Je suis Иваныч! Байки о суровой гримасе российского менеджмента

Редкое заболевание

Иванычу хронически не везло.

Он нигде долго не задерживался, так как его всегда выживали из коллектива. И это было очень странно – Иваныч не был конфликтным, не был карьеристом, никогда никого не подставлял и не подсиживал, никогда не интриговал и не дружил «против кого-либо». Он был максимально корректен, соблюдал субординацию, не участвовал ни в каких сговорах и не мутил воду. Честно и профессионально делал свою работу.

Работа Иваныча всегда была так или иначе связана с переговорами, договорами, поставщиками и контрагентами. Он всегда старался получить лучшие условия для компании – максимальные скидки, качественный товар или услугу, полную прозрачность, все перечисления по безналу и никаких теневых договорённостей.

Поставщикам, в массе своей, это нравилось. Ни тебе обнала, ни сомнительных схем, ни договорённостей нигде не зафиксированных. Всё честно и понятно. Но попадались такие, кто искренне удивлялся и переспрашивал: «То есть, как это – по-белому? А мы так не умеем. Как это маркетинговый бюджет перечислить на расчётный счёт вашей организации? А мы так не делали никогда, мы не умеем. Всегда кэшем заносили. Странный вы человек, Иваныч, всё не как у людей!»

Первые месяцы на новом месте Иваныч скромно работал, потихоньку создавая более выгодную финансовую картину на вверенном ему участке. Затем обычно его замечали, отмечая его успехи, иногда даже премировали и награждали почётной грамотой. Затем, однако, всё катилось под откос. Коллеги начинали его тихо ненавидеть, начальство же откровенно подставляло и третировало. Кончалось всё одинаково – «Уважаемый Иваныч, компания далее не видит совместного будущего, вы не оправдали оказанного вам высокого доверия и более не представляете интереса для нас. Пишите по собственному или мы вас подставим и уволим по статье!»

Иваныч, в силу своей бесконфликтности, никогда не спорил и безропотно подписывал подсовываемые ему бумажки. Он всегда сильно расстраивался от таких разговоров и недоумевал, почему ещё вчера начальство его целовало в сахарные уста и пело ему дифирамбы, а сегодня оно же его самым подлым образом выгоняет на улицу.

Он занимался самокопанием, проигрывая все диалоги и совещания у себя в голове раз за разом, пытаясь понять, где он что не так сделал и почему всё так резко изменилось. С каждым таким новым увольнением он всё меньше и меньше понимал, и его самооценка становилась всё ниже и ниже. Он становился всё тише и покорнее на каждом новом месте работы, но это лишь немного продлевало срок этого проклятого цикла. Итог всегда оставался неизменным.

Иваныч изучал книги по психологии, менеджменту, корпоративной этике и прочим дисциплинам, пытаясь прокачать свои навыки и стать незаменимым, чтобы больше никто никогда его так позорно не увольнял. Он старался делать свою работу ещё лучше, но над ним, видимо, довлело какое-то проклятие – ничего не менялось.

От отчаяния Иваныч пробовал всё: и ставил свечки соответствующим святым, и обращался за помощью к знахарям и потомственным колдунам, чтобы с него сняли эту напасть, и сам ворожил по ночам. Он состоял в разных группах психологической помощи, но всё без толку – проклятие никуда не девалось.

Иваныч уже подумывал об уходе в монастырь, подальше от всей этой непонятной суеты, но тут вдруг кто-то из случайных знакомцев на одной из «тусовок неудачников» (как они сами себя называли) посоветовал ему сходить на приём к профессору медицины, профиль которого был не совсем понятен, но визитка была вполне себе настоящая и выглядела солидно.

Иваныч приехал в назначенное время в закрытый НИИ, где-то в тихом районе города, там, где много зелени, тишина и историческая застройка. Профессор оказался вполне себе живым и активным старичком, отдалённо напоминающим Владимира Ильича во времена перемещения брёвен. Светило медицины объяснил, что его методика диагностики основана на передовых научных разработках, но носит экспериментальный характер, поэтому в открытых источниках информации о ней найти нельзя. Иваныч слегка напрягся, но многочисленные дипломы, развешанные на стенах кабинета, а также фотографии старичка с известными деятелями культуры, науки и политики, наводили на мысль, что либо профессор прекрасно владеет фотошопом, либо действительно серьёзный товарищ.