Остолоп

Одно и то же петь на все лады,

не станут птицы, если нет беды.

Здравствуй, жизнь, легкая, волнующая, бьющая через край, как шампанское.

Душный поезд отстукивал очередные метры, увозя Серёньку все дальше от родного гнезда. Пейзаж делался все суровее, а в сердце все глубже западала тоска. Не страх, но судорожная неизвестность сковывала внутренний простор. Мысли делались куцыми и беспорядочно глупыми, как утиное семейство, застигнутое врасплох на стыке дорог. «Мартин Иден» не концентрировал внимание, хотя сюжет и слог вполне соответствовали завязке «драмы». Духота, постоянное перемещение людей, да поступательное движение в пространстве отупляли, делая тебя маленьким никчемным винтиком в нагромождении биополей и хаосе магнетизма. Пейзаж менялся с холмистого на равнинный, простор раздвигался, и мысли мало-помалу упорядочились. Лишь сопровождающие по лесополкам сороки вызывали неуправляемые нервные импульсы, пронизывающие грудь, возвращая в действительность. Семнадцать лет — возраст юный, всегда ищущий, вполне достаточный для умозаключений и примитивного анализа действий. Можно учесть отсутствие житейского навыка, повышенную эмоциональность, особенность идеологического долга, к ним ряд субъективных причин — останется «пшик», а попросту звуковой эффект - хлопок ладоней. Специфические датчики смогли бы учесть и эту энергию, но что она, в сравнении с «ниагарской», бушующей в груди — брызга упорядоченного миллиграмма на излете действия! Малейший лучик солнца возьмет ее назад, сделав, впрочем, составляющей грозной силы Великого прогресса.

Поезд вполз в ночь. В окне, как в зеркале, отразилось продолжение дневной суеты. В полузабытье, лежа на боковой полке в самом начале вагона, Серёнька слушал витиеватую речь охмуревшего проводника, обиженного на весь мир: ему, окончившему жилищно-коммунальный техникум, приходится прислуживать и шустрить, ради достойной жизни. Далеко за полночь сморило, шумовой фон отодвинулся куда-то далеко - поплыли невероятные картины отрывистого сна. 

...Очнулся от треска динамика, голос оповестил: «Поезд прибывает на конечную станцию следования»... Сердце съежилось, замерев на мгновение: «Нужная станция осталась в туманной дымке летнего рассвета за сто километров назад». Обрюзгший, вывалянный в перьях проводник, при обращении к нему, силился вспомнить самого себя.

- Этому все невдомек, куда ему до меня, — подумал Серёнька и, наспех одевшись, затолкав в чемоданчик нехитрый скарб, вылетел вон из кислого вагона.

Вокруг незнакомый мир: старинная архитектура в стиле ампир, на серых фресках пыль веков — монументально и загадочно. Огромная привокзальная площадь запружена машинами и людьми, казалось, выпади сейчас, среди знойного лета, снег — ничто не остановит снующую людскую массу. Первый самостоятельный выход в большой свет начинался с испытания на состоятельность. В сквере напротив, с «чучелом» в граните, нашел свободную лавку. На вздыбленных планках свободной, взгромоздился в неудобной позе, обдумывая свои дальнейшие действия. Под аккомпанемент вороньих разборок в кроне вековых деревьев, жевал вчерашнюю обсыпную булочку. «Давай без суеты, дружок, успокойся, весь день впереди. Билет пропал, денег — на скромный день. Добраться до места остается единственная возможность—короткими “перебежками” на электричках, пусть малым ходом, но наверняка». Судьба каждому за нас расставляет акценты: наши устремления одни, а мы, вопреки, движемся туда, о чем вчера даже и не мечтали. Воронье разгалделось пуще прежнего, сверху дождем полетели лепешки помета. Это, да изъян лавки заставили подняться. С сырыми мыслями Серенька двинулся в поисках пригородного вокзала. Его удалось найти его не хитро, по объемной вывеске на фасаде одного из прхитектурных изваяний, такого же серого и тоже в вековой пыли. Столбцы расписания слились в общий непробиваемый фон. С трудом выхватил нужное: «Направление на юго-восток». Ближайшее движение в нужном направлении через пятьдесят минут. ...Кому в жизни не приходилось совершать отчаянный, но не безрассудный шаг? Вопреки желанию мамы, Серёнька - так она его всегда называла, по своей инициативе отправился на поиски исчезнувшего десять лет назад отца. Серенька перекладывал все прошлые фотографии с отцом, знал наизусть его единственное, последнее, полное отчаяния письмо. В нем отец никого не винил, не называл обоюдных с мамой ошибок, а лишь грустил по утраченному. Запомнил отца Серенька отчетливо по единственному эпизоду: тот в летной куртке с запахом кожи и ГСМ вызвал его с урока в первом классе, тиснул неуклюже к груди в одиноком коридоре школы, и скорбно произнес:

- Прощай, Серёнька, прощай, сынок, увидимся мы не скоро. Далеко я еду. Серенька не успел что-то сообразить, помнил, как вошел в класс — долго не мог сосредоточиться и получил двойку, в итоге горько заплакал...

Серенька ехал по адресу на единственном письме отца, изливающим ему свою душу, свою любовь к маме и к нему. Далеко не факт, что отец находится по месту. Не мог Серенька понять, из витиеватых объяснений мамы, в чем суть их разлада. Окончив школу, он выбрал киевский университет и журналистику. Знатоки этой сферы посоветовали ему не тратить зря время – вначале поработать на любой должности в редакции, заработать стаж, тиснуть в газету несколько столбцов, став публикуемым автором… И, может быть, тогда, предоставив что-либо из собственных сочинений, получить доступ к собственной состоятельности. В редакцию его не взяли – получилось устроиться на лесопилку. За полтора месяца он получил невероятные для него 100 рублей. Рассказики и эссе у него были, но через многократное прочтение, у него не получалось дополнить нужными красками их пустоту.

Серенька помнил напутствие своего учителя по литературе, в прошлом офицера пограничника:

- В писательском деле нужен житейский навык, твои знания, могущие кого-то заинтересовать. Умения слагать правильные предложения лучше одноклассников, и получать пятерки по сочинению, далеко недостаточно.

Серенька решил разрешить интригу: для начала найти своего отца, понять взаимоотношения родителей и написать об этом. Он ухватился за эту тему и даже составил план будущего произведения. Мама противилась, но его решению противопоставила лишь возможные трудности, чем еще больше раззадорила его.

…Пошагав по перрону и, изучив его возможности, исключил свободное место на скамейке, рядом с шумными рекрутами. На другой скамейке присоседился с краю: две цыганки запивали раскрошенный на собственной цветистой юбке батон пахучего хлеба, одной на двоих бутылкой «Ситро». Сел скромно, не глядя на них, но все же привлек внимание.

- Красавчик, голубоглазый, дай ручку, погадаю. Денег нет, знаю. Может, кушать хочешь? — вкрадчиво обратилась к нему ближняя цыганка.

Серёнька повернул голову — его пронзили черные немигающие, как у змеи, глаза. По спине пробежал холодок. Из-под повязанной поверх ушей косынки выбились пряди седых волос, делая тусклым ее молодое красивое лицо. По перрону дефилировал наряд милиции, ощупывая всех изучающим взглядом. Допив лимонад, цыганка встала, оставив свою спутницу, мгновением растворившись в прибывающей толпе. Тихий вкрадчивый голос сзади, в самое ухо - от ее дыхания всколыхнулись его волосы, заставил вздрогнуть. Цыганка села и, улыбаясь золотой фиксой, протянула ему ароматный рогалик и бутылку кефира. Серенька опешил, не зная, как вести себя. А цыганка положила еду на лавку ему под бок и произнесла загадочно, нараспев:

— Покушай, соколик, потом расскажу все про тебя.

И они отвлеклись, затараторив на своем, непонятном ему языке. Серёнька видел скудность их стола и не смел притронуться к дару, хотя к его деньгам, он мог стать хорошим подспорьем. Цыганка перестала говорить, повернула удивленно голову, заглянула в его лицо. Черные уголья ее глаз потеплели:

— Ты гордый и правильный, так нельзя, схарчат и не подавятся, пропадешь, бери-хватай от жизни все, что само просится в руки.

Видя его нерешительность, она снизошла до теплого тона.

- Хорошо, возьми с собой, потом поешь.

Ее настойчиво-просительному тону невозможно было противиться — пришлось прибрать еду в сумку. На Сереньке сшитые по моде, расклешенные книзу, светлые лавсановые брючки, модная рубашка с воротником опаше, остроносые, с иголочки, мокасы – подарок мамы на выпускной. Внешне жалким его вид не назовешь, но как цыганка узнала, о его бедственном положении? В южном регионе, откуда он сам родом, о цыганах бытовало не лучшее мнение – подворовывали, подшельмовывали, но у кого нет элемента наивности в семнадцать лет?! Кроме этого качества Серенька был готов помочь всякому слабому, верил в бескорыстное добро. Бродяги-цыгане воспринимались им, как экзотика. Меж тем, цыганка придвинулась ближе, взяла его руку — Серенька не противился, посмотрела внимательно на ладонь, прищурила глаза и в задумчивости покачала головой. Не отпуская его руки, перевернула ладонью вниз и накрыла своей ладонью.

— Послушай меня, соколик, внимательно, — запричитала она, устрашающе округлив глаза.

Сереньке показались ее слова наигранными и смешными. А цыганка продолжала, повысив тон:

— Очень тяжелая ждет тебя судьба. Но есть два пути: один—легкий, другой—трудный. Вижу: ты выбираешь трудный. На нем тебя ждут болезни и разочарования, но ты добьешься всего, чего хочешь, проживешь долгую, но тяжелую жизнь. Посмотри назад, видишь: из трещины в асфальте пробился росток. Там было дерево - его спилили, но любовь к жизни пробила себе путь к солнцу. Твоя судьба будет такой же. Откажись от этой поездки, сядь на другой поезд, и все будет по-другому.

Подходивший электропоезд оповестил переполненный перрон о прибытии. Шикнув тормозами, остановился.

— Иди, соколик, иди, или оставайся, — напутствовала цыганка.

Если бы он тогда знал, что ее слова окажутся пророческими, изменил бы он свою судьбу?!

— Оставь мне что-нибудь на память, — попросила, глубоко вздохнув цыганка, стоило ему сделать только попытку к действию.

Кто принимает всерьез слова случайной вещуньи, когда тебе семнадцать? Благодарный за внимание, Серенька не знал, что же ей дать. Кроме вещей, в сумке лежала книга Джека Лондона Мартин Иден и новенький компас, на всякий случай купленный перед поездкой. Он вытащил компас, отдал его цыганке и поспешил к ближайшему вагону.

— Ты будешь много путешествовать, — услышал он вдогон.

Электричка быстро набрала скорость, вокзал остался позади. Пригородные постройки отстучали последние метры пути. За окнами плыли поля с бесконечными рядами посадок и вездесущими сороками, перепархивающими с места на место. В наступившей полосе решительности, теперь не вызывающие тех острых нервных импульсов, напоминающих о далеком доме. Зайцы, подобные ему, судя по услышанному разговору, ехали в вагоне. Сзади, неказистого вида мужичок, делился с соседом постарше опытом поездок на данном маршруте. Не имея подобного опыта, из разговора Серенька понял: самое неприятное — высадка на промежуточном полустанке и потеря многих часов до следующей электрички. Перспектива ночевки на лавке затерянного полустанка совсем не радовала, он поспешил в тамбур, так он решил, без позора добровольно сдаться на суд контролеров – вдруг выслушают и сжалятся. Пронесло — удача улыбнулась ему. Через три часа он вынесся толпой на перрон узловой станции. Незнакомое нагромождение построек, растянувшийся на холме рабочий городок - все незнакомое, вновь нагнали тоску одиночества. По мосткам и тропкам толпа рассасывалась в сторону поселения. Оторвавшись от хвостового потока, Серенька побрел к зданию станции под неусыпным оком милицейского наряда. Движение в попутном направлении можно было продолжить только через четыре часа. Небольшое помещение станции гудело множеством разноликого люда, совершенно безразличного к его беде. Спешно выбравшись из духоты помещения, Серёнька пересек улицу.

Глава 2

В пыльном сквере, у дороги, на широкой обочине голосовала группа людей. У всех руки забиты покупками, а скромная одежда выдавали в них сельских жителей. В течение часа все разъехались — осталась одна, хорошо приметная своим высоким ростом девушка. Она продолжала оставаться с вновь подошедшей группой людей. Лихо вывернувший из-за поворота «Рафик», визгнув тормозами, резво остановился. Вместились все желающие, в том числе и видная модель, как он ее окрестил. Посмотрел на часы — скороталось почти два часа. Другого занятия на ум не приходило, поэтому, поневоле глотая пыль близкой дороги, он продолжал убивать время. Сереньку привел в неописуемое удивление странный факт: по обочине дороги в сторону сквера, под палящим солнцем, понуро брела, ссутулившись, знакомая высокая фигурка. На фоне чужих неприятностей, свои несколько померкли. Девушка с завидным упорством вернулась на свое прежнее место ожидания, занимая прежнюю позицию. Она, как-то внезапно засуетилась, метнула глазами на сквер и засеменила в его сторону. Жалким, отрешенным взглядом скользнула по фигуре Серёньки, неуклюже ткнулась в спинку его скамейки, начав сползать с нее. Подобно негнущемуся манекену, гулко брякнулась всем своим ростом на скамейку. Беленькие стройные ножки, заголившись высоко, противоестественно вытянулись - она закатила глаза, захрипела слюной. Скамейка задрожала от ударов ее головы. В нос ударил резкий тошнотворный запах — Серёньке сделалось жутко. Она билась головой и громко стонала. Самоистязание могло закончиться трагедией. Плохо владея собой от испуга и сострадания, он подскочил к ней, одернул задранное платье и охватил ладонями ее бьющуюся о скамью голову. Всплыло в голове услышанное когда-то слово — «падучая». Впервые, так близко и совсем неожиданно для себя, он увидел проявление этой страшной болезни. Жуткие конвульсии продолжались несколько минут – Серенька держал ее голову, затем они перешли в судороги и постепенно пошли на убыль. Напружиненное худенькое тельце безжизненно обмякло, став похожим нп брошенную тряпичную куклу. Она открыла глаза, помутневшие, они медленно возвращались к жизнн, пока ничего не понимая, словно вернувшись из неведомого далека. Серенька все еще не решался отпустить ее голову. Люди на обочине сгрудились, откровенно наблюдая за ними. Вытащив дрожащей рукой полотенце, Серенька отер ее мокрое мертвенно-бледное лицо. Она перехватила его руку, поблагодарив одними глазами. Серёнька пришел в себя, сорвался с места. В киоске неподалеку купил бутылку минеральной воды и вручил ей.

— Простите меня. Спасибо, — сказала она слабым голосом, принимая мокрыми руками бутылку. Не отрываясь, выпила с жадностью несколько глотков, продолжая всем своим видом извиняться за доставленные ему неприятности.

— Вам нужен врач. — Вымолвил Серенька дрожащим от волнения голосом.

— Нет, нет, все прошло, мне уже лучше. Спасибо. Оказывается, на Земле еще остались добрые люди, — прошептала она и посмотрела с благодарностью прямо в его глпза.

— Меня здесь все знают и не хотят брать в машину, боятся, будто я прокаженная. Эта болезнь совсем не заразная.

Она завозилась, устраиваясь удобнее, в глаза бросилось расплывшееся мокрое пятно на ее голубом сарафане. А люди разъезжались, прибывали новые, очевидцев случившегося не осталось — больше никто не обращал на них ни малейшего внимания.. Серёнька поглядывал на часы—до электрички оставалось минут сорок.

— Как вы дальше? — спросил он, стараясь не смотреть на нее, дабы не смущать.

— Отдохну и буду пытаться уехать, — ответила она слабым голосом.

— Чем я лично могу вам помочь? — спросил Серенька.

— Мо-о-жете, но ведь вы не местный?! Вы куда-то едете! —почти воскликнула она, не отвечая прямо на вопрос. По внешнему виду девушка казалась ему ровесницей, но высокомерное «вы», предложенное ею, возвышало общение. Поддерживая этот тон, Серенька рассказал ей свою нехитрую историю и настойчиво предложил помощь.

— Действительно, без сопровождения меня не возьмут. Помогите, пожалуйста, добраться домой. Деньги у меня есть, — проговорила она с вялой надеждой, задержав на нем взгляд.

— Если бы не мое имя, наверное, я уже давно бы очутилась в «дурке», — продолжала она.

Здесь трудно не понять, что только надежда на чудо поддерживает ее, придает силы, помогает существовать. Серёнька представился, сказав, что вжился с ролью маленького мальчика — так они познакомились. Чувствовалось — по появившейся суетливости, по желанию много говорить, у нее с новой силой проснулась потребность полноценно жить, как это обычно случается с людьми, перенесшими тяжелый кризис. Он слушал и молчал. В глухой деревеньке, в двадцати пяти километрах от районного центра, с неброским названием Селичевка жила она вдвоем с бабушкой. Отец «сгорел», как многие мужики здесь, от пьянки, мама умерла год назад от непонятной никому болезни. Старшая сестра сбежала почти сразу же на юг, ближе к морю, в поисках быстрого счастья. Сегодня она от безысходности ездила в город дать телеграмму, хотела вызвать сестру хотя бы на время обострения болезни. Она боится ездить в город за всем необходимым, в том числе и лекарствами для бабушки. Последнее время приступы стали чаще. Месяц назад разбила в автобусе голову, теперь еще страшнее: примелькалась, городок небольшой, стали теперь узнавать и шептаться. Через дорогу, в проулке, Серенька нашел водяную колонку - Надя привела себя в порядок. Не прошло и пятнадцати минут, как микроавтобус «Латвия» мчал их по автостраде в сторону зеленеющих впереди бескрайних лугов. Серёнька слишком часто ловил в зеркале заднего вида внимательный взгляд водителя. Сошли на совершенно безликой развилке, каких много уходило ответвлениями от основной трассы. Стоило только внедриться в разноцветье луга — он задохнулся его медвяным духом. От насыщенного парного запаха у Серёньки голова пошла кругом. Он смотрел в небо и оно плыло перед ним. В семнадцать лет чувства довлеют над иными приоритетами, но, так как он был юношей чувствительным и немного сентиментальным, скрытые от многих тонкости природы приятно обласкали его. Он остановился и сделал круг с распростертыми руками, показывая намеренность взлететь. У Нади, еще находившейся под психологическим воздействием приступа, всполошилось под сердцем: «Он такой же, как я!»

По дороге Серенька опекал ее от перегрева и утомления. От большака до деревеньки шесть километров по солнцепеку. Одинокая березовая рощица, да островки ольховника далеко впереди — все, что оставляло надежду на отдых в тени. Но Надя, не успев присесть, спешно вставала и торопила его.

— Коровешку днем не доили, небось, стоит под забором и мычит, а бабушка нервничает, она плохо ходит.

Суетливо меняя свое положение по отношению к нему, перемещаясь то влево, то вправо, она всем своим видом подгоняла его, а он, как только мог, тянул время, помня еще совсем недавно бьющееся на лавке ее беспомощное тело. Надя пришла в себя, внешне казалась вполне здоровой, лицо ее порозовело, а рассеянный, немного притомленный взгляд мог сойти за элементарную усталость. Она хорохорилась и вслух строила планы на будущее, эмоционально рассказывая о своем хозяйстве. С ее слов и Серёнька полюбил добрую кормилицу коровку Куклу. Под ее неумолкающую трель – он представлял ее голос песней. Незаметно подошли к жилью. Подойдя е обвисшей калитке, слепленной из ольховых жердей, маленькая добродушная дворняга, извиваясь испуганным червяком, выкатилась под ноги, описав от признательности и радости его запыленный мокасин. В душной мазаной хатке, на широких самодельных полатях, покрытых лоскутным рядном, их встретила учтивая старушонка. Она резво поднялась, качнувшись в сторону, по-свойски подала ему рук. Могло показаться: для нее приход гостя — сущая обыденность.

— Варвара Николаевна, — бодро отрапортовала она, галантно преклонив седую голову

В этот день Серенька решил не спешить с отъездом и пошел переодеться в домашнее. Под навесом задней стены хатки Надя управлялась с коровой.

— Куклешка у нас умница, отдает молочко легко, стоит только взяться за вымя, — проговорила Надя с легкой отдышкой. — Познакомься, Кукла — это твой спаситель.

Рыжая пузатая коротышка, с большими белыми пятнами на боках и белой звездочкой во лбу, посмотрела на него, выставив вперед огромные лопухи ушей.

— Угостите ее корочкой хлеба, и вы станете друзьями, — сказала Надя, не нарушая процесса доения: две тугие струи, стремительно перекрещиваясь, ударяли со звоном в пенящееся молоком ведро. — Она маломерка, молока дает немного, сейчас и того меньше, отдаивается уже. В сентябре у нее должен появиться поздний в этом году теленочек. Благодарная за корочку сухого хлеба, корова лизнула его руку шершавым языком, дохнув в лицо горячим травяным настоем. Надя успела переодеться и была в коротком ситцевом, выгоревшем на плечах платьице. Мелкие кукольные черты ее лица напоминали своей чистотой и открытостью, скорее маленькую девочку, играющую в дочки-матери, нежели хозяйку, обремененную заботами. Пелена тоски и утомленности в ее глазах рассеялись бесследно. Внутреннее напряжение Сереньки, связанное с ожиданием чего-то неотвратимого, незаметно прошло. И он с таким же азартом включился в работу. О корове и сельском укладе он знал до сих пор понаслышке, но интуитивно догадывался, что надо делать дальше. Они процедили молоко через двойную марлю, и Надя предложила ему парного молока. Оно попахивало навозом, но он выпил стакан до дна, не дыша, стараясь не подать виду. Надя выполняла все суетливо, со знанием дела. Ему было ее откровенно жаль. Он ходил за ней чуть ли не по пятам и напрашивался на всякую работу, понимая, что она не жалеет себя. Кроме коровы и беспомощной бабушки, на ее попечении находились куры, индоутки с выводками и обширный огород (с сорняками здесь боролись успешно). Собираясь готовить обед, она пошла в огород и взяла его с собой.

— В городе человек всей этой первозданной прелести лишен. Посмотри, какая уродилась морковь. Для меня счастье, когда я вижу результат своего труда. У нас всего понемногу: и огурчики есть, и помидорчики, всякая зелень, картошка, — откровенно делилась она с ним своей радостью, делая заготовку в пластиковый таз. С этого момента они неожиданно перешли на «ты».

— Трудно с поливом, особенно в засушливое лето, мне всего жаль — приходится заниматься поливом каждый день. Воду таскаю из колодца в бочку, где она греется, потом теплой, ее принимают растения лучше, поливаю огород. В городе Серёнька был далек от заготовок продовольствия: все приносилось с рынка. Обычная для нее окружающая действительность, здесь для него переставала быть воображаемой сеновальной экзотикой.