Бумеранг-39

Иван, сухой, жилистый сварщик, привыкший к тяжелой работе, но не к такому ритму, тяжело переносил нагрузки. Спина болела так, что он по утрам не мог разогнуться. Ноги гудели, напоминая о себе при каждом шаге. Руки - те самые, золотые руки сварщика - дрожали, как у запойного, когда он пытался застегнуть липучки на разгрузке. С непривычки он постоянно отставал - то броник не так застегнёшь, то патроны в магазин запрессуешь криво, то в окопе перепутаешь лево и право. Дима, молодой и шустрый, подхватывал его то под руку, то под локоть, поднимал, если падал, подсказывал, что делать, и ругался сквозь зубы, но не бросал.

- Дед, ты держись, - шептал Дима им в короткие минуты передышки, когда они сидели на плацу, привалившись спиной к холодной бетонной стене, и жадно глотали воду из фляг. - Ты сильнее, чем кажешься. Я таких, как ты, знаю - они последними падают, если вообще падают.

Иван сжимал зубы - так, что жевательные мышцы сводило судорогой, - и шёл дальше. Но больше всего, больше боли и усталости, его мучила стрельба. Оружие не слушалось его. Привыкшие к держаку сварки, к точному, выверенному движению, к плавному ведению шва, его руки никак не могли найти нужный хват. Автомат ерзал в ладонях, спусковой крючок срывался раньше времени, приклад бил в плечо не туда, куда надо, а пули летели куда угодно, только не в мишень.

- Расслабься, - говорил Луч, который отвечал за стрелковую подготовку. Он стоял рядом, сложив руки на груди, и смотрел на Ивана с терпеливым, но настойчивым недоумением. - Автомат - не женщина, его не надо сжимать до хруста. Он тебя слушается, если ты его уважаешь. А ты его не уважаешь - ты его боишься.

- Я уважаю, - бурчал Иван, вытиряя пот с лица и снова припадая к прицелу. - Не слушается.

- Потому что не твоё оружие, - безжалостно заключал Луч. - Твоё - сварочный аппарат.

Иван сжимал приклад так, что дерево начинало трещать, но пули по-прежнему ложились в молоко, в землю, в соседнюю мишень, но не туда, куда надо.

Хмурый, наблюдавший за его упражнениями со стороны, только вздыхал и крутил головой, как старый конь, который смотрит на молодого жеребца, бьющего копытом не в ту сторону.

- Не в стрельбе счастье, Береговой, - сказал он однажды, когда Иван, обессиленный и злой, отшвырнул автомат в сторону. - Ты ж юрист? Вот будешь с пленными говорить - пригодится.

- Я не лингвист, - ответил Иван, и в голосе его послышалось отчаяние.

- А ты понял, - хмыкнул Хмурый и полез за папиросой, но, взглянув на Ивана, раздумал курить, сунул портсигар обратно в карман и пошёл в сторону, бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

IV

Но у Ивана, как это часто бывает с людьми, чьи руки помнят больше, чем их голова, оказался другой талант.

На пятый день учебки, во время занятий по технической подготовке, сломался пулемёт ПКМ в соседнем взводе. Механик, молодой парень с красными от бессонницы глазами и вечно испачканными маслом ладонями, битый час возился с затвором - разбирал, чистил, смазывал, собирал, проверял, снова разбирал, - потом плюнул с досады и махнул рукой:

- В сервис, не могу.

Иван подошёл, глянул на пулемёт - и вдруг его руки, те самые, непослушные на стрельбище, но безупречные в работе с металлом, как будто сами, без команды, потянулись к оружию. Он отщёлкнул крышку ствольной коробки, привычным, отработанным движением вынул затворную раму - легко, без усилия, как будто делал это всю жизнь, - осмотрел направляющие и глазами сварщика, привыкшего к миллиметрам, к допускам, к тому, что нельзя ошибиться ни на полволоска, увидел проблему. Микроскопическая неровность на направляющем выступе, невидимая глазу, но ощутимая опытной рукой.

Он достал из кармана свой миниатюрный надфиль - всегда носил с собой этот инструмент, привычка, выработанная годами тонкой работы, - аккуратно, даже нежно, прошёлся по выступу, смазал, собрал - пулемёт защёлкал, заурчал, задышал ровно, как новенький, только что с завода.

Командир соседнего взвода - молодой, горячий лейтенант, который, весь состоял из нервов и амбиций, - посмотрел на Ивана округлившимися глазами.

- Ты кто, чёрт возьми? - спросил он, и в голосе его послышалось не уважение даже - изумление. - Ты откуда такой взялся?

- Сварщик, - пожал плечами Иван и улыбнулся - впервые за эту неделю.

- Сварщики так пулемёты не чинят, - хрипло выдавил лейтенант.

- Этот - чинит, - ответил за Ивана Хмурый, который стоял в дверях и смотрел на сцену с одобрительной, но сдержанной улыбкой.

Слух о «юристе-сварщике, который чинит оружие голыми руками», разлетелся по учебке быстрее, чем ветер разносит осеннюю листву по степи. К Ивану стали подходить бойцы со сломанными автоматами, гранатомётами, оптическими прицелами - и он не отказывал никому, потому что руки его, сами знали, что нужно делать, а голова только поддакивала.

Особенно оценил его Жук, водитель, который вечно мучился со своим «Уралом» - старым, видавшим виды, но ещё бодрым грузовиком, который то глох на ходу, то дымил, то выл на всю округу.

- Береговой, - сказал Жук, подходя к Ивану после вечерней поверки, - у меня «Урал» гудит так, как будто его черти трахают. Вторую неделю. Механики разводят руками. Посмотри, а?

Иван, недолго думая, залез под машину - холодно, грязно, пахнет соляркой, горелым маслом и ещё чем-то кислым, - постучал молотком по карданному валу, прислушался к звуку, провёл рукой по коробке передач, зачем-то понюхал пальцы, потом нашёл - люфт в крестовине, едва заметный, но достаточный, чтобы весь механизм разладился. Заменить бы, но запчастей нет, на складе пусто, снабжение хромает на обе ноги. Иван пошёл в мастерскую, покопался в ящиках, нашёл кусок подходящего металла, выточил самодельную втулку - и «Урал» затих.

- Мастер, - сказал Жук, когда Иван вылез из-под машины, весь в масле, в грязи, с синяком под глазом - задел о какую-то железяку. - Золотые руки. Ты не на фронт, ты на завод запишись.

- Я уже написан, - ответил Иван, стряхивая с себя грязь и улыбаясь. - Но на заводе не найду того, что ищу.

Жук не понял, что он имеет в виду - про крест, про поиск, про ту женщину в чёрном платке, которая оставила ему надежду, завязанную в узелок, - но уважительно хлопнул Ивана по плечу и сказал:

- Ну, смотри. Твоё дело.

V

Однажды вечером, после отбоя, когда казарма наконец затихла и только редкие храпы да вздохи нарушали тишину, Иван сидел на своей койке и смотрел в окно. За окном, за стеклом, залитым мутным светом прожектора, луна висела низко, жёлтая, больная, освещая плац, где ещё недавно маршировали новобранцы, и бетонные плиты, уложенные в шахматном порядке, казались серебряными, какими-то ирреальными, как на другой планете. А вдали, за проволочными заграждениями, за контрольно-следовой полосой, начиналась степь - бескрайняя, чёрная, измученная плугами и снарядами, политая потом и кровью. Земля лежала тёмной гладью, и Иван слышал её гул - не такой, как под Калининградом, где древняя прусская земля гудела обещанием, а далёкий, глубокий, как стон, идущий из самой сердцевины.

Там, под этой землёй, спали сотни тысяч людей. Те, кто пахал её когда-то сохой и плугом, сеял рожь и пшеницу. Те, кто умирал на ней - от стрелы, пули, снаряда, от голода и холода. Те, кто уходил в неё и оставался навсегда, превращаясь в глину, в песок, в чернозём, в ту самую плоть, по которой теперь маршируют солдаты и ездят танки.

Иван прикрыл глаза - и уже не мог их открыть. Не то чтобы не хотел - просто веки налились свинцом, и он увидел их.

Не во сне. В том особенном, мистическом полусне, который накрывал его всякий раз, когда он оставался один, когда крест на груди начинал говорить с ним на своём безъязыком, но понятном сердцу языке.

Они стояли вокруг него - не глядя, не дыша, не шевелясь, но присутствуя, охраняя, защищая от всего, что могло причинить ему вред. Солдаты в кольчугах, с мечами, опущенными в землю, в шлемах с узкими прорезями для глаз, из которых горел ровный, маслянистый свет. Солдаты в телогрейках, с ППШ за спиной, с чёрными от копоти руками, с красными звёздами на пилотках. Солдаты в камуфляже, с СВД, с БК на поясе, с нашивками, которых Иван не видел, но знал, что они есть.

Иван понял, что они здесь не потому, что он особенный. Не потому, что он святой, не потому, что он герой, не потому, что он достоин. А потому, что он взял крест. Крест, который носили до него десятки, сотни людей - и каждый из них оставил в этом металле частицу своей души, своей боли, своей надежды. Крест, который был старше Калининграда, старше Кёнигсберга, может быть, старше самого города - старше камней, на которых он стоит, старше реки, которая его омывает, старше деревьев, которые растут в его парках.

Он открыл глаза. В казарме было тихо. Рядом сопел Дима, свернувшись калачиком и что-то бормоча во сне - может, девушку звал, может, мать. Жук на соседней койке вертелся, не мог заснуть, скрипел панцирной сеткой и вздыхал так, как вздыхает человек, который видел слишком много смертей. А в углу, у самой стены, где тьма сгущалась, в плотную, почти осязаемую массу, сидел Хмурый. Не спал - сидел с открытыми глазами и пил воду из фляги, глядя перед собой в одну точку.

- Не спится, Береговой? - спросил он хрипло, и в голосе его послышалось понимание, которое не купить ни за какие деньги.

- Не спится, - ответил Иван, и голос его звучал чужим, далёким, будто шёл не из горла, а из той же бездны, из которой недавно пришли предки.

- Всегда так в первые недели, - сказал Хмурый, откручивая крышку фляги, делая маленький глоток и снова закручивая. - Земля новая, люди новые, а старые - не отпускают. Вот и мечутся между ними, как неприкаянные. - Он вздохнул, тяжело, с присвистом, как паровоз, который выпускает пар. - Ты слышишь её?

- Что? - переспросил Иван, хотя уже знал ответ.

- Землю. - Хмурый посмотрел на него - долгим, внимательным взглядом, с тем особым выражением, какое бывает у людей, видавших смерть и чудеса. - Я в Чечне слышал. В Донбассе в семнадцатом - тоже. Она живёт, Береговой. Дышит. Говорит. Только не каждый слышит. Только не каждый удостоен.

- Слышу, - признался Иван и почувствовал, как крест на груди потеплел - несильно, чуть-чуть, но достаточно, чтобы разогнать ночную стынь.

Хмурый кивнул, словно и не сомневался в ответе.

- Значит, не зря ты здесь, - сказал он и закрыл флягу, сунул её обратно в карман разгрузки. - И не зря взял эту ношу. Крест, да? Тот самый?

- Тот самый, - ответил Иван и не стал уточнять, что он имеет в виду - и Хмурый не стал спрашивать. Война многому учит, а главное - она учит понимать друг друга без лишних слов.

- Спи, - сказал Хмурый и отвернулся к стене. - Завтра стрельбы. Пули летят, спрашивают, кто ты есть на самом деле. И ты им ответишь. Крестом. Или руками своими, которые металл помнят. А пока - спи.

Иван лёг, уставился в потолок - бетонные плиты, которые, давили на грудь всей своей тяжестью. Крест под рубашкой снова нагрелся - ровно, спокойно, как мамина рука на лбу в детстве, когда была температура и она сидела рядом и шептала что-то ласковое, и от этого тепла становилось легче, и боль отступала, и страх уходил, и приходил сон - долгий, глубокий, без сновидений.

Он закрыл глаза и заснул. Земля под казармой гудела - низко, убаюкивающе, как колыбельная, как песня, которую поют детям, чтобы они не боялись темноты.

ГЛАВА 5. Дорога на СВО

I

Их подняли в четыре утра. Не по тревоге - по команде «отправка», которая звучала буднично, даже скучно, но от этой будничности становилось не легче, а тяжелее: война начиналась не с героического марша, а с тусклого света, зажжённого под потолком казармы, где сорок человек молча натягивали поверх тельняшек бронежилеты.

В казарме было тихо. Не та тишина, которая бывает перед бурей, когда всё замирает в ожидании, - а та, утренняя, сосредоточенная, когда люди заняты делом и не тратят слов на пустое. Никто не ныл, не матерился громко, не хлопал дверцами тумбочек. Сорок человек одевались так, как одеваются в дорогу, из которой могут не вернуться: сосредоточенно, без лишних движений, с той особенной, въедливой тщательностью, когда каждый лишний не застёгнутый ремень, каждая плохо подогнанная лямка могут стоить жизни.

Иван надел свой старый бронежилет - пятнадцать килограммов свинцовой усталости, которые тотчас легли на плечи, на позвоночник, на рёбра. Жилет был казённый, потрёпанный, с белыми разводами пота на груди и спине - от предыдущего хозяина, который, может быть, уже лежал где-нибудь в глине под Кременной. Иван подтянул лямки, застегнул липучки на животе, постучал кулаком по пластинам - глухо, надёжно, как по капоту старого «Урала». Крест под рубашкой лежал спокойно, но в самом металле угадывалась вибрация - тонкая, высокая, будто старый артефакт настраивался на чужой, далёкий пульс, на ту самую землю, куда они ехали.

- Это тебе не завод, Береговой, - сказал Хмурый, застёгивая разгрузку привычным, автоматическим движением, которое он повторял, наверное, тысячу раз. - Там металл - живой, дышит, тебя слушается. Здесь металл - мёртвый. Честный. Врёт редко. Но визжит больно.

- Слышал, - ответил Иван, и в голосе его не было страха, была только та ровная, спокойная тяжесть, которая появляется у человека, когда он принял решение без права на отступление.

Рядом Дима застёгивал берцы - не дрожа, нет, он уже перестал дрожать, просто делал это чуть медленнее обычного, потому что пальцы в перчатках не попадали в дырки, соскальзывали с намерзших шнурков. Иван положил руку ему на плечо - тяжело, уверенно, как старший кладёт руку на плечо младшего, когда не нужно слов.

- Нормально, - сказал Иван. Не вопрос - утверждение.

- Нормально, - повторил Дима и выдохнул. - Сердце только… как кузнечный молот.

- Первый раз всегда так, - сказал Иван. - Потом привыкнешь.

Луч уже стоял у двери - сухой, поджарый, с винтовкой наперевес, с лицом, на котором нельзя было прочесть ничего. Он окинул взглядом новичков - Ивана и Диму - без насмешки, без жалости, с тем холодным, профессиональным вниманием, с которым снайпер осматривает местность перед выстрелом.

- Привыкнете - хорошо, - сказал он. - Главное - выживете.

- Учёный нашёлся, - проворчал Жук из-под кровати, вытаскивая ящик с патронами. - Ты, Луч, лучше скажи, сколько патронов брать. А то наберёшь лишку - полкилометра не пройдёшь.

- Триста, - ответил Луч не оборачиваясь. - На первый раз хватит.

Скворец вошёл в казарму, когда все уже были готовы. Он не торопился, обошёл строй, поправил Жуку наплечную лямку - та съехала набок, - кивнул Ивану, не говоря ни слова. Кивок получился коротким, одними бровями, но Иван понял: командир запомнил его и, кажется, одобрил.

- На выход, - сказал Скворец. - Машины у ворот.

Два слова - и строй зашевелился. Молча, без команды, сорок человек вышли из казармы, и морозный воздух ударил в лица, обжёг щёки, заставил прищуриться.

У ворот учебки стояли три «Урала-4320» - видавшие виды, с облезлой краской, с тентами, на которых кое-где красовались заплаты из брезента. Дизели гремели на холостых, выхлопные трубы дышали белым паром в холодном, предрассветном воздухе. Октябрь в Ростовской области стоял сырой, зябкий, с низкими облаками, которые, давили на землю, но не мешали работать.

Иван запрыгнул внутрь - тяжело, с трудом, подтягиваясь на руках, потому что ноги в берцах скользили по металлическому борту. Помог Диме. Следом залезли Жук, Хмурый, Луч, ещё двое бойцов из их отделения - молодые, молчаливые, с одинаковым выражением сосредоточенности на лицах. Скворец захлопнул борт, постучал по крыше кабины три раза - и «Уралы» тронулись, дёрнулись, выравниваясь в колонну.

II

Ехали долго. Дорога сначала была асфальтовой - гладкой, ровной, какой-то даже мирной. Потом асфальт кончился, начался гравий, потом - разбитая грунтовка с колдобинами, лужами, колеями, в которых «Уралы» вязли и взревывали моторами, выдираясь из грязи.

Сначала были поля - бескрайние, жёлтые от стерни, с редкими перелесками и фермами, которые казались вымершими. Потом началась лесостепь - невысокие деревца, овраги, балки, где ветер свистел особенно тоскливо. Иван вспомнил карту, которую показывали на инструктаже: Сватово, Кременная, Лиман. Куда именно они ехали, никто не уточнял. «На направление», - сказал Скворец коротко, и этого хватило.

- Вы только гляньте, - произнёс Хмурый, приоткрыв полог. - Край какой. Тихий.

- Тихий был до восемнадцатого, - отозвался Жук, и лицо его стало жёстким, замкнутым. Он воевал здесь, в Донбассе, ещё в семнадцатом, и эти места знал не по карте.

- И после был ничего, - Хмурый покачал головой. - А сейчас… сейчас земля плачет.

Иван прислушался. Земля гудела - не так, как в учебке, где это было просто глухое, смутное урчание, и не так, как в Калининграде, где гул шёл из древних глубин, из времён крестоносцев и пруссов. Здесь звук был другим - протяжным, больным, похожим на стон. Как будто под грунтом кто-то лежал, не переставая, годами, и не мог подняться, и просил помощи, но никто не слышал.

- Слышишь? - спросил Хмурый, глядя на Ивана в упор.

- Слышу, - ответил Иван, и в голосе его не было удивления - только принятие.

- Я тоже, - Хмурый вынул из кармана потёртую иконку Спаса Нерукотворного - маленькую, в жестяном окладе, с выцветшими красками, - перекрестился широко, с усердием, по-старообрядчески. Иван заметил: пальцы у него не дрожали, хотя голос, когда он говорил об этой земле, был тише обычного.

- Молишься? - спросил Дима, глядя на иконку.

- А ты нет? - ответил Хмурый, убирая образок за пазуху. - Зря. Там, куда мы едем, бог - единственный, кто не врёт. Пули врут, приказы врут, своё начальство врёт, чужое - тем более. А бог - нет.

Колонна свернула на разбитую дорогу, и «Уралы» заскрипели, зашатались так, что Иван вцепился в скамью, чтобы не удариться головой о брезентовую дугу. Мимо начали попадаться воронки - свежие, с осыпавшимися краями, с чёрной, обожжённой землёй. Сгоревшая техника на обочинах: БТР с открытым люком, из которого на ветру трепыхалась какая-то тряпка; «Камаз» без кабины, с почерневшим двигателем, похожий на скелет доисторического животного; остов старой «буханки» с пулевыми отверстиями, аккуратными, как от колибри.

- Въезжаем, - сказал Луч, и в голосе его не было ничего - ни торжественности, ни страха, ни облегчения, только констатация факта.

- Куда? - спросил Дима, хотя, наверное, уже знал ответ.

- В зону, - ответил Луч, и слово это прозвучало не страшно - как диагноз, который уже поставили, но ты ещё не до конца осознал.

III

Въехали в село. Сначала Иван не понял - живое оно или брошенное. Дома стояли целыми, но окна были заколочены крест-накрест, палисадники заросли бурьяном в человеческий рост, ни одного человека на улице. Только собака бежала за «Уралом», худая, с поджатым хвостом, и лаяла беззвучно - не слышно было из-за рёва двигателей. Или потому, что голоса у неё уже не было.

- Люди есть? - спросил Иван.

- Есть, - ответил Скворец, который перебрался из кабины в кузов на ходу - ловко, по-кошачьи, перекинув ноги через борт. - Но они нас не ждут. И мы их не ждём. Война.

- И что с ними? - спросил Иван, и в голосе его послышалось не любопытство - беспокойство.

- Кто уехал, тот уехал. Кто остался - почему-то остался. А почему - не наше дело. Кто выживет - тот и будет жить. - Скворец отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Въехали в лесополосу. Дорога стала уже, «Уралы» продирались через кусты, ветки хлестали по тенту, и в эти щели, в мелкие дыры от пуль и осколков, проникал холодный, сырой воздух с запахом прелых листьев, влажной земли и - неожиданно - дыма. Не печного, не от костра - горького, с нотками химии и жжёного пластика.

- Где-то горит, - сказал Жук, принюхиваясь, как старый пёс.

- Пластмасса, - уточнил Луч. - Лампы, приборы, амуниция синтетическая. Или машина.

- Или человек? - спросил Дима, и голос его сорвался, стал тонким, мальчишеским.

Никто не ответил.

Иван в полумраке кузова прикрыл глаза. Крест под рубашкой нагрелся сильнее - уже не просто тепло, а жар, граничащий с болью. Иван сжал его через ткань, и вдруг увидел - не глазами, внутренним взором, тем особым зрением, которое открывается только когда касаешься святыни, - деревню, разбитую артиллерией, свежую воронку в метре от окопа, чьи-то сапоги, торчащие из земли. Мелькнуло и пропало. Но он успел запомнить главное: это ещё не его бой. Это тот, кто был до него. Кого уже нет.

- Остановка! - крикнули из кабины.

«Уралы» замерли. Тишина навалилась такая резкая, что заложило уши. Скворец спрыгнул на землю, жестом велел всем выходить быстро, молча, без команд.

- Пеший марш-бросок до опорного пункта. Три километра. По одному, интервал десять метров. За мной.

IV

Иван спрыгнул последним. Ноги затекли, броник давил на плечи, казался свинцовым. Дима рядом дышал часто, как после кросса, но уже не боялся - просто тяжело, потому что воздух здесь был плотным, пропитанным гарью и пороховой взвесью.

Лесополоса тянулась вдоль поля, где там и сям чернели остовы подбитой техники - несколько БМП, танк с башней, повёрнутой набок, два грузовика с почерневшими кабинами. В одном из них, показалось Ивану, кто-то сидел. Но он не стал всматриваться.

- Не смотрите на них, - тихо сказал Скворец. - Смотрите под ноги. И вперёд.

Они шли гуськом. Иван цеплялся взглядом за спину впереди идущего Луча - сухую, прямую, с винтовкой, которая покачивалась в такт шагам, - старался не спотыкаться на корнях, не проваливаться в ямы, не хрустеть сухими ветками. В лесу пахло гарью и плесенью, и где-то вдалеке, километрах в пяти, тяжело, с надрывом ухали орудия - негромко, как за стеной больничной палаты, где лежит тяжелобольной и стонет во сне.

- Сколько ещё? - спросил Дима шёпотом.

- Два километра, - ответил Хмурый, не оборачиваясь.

- Быстро идём.

- Для войны - не быстро, - сказал Хмурый. - Для войны - медленно. Но надо.

Они вышли из лесополосы на открытое пространство - поле, перепаханное окопами, ходами сообщения, воронками, заполненными ржавой водой. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, но свет был жёлтым, маслянистым, каким бывает перед грозой - даже если грозы не обещали. Впереди, метрах в четырёхстах, темнели развалины дома: две стены, сложенные из красного кирпича, и кусок шиферной крыши, на которой болталась обгоревшая антенна.

- Там наши, - сказал Скворец. - Последний рывок. Без шума.

Они побежали. Перебежками, пригибаясь, падая, вставая. Иван бежал, чувствуя, как сердце колотится о грудину, как крест прыгает на верёвочке, нагреваясь всё сильнее, как броник сковывает движения, но не давит - просто напоминает, что он здесь не просто так. Споткнулся о какой-то ящик - от снарядов, пустой, лёгкий, - упал на колено, тут же вскочил. Дима подхватил его под руку, не спрашивая, не оглядываясь.

- Живой, дед? - только и спросил, запыхавшись.

- Живой.

Из развалин вышел боец в грязной, вылинявшей форме, с автоматом, с лицом, заросшим щетиной по самые глаза. Он кивнул Скворцу, махнул рукой - мол, заходите, чисто, - и скрылся обратно в темноту провала, из которого только что вышел.

Иван заскочил внутрь - в темноту, пахнущую сырой землёй, бетонной пылью и потом, человеческим потом, от которого уже не воротит, потому что он стал таким же привычным, как запах хлеба или дождя. Рухнул на бетонный пол, содрал каску и зажмурился от усталости, которая навалилась сразу, всей своей тяжестью, как только он понял: добежали, можно перевести дух.

Кто-то сунул ему в руку флягу. Иван глотнул - вода была тёплой, пахла железом и резиной, но живительной, как всякая вода после долгой дороги.

- Добрались, - сказал Хмурый, садясь рядом с ним на корточки. - Теперь держись, Береговой. Теперь начнётся.

- Что начнётся? - спросил Иван, и голос его был глухим, чужим, будто он спрашивал не у Хмурого, а у самого себя.

- Война, - Хмурый перекрестился, глядя в щель между стенами, откуда виднелся кусок жёлтого, маслянистого неба. - И чудеса. Здесь, - он постучал пальцем по виску, по шраму, оставленному осколком, - и здесь, - по груди, где под грязной рубашкой билось его сердце, - и в земле. В земле главным образом.

Иван прикрыл глаза. Крест лежал горячо, почти нестерпимо. Но он не снимал его. Он знал: тот, кого он ищет, где-то близко. Может быть, в соседнем окопе. Может быть, под этим самым домом, в подвале. Может быть, в плену, в лазарете, в безымянной могиле. Но жив. И земля - стонала, скулила, гудела - подтверждала это каждой своей клеткой, каждой частицей праха, в который когда-то превратятся все они, но пока ещё живые, дышащие, верящие.

Он сказал себе: «Начнём поиск завтра. А сегодня - выжить».

И закрыл глаза. Взвод вокруг него затихал - кто ел сухпай, кто заряжал магазины, кто просто сидел с открытыми глазами и смотрел в одну точку, в пустоту, в стену, в собственную память. Начало войны всегда похоже на начало жизни: сначала боль, потом темнота, потом - свет. Или забвение.