруг он уже там, на пути к своей Канченджанге? Получил миллион на карту и сбежал. Все документы с собой — ищи ветра в поле по белу свету!

— То есть, ты заранее подозреваешь его в преступлении? — осторожно спросил Он. — Не слишком лестно и близком человеке, правда?

— Я же сказала, стыдно думать так! Но если он не скрывал, зачем ему эти деньги, и все документы забрал с собой, что мне еще думать? Ну повоюет немного, а там, если выживет… Кстати, в Гималаях гибнут тоже многие, как и на войне, какая ж разница?

— Ну-ну, — усмехнулся Он. — А ты, отец, тоже так думаешь, нет разницы?

— Я так думаю, те деньги надо было раздавать по нищим сиротским деревням без всякой войны, а не плодить олигархов. — раздумчиво молвил Кузьмич, прикрывая загудевшую печку. — А то теперь сирот, безотцовщину только множат повсюду.

— У нас в райцентре, говорят, детдом открыли, так он уже переполнен, — вставила Аглая.

— Городские вон, как ты говорил, по две квартиры держат, — продолжал Кузьмич. — И детей не хотят. А на войну мужиков по всей округе сгребают, это нормально? Да хоронят по-тихому, кого отыскали там, ночами, видал я однажды. Кто их детей прокормит-воспитает?

— Дело говоришь, Кузьмич, — одобрил Он — Даром что сам от всего отстранился… Но не мне судить, и то правда… Однако поеду я, пора. Добрых вам вестей!

17

… Недаром говорят, что дух человека живет не только в рожденных и воспитанных им людях, но и в сотворенных им вещах. Только вещи часто живут дольше людей, и сберегают этот дух, когда уже и прах человека давно истлел и забыт. Неведомо Мне, через какие загадочные связи и в каких сферах все, что творит человек в потоке жизни, оказывается сплетено в причудливую паутину связей и смыслов, ошибок и откровений. И живет дольше его смертного тела.

Уехал Он в город, в семью, а Мне оставил наблюдать и переживать эту зиму и паутину, объединившую Мой сложный организм, отходящий от зимней спячки, брошенную Кузьмичом хибару в опустевшей деревне и наполненный новой жизнью дом певуньи Аглаи в райцентре. И теперь, расширяя свое сознание за пределы недавней стройплощадки, Я стал лучше видеть Его городской быт и дом, впитавший многие годы стараний и усилий, и намного более сложный, чем Я. Начал себя ощущать пасынком, приложением к чему-то главному, и потому менее значительным. Это новое во Мне было и радостно — я стал шире и богаче! — и грустно, как, наверное, бывает весело и грустно взрослеть пятому ребенку в большой семье.

Легко понять, что Мне было бы естественно ревновать к Его городскому дому, как подсознательно ревнует любовница своего мужа к жене, которую он категорически не собирается бросать. Или как жена, узнав о любовнице, ревнует к ней, подозревая неведомую собственную неполноценность. На самом же деле, после того, как Он спровадил нашего неожиданного гостя в его хибару, одарив лишь на одну ночь частичкой Моего уюта, Я обнаружил в такой собственной изоляции нечто более глубокое, сидящее в Нем и в самом факте сотворения Меня. Понятно, в главном, городском доме, давно ставшем частью Его семьи, Ему стало чего-то не хватать. Там за долгие годы вырос и ушел в самостоятельную жизнь их сын, там в свои первоначальные годы подрастали двое внуков, тоже постепенно отходя в сторону, уступив место памяти, тишине и покою. Так зачем Ему еще и Я, с той же тишиной?

Само собой, там, в мастеровом углу своего большого кабинета, в баньке и во дворе, всюду хранились следы Его трудов, в ходе которых Он мастерил свою мебель. Сперва она украшала тот дом, а по мере Моего сотворения стала частью Моего пространства вместе со множеством элементов конструкции. Все, из чего Я состою и чем ценен, есть не что иное, как часть Его великого Одиночества — капсулы, существующей за пределами благополучной семьи, но принадлежащей совсем иным пространствам.

И вот теперь, вписываясь в знакомые повороты долгой дороги в город, оставив в райцентре Кузьмича и Аглаю, Он вдруг почувствовал себя обделенным. Не захотел Он показать певунье — Аглае Меня, но почему? Не решился: Я все еще остаюсь для Него чем-то слишком интимным, что непременно утратит свою чистоту и ценность, если согреет другие души. Вдруг Он осознал исходную ошибку: создал Меня как произведение, достойное лишь одного зрителя — самого Себя. И ценное, пока сам способен им наслаждаться. Оправданий тому много, и Я их не раз приводил: отсутствие надежного источника воды, ограниченная возможность канализационного септика, неустойчивость связи, оторванность от районной системы утилизации отходов делает постоянную жизнь в Моем пространстве невозможной.

Я — произведение искусства, недоступное никому больше. И потому — ущербное, обреченное на умирание. Бесценное, вдруг нашлось определение, и тут же Я запнулся. Люди отчего-то привыкли называть бесценным то, что выше любой цены. А ведь по сути самого слова бесценно то, что цены просто не имеет. Никакой. Потому что никому не доступно и не нужно. Как пыль на дороге, как ветер, который просто есть. Хотя даже ветер, тоже не имеющий цены как будто, может дарить радость… К этому ли Он стремился, наслаждаясь процессом творения, отгородившись от его итога — Меня?

… Вернувшись домой, за вечерним чаем Он вдруг предложил Жене: