СРОК ГОДНОСТИ

- Джош, мы укладываемся в график, - говорит Ли. Голос у нее спокойный, деловой. - Фундамент готов на восемьдесят процентов. Энергетический купол будет запущен через месяц - солнечные панели на крышах, геотермальные источники под землей, резервные аккумуляторы. Вертикальные фермы дадут первые урожаи через полгода. Мы сможем кормить пятьсот тысяч человек без внешних поставок.

Джош кивает. Он массирует переносицу. Бессонная ночь - переговоры с инвесторами, споры с юристами, утверждение бюджетов. Но он не жалуется. Это его проект. Его детище.

- Ли, сколько заявок на въезд? - спрашивает он.

- Сто тридцать тысяч за первую неделю. Ожидаем, что к моменту запуска будет полмиллиона. Мы даже не давали рекламу, только объявление на сайте. Они сами приходят.

- Они знают условия?

Ли поднимает бровь. Легкая улыбка на губах:

- Конечно, Джош. Все подписано. Контракты стандартные: ипотека на тридцать лет, работа в корпорации, соблюдение корпоративных правил. Мелким шрифтом... ну, ты знаешь.

Джош усмехается. Да, он знает. Он сам писал этот мелкий шрифт. Он сидел с юристами три недели, выверяя каждую формулировку. «В случае увольнения - ипотека передается в корпоративный фонд. Корпорация имеет право пересмотреть условия кредита в одностороннем порядке. Несоблюдение условий ведет к изъятию жилья». Юридически безупречно. Никакого нарушения прав. Они подписали добровольно.

- Они не читают, - говорит Джош. - Никогда не читают. Они видят цифру - два процента годовых. Они видят картинки счастливых людей. Они видят чистые улицы и школы для детей. И они подписывают.

Ли смотрит на него. В её взгляде есть вопрос. Она не задает его вслух, но Джош знает. Всегда знает, о чем думают его подчиненные.

- Тебе их не жалко? - спрашивает она наконец.

Джош смотрит на нее. Она молодая. Она еще верит. Верит в то, что они строят «лучший мир». Верит в слова, которые пишут в рекламных буклетах. Джошу пятьдесят два. Он перестал верить двадцать лет назад, когда увидел, как работает настоящая власть.

- Их не жалко, - отвечает он. - Им хорошо. В «Нью-Эдеме» будет чисто, безопасно, стабильно. Они будут есть синтетическую еду - но зато они не умрут с голоду, как в государственных зонах. Они будут дышать очищенным воздухом - в отличие от тех, кто остался в городах, где смог убивает по десять тысяч человек в год. Они будут счастливы, потому что им скажут, что они счастливы. Разве это не лучше, чем жить в страхе, грязи и нищете?

- Но они не свободны.

- Свобода, Ли, - это абстракция. Люди не хотят свободы. Они хотят безопасности. Хотят, чтобы у их детей было будущее. Хотят, чтобы их не убивали на улицах. Хотят стабильности. Мы даем им это. А взамен они отдают нам... ну, они отдают нам всё.

Он поворачивается к ней:

- Ты думаешь, я злодей? Нет, Ли. Я реалист. Мы не забираем у них свободу. Они сами ее отдают. Мы просто предлагаем сделку.

Ли молчит. Она смотрит на стройку. Дроны носят стальные балки, экскаваторы копают траншеи, рабочие-мигранты в оранжевых жилетах мельтешат как муравьи. Тысячи людей строят город для других. Они сами никогда не будут жить в «Нью-Эдеме».

- А что будет с ними? - показывает она вниз.

Джош равнодушно пожимает плечами:

- Они получат свое. Еду, воду, медпомощь. Мы соблюдаем контракты. Они подписали согласие на работу на три года. По истечении срока - депортация. Законно. Мы не нарушаем законы, Ли. Мы их просто... используем.

«Все законно». Эти два слова будут преследовать Ли Чен всю оставшуюся жизнь. Она еще не знает этого. Она просто кивает и возвращается к планшету.

Джош смотрит на горизонт. Пустыня тянется до бесконечности, желтая, мертвая. Но через несколько месяцев здесь вырастет оазис. Искусственный, контролируемый, прирученный.

- Ли, - говорит он, не оборачиваясь. - Через пять лет ты не сможешь найти на карте ни одно независимое государство. Только зоны влияния корпораций. «Нью-Эдем» - только начало. Мы строим новый мир. И мы строим его правильно.

Он делает паузу:

- Знаешь, в чем наша сила?

- В деньгах?

- В терпении. Мы не захватываем власть. Мы просто ждем, пока государства устанут. Пока они обанкротятся. Пока их граждане сами придут к нам. Мы не отнимаем - мы предлагаем. И они берут.

Он смотрит на стройку:

- И когда они возьмут - они уже не смогут отдать.

СЦЕНА 3. ИПОТЕЧНАЯ ЛОВУШКА

Март 2042 года. «Нью-Эдем». Район «Золотые Врата».

Здесь даже воздух другой. Чистый, прозрачный, с легким запахом хвои - в парке посадили настоящие сосны, каждое дерево стоит по двести тысяч долларов в год на обслуживание. Но кто считает деньги, когда речь идет об идеальном мире?

Дэниэл Миллер стоит у окна. Из его гостиной открывается вид на центральный парк. Зеленый, аккуратный, расчерченный на геометрические зоны. В центре - фонтан, который не замолкает никогда. Вода в нем кристально чистая, с легким подсветом. Дроны-садовники снуют между деревьями, поправляют ветки, собирают листья. Идеальная картинка. Картинка, за которую он платит.

Дом Дэниэла стоит полмиллиона. Он взял ипотеку на тридцать лет под два процента годовых. Это казалось выгодным - тысяча пятьсот кредитов в месяц. Он зарабатывал шесть тысяч. У него была жена Сара, дочь Эмили. Они были счастливы. Они переехали в «Нью-Эдем» в 2037-м, когда город только открылся. Дэниэл верил. Верил, что это начало новой жизни. Верил, что он будет здесь работать, растить дочь, состариться. Верил, что все будет хорошо.

Теперь он смотрит на договор. Тот самый. Пожелтевший, потрепанный. Он хранил его в ящике стола, как напоминание о своей глупости.

Три месяца назад его перевели на полставки. «Оптимизация штата», - объяснил менеджер по персоналу. Молодой парень с идеально уложенными волосами. Он говорил вежливо, с улыбкой. «Корпорация вынуждена сократить расходы. Ваш отдел больше не нужен. Но мы не увольняем вас - мы переводим на полставки. Вы останетесь в системе, сохраните корпоративный паспорт. Пока. Мы же семья, Дэниэл».

«Семья». Дэниэл слышал это слово так часто, что оно потеряло смысл.

Теперь его зарплата - три тысячи в месяц. Ипотека - тысяча пятьсот. Коммуналка - четыреста. Еда - шестьсот. Страховка - двести. Остается триста кредитов. Этого хватает на одну поездку в месяц в корпоративный кинотеатр. На подарок дочери на день рождения. На кофе. На всё остальное - нет. Он не может купить новую одежду. Не может заплатить за ремонт дрона, который возит дочь в школу. Не может позволить себе лекарства, которые не входят в страховку. Он живет от зарплаты до зарплаты. И он уже пропустил два платежа по ипотеке.

Вчера пришло уведомление.

Экран коммуникатора мигнул голубым, и Дэниэл открыл его, не думая ни о чем плохом. Он ждал письма от дочери. Она писала ему из школы - они проходили историю корпораций, и учительница задала им написать эссе. Эмили просила помочь. Он хотел ответить, что поможет вечером. Но вместо письма от дочери на экране появилось уведомление.

«Уважаемый Дэниэл Миллер. Ваша задолженность по ипотеке составляет 4500 кредитов. Согласно п. 14.3 договора, в случае просрочки более чем на 90 дней, корпорация имеет право пересмотреть условия кредита в одностороннем порядке. Ваша ставка повышается до 12% годовых. Новый ежемесячный платеж составляет 5500 кредитов. Если вы не сможете оплатить в течение 30 дней, ваш дом будет изъят. С уважением, отдел по работе с активами «Солар-Сити»«.

Дэниэл смотрит на экран. Пять тысяч пятьсот. Это почти в два раза больше его зарплаты. Это больше, чем он и Сара зарабатывают вместе.

Его руки дрожат. Он перечитывает сообщение. Перечитывает еще раз. Надеясь, что это ошибка. Но цифры не меняются.

Он открывает договор. Тот самый, который подписывал пять лет назад. Он листает страницы, ища пункт 14.3. Страница 47. Мелкий шрифт. Почти незаметно. Там написано:

«В случае просрочки платежа более чем на 90 дней, корпорация имеет право пересмотреть условия кредита в одностороннем порядке, включая, но не ограничиваясь, повышением процентной ставки, изменением графика платежей и требованием полного досрочного погашения. Корпорация также имеет право изъять имущество, переданное в залог, без дополнительного судебного разбирательства, на условиях, определенных в разделе 18.2 настоящего договора».

Дэниэл не читал этого. Он не читал ничего за пределами первой страницы. Он видел цифру - два процента. Видел картинки счастливых семей. Слышал голос менеджера: «Подписывайте, Дэниэл. Мы одна семья». И подписал.

Он подписал свою смерть.

Он садится на диван. Руки опущены. Он смотрит на белые стены, на панорамные окна, на парк за ними. Этот дом - тюрьма. Он не может продать его, потому что дом принадлежит корпорации. Он не может уйти, потому что долг останется. Корпоративный суд взыщет всё. У него нет денег на адвоката. У него нет даже денег на билет до границы.

Он думает о Саре. Она в школе, работает воспитательницей. Зарабатывает две тысячи. Она не знает. Она думает, что у них всё хорошо. Она верит, что они справятся.

Он думает об Эмили. Ей двенадцать. Она мечтает стать архитектором. Она рисует дома, парки, мосты. Она не знает, что ее отец - банкрот. Что ее семья на грани катастрофы.

Дэниэл смотрит на телефон. У него есть номер Чарльза. Старого друга. Они учились вместе в университете, в Канзасе. Чарльз всегда говорил: «Не подписывай, Дэн. Не подписывай, не прочитав. Мелкий шрифт - там вся правда». Дэниэл смеялся тогда. Думал, что Чарльз слишком осторожен. Чарльз был прав. Чарльз всегда был прав.

Он набирает номер. Гудок. Гудок. Гудок. Голос: «Абонент недоступен».

Дэниэл кладет телефон. Закрывает глаза.

Ему тридцать пять. Он должен жить еще двадцать пять лет, расплачиваясь за дом, который уже не его. Если повезет. Если корпорация не выселит его раньше. Если он не сломается.

Он встает. Подходит к окну. Смотрит на идеальный город. На чистые улицы. На счастливых людей, которые гуляют в парке. Они тоже подписали. Они тоже не читали.

Он тихо говорит, в пустоту:

- Добро пожаловать в «Нью-Эдем». Город-в-коробке. Лучшая тюрьма на Земле.

СЦЕНА 4. ГОСУДАРСТВА БЕРУТ КРЕДИТЫ

Февраль 2045 года. Вашингтон, Овальный кабинет.

За окном - снег. Белый, пушистый, как в старых фильмах. Он падает на лужайку перед Белым домом, на деревья, на туристов, которые фотографируются на фоне главного входа. Туристы не знают, что через несколько недель этот снег будет красным от крови. Не в прямом смысле. В метафорическом. Экономика истекает кровью.

Президент Джонатан Вудс сидит за столом. Тяжелым, дубовым, с гербом Соединенных Штатов. Он смотрит на этот герб и думает: «Сколько еще он продержится?». Он президент уже восемь лет. Он помнит, как в 2037-м его избрали - тогда еще были выборы, настоящие, с дебатами, голосованием, надеждой. Люди верили в него. Он обещал «вернуть величие Америке».

Он не вернул. Он не мог. Потому что Америка уже была не его. Она была корпоративной.

Перед ним сидит Марта Кларк. Министр финансов. Женщина с усталыми глазами, седыми прядями в русых волосах. Она держит папку с расчетами. Ее руки дрожат - то ли от холода, то ли от напряжения.

- Господин президент, - начинает она. Голос тихий, но твердый. - У нас проблема.

Вудс поднимает голову. Он устал. За последнюю неделю он подписал пять указов. Каждый из них отдает корпорациям контроль над еще одним портом, еще одним аэропортом, еще одной энергосетью. Он делает это, потому что у страны нет денег. Совсем. Бюджет пуст. Золотовалютные резервы вычерпаны. Кредитный рейтинг - «мусорный». Америка - банкрот.

- Что на этот раз, Марта?

Она открывает папку:

- Мы должны «Кибер-Фонду» 2.3 триллиона долларов. «Солар-Сити» требует выплаты по кредитам на сумму 800 миллиардов. «Нейра-Инфра» - еще 1.1 триллиона. Проценты растут. Мы не можем обслуживать долг. Даже проценты - мы не можем выплачивать проценты.

- И что вы предлагаете?

Марта тяжело вздыхает:

- Мы можем взять новые кредиты. Под залог инфраструктуры.

- У нас больше нет инфраструктуры, Марта. Мы уже заложили всё. Порты - «Кибер-Фонду». Аэропорты - «Солар-Сити». Энергосети - «Нейра-Инфра». Спутники - мы их продали в 2042-м, помнишь? Остались только военные. Но и они - уже не наши. Генералы получают зарплату от корпораций.

Марта молчит. Она знает. Она все знает. Но она должна сказать то, что должна.

- Есть еще кое-что, - говорит она. - Национальные парки. Военные базы, которые еще не переданы. И - пахотные земли.

Вудс смотрит на нее. Он понимает, что это означает. Пахотные земли - это продовольственная независимость. Это зерно, пшеница, кукуруза. Это Америка, которая кормит себя сама. Если он отдаст земли, «Грин-Матрикс» будет контролировать всё сельское хозяйство. Они будут решать, сколько еды получат американцы. Они будут устанавливать цены. Они будут кормить или морить голодом. А кто кормит - тот и управляет.

- Нет, - говорит он твердо. - Пахотные земли - это наша безопасность.

- Господин президент, если мы не возьмем кредиты, через три месяца мы не сможем выплатить зарплату бюджетникам. Врачи, учителя, полицейские - они не получат денег. Через шесть месяцев остановится система социального обеспечения. Пенсионеры умрут от голода. Через год - коллапс. Полный. Государство перестанет существовать.

Вудс смотрит на нее. Он помнит, как в молодости учил историю. Помнил про Великую депрессию, про Рузвельта, про «Новый курс». Тогда правительство спасало людей. Теперь правительство не может спасти даже себя.

- Марта, если мы отдадим земли - мы станем вассалами. Мы потеряем суверенитет.

- Мы уже его потеряли, господин президент.

Она говорит это тихо, почти шепотом. Но слова звучат как приговор.

Вудс отворачивается к окну. Снег падает на лужайку. Туристы все еще фотографируются. Они не знают. Они улыбаются. Они верят, что Америка - великая страна.

Он - президент лжи. Он должен подписывать документы, которые уничтожают его страну. Потому что иначе - все умрут. И он тоже.

- Подготовьте документы, - говорит он тихо. - Мы возьмем кредиты под залог земель.

Марта кивает. Она уже подготовила. Она знала, что он согласится.

Она встает, собирает папку. У двери оборачивается:

- Господин президент... простите.

- За что?

- Что я должна делать это. Что я заставляю вас делать это.

Вудс смотрит на нее. Он хочет сказать, что всё нормально. Что у них нет выбора. Что это не ее вина. Но он молчит.

Она выходит. Дверь закрывается.

Он остается один. В тишине. Смотрит на портреты Вашингтона, Линкольна, Рузвельта. Они смотрят на него. Они осуждают.

- Я знаю, - говорит он. - Я знаю.

Он подписывает документы.

СЦЕНА 5. КОНЕЦ ЭТАПА

Ноябрь 2052 года. Штаб-квартира «Солар-Сити». «Нью-Эдем». 87-й этаж.

Здесь, на высоте трехсот метров, начинается другой мир. Полы из полированного мрамора, стены из черного стекла, потолки с динамическим освещением. Воздух - с легким запахом цитрусовых, без пыли, без примесей. Здесь не слышно шума города - звукоизоляция поглощает всё. Здесь тихо. Почти как в храме.

Джош Холл сидит во главе длинного стола. Теперь он - исполнительный вице-президент «Солар-Сити». Семь лет назад он был просто директором департамента. Сейчас он - один из тех, кто решает судьбы миллионов. Он смотрит на голографическую карту мира, которая висит в центре зала.

Карта подсвечена. Зеленым выделены зоны корпоративного контроля. Тридцать процентов всей городской инфраструктуры. Сорок процентов энергосетей. Пятьдесят процентов портов. Восемьдесят процентов спутниковой группировки. Цифры растут каждый день.

За столом - совет директоров. Девять мужчин и женщин в идеальных костюмах. Они выглядят так, будто не знают слова «усталость». Кожа сияет, глаза блестят. У них лучшие стимуляторы, лучшие врачи, лучшие синтетические витамины. Они бессмертны. Или почти.

- Дамы и господа, - начинает Джош. Его голос разносится по залу. - Поздравляю. Мы успешно завершили первый этап. Государства должны нам триллионы. Их армии переходят под наш контроль. Их граждане используют наши паспорта. Мы больше не подчиненные. Мы - правительство мира.

В зале тишина. Директора смотрят на него. Некоторые кивают. Некоторые улыбаются.

- Следующий этап - продовольствие, - продолжает Джош. - Мы задушим их через еду. «Грин-Матрикс» уже готов. Они получат концессии на пахотные земли. Мы заменим сельское хозяйство вертикальными фермами. Мы сделаем их зависимыми от нас.

Он ставит кружку с кофе на стеклянный стол. Кофе - настоящий, из Южной Америки. Последние плантации, которые все еще не куплены корпорациями. Джош любит настоящий кофе. Синтетический - не то.

- К 2060 году государства будут мертвы. Мы это сделаем. Легально. Экономически. И никто не сможет нам помешать, потому что, - он делает паузу, - никто не читает мелкий шрифт.

Смех. Короткий, но искренний. Директора переглядываются.

- Джош, - говорит один из них, - а что насчет сопротивления? Неужели никто не попытается протестовать?

Джош качает головой:

- Протестовать? Против чего? Против чистой воды? Против безопасных улиц? Против еды, которая не убивает? Мы даем им всё, что они хотят. У нас есть работа. Есть стабильность. Есть цифровые паспорта, которые упрощают жизнь. Они не будут протестовать. Они будут хлопать. Знаете, почему? Потому что мы дали им иллюзию выбора. И они выбрали нас.

Директор кивает.

Джош смотрит на карту. Зеленые зоны расползаются, как живой организм. Скоро вся карта будет зеленой.

- Через двадцать лет, - говорит он, - люди не будут помнить, что такое государство. Они будут помнить только логотипы. Мы - их правительство. Мы - их закон. Мы - их будущее.

Он поднимает бокал:

- За новый мир. Без границ. Без флагов. Только экономика.

Все поднимают бокалы.

Звон стекла.

ЭТАП 2. «ДОЛГОВАЯ УДАВКА» (2052–2063)

СЦЕНА 1. КЛИМАТИЧЕСКИЙ КРИЗИС

Май 2052 года. Канзас. Великие равнины.

Здесь, где когда-то были бескрайние поля пшеницы, теперь пустыня. Не та пустыня, что в Аризоне - с песком и барханами, с красными скалами и кактусами. Другая. Серая, глинистая, потрескавшаяся. Земля, которая когда-то кормила половину планеты, теперь мертва. Она растрескалась на шестиугольные плиты, как грязь на дне пересохшего озера. Между плитами - пустота. Только пыль, которая поднимается при каждом дуновении ветра. Никакой жизни. Ни травы, ни кустов, ни насекомых. Только ветер, который гонит тучи пыли, и солнечные лучи, которые падают с безжалостного неба, выжигая всё, до чего могут дотянуться.

Фермер Томас Хендерсон стоит на крыльце своего дома. Дом старый, деревянный, с облупившейся краской. Его построил еще его дед в 1960-х, когда здесь была земля обетованная - чернозем, дожди, урожаи. Томас помнит, как в детстве бегал по этим полям. Они были золотыми от колосьев. Воздух пах хлебом и свежей травой. Отец говорил: «Земля нас не подведет. Земля кормит». Земля подвела.

Третий год засухи. Третий год, когда дожди не пришли. Томас пробовал всё - бурил скважины, но вода ушла слишком глубоко. Покупал удобрения, но они не помогали без влаги. Пытался сажать засухоустойчивые сорта, которые рекламировали как «чудо-гены» - они тоже погибали. Земля убивала всё, что в нее сажали. Она была мертва, и никакие молитвы, никакие технологии, никакие надежды не могли ее воскресить.

Он смотрит на поле. Там, где когда-то стояли комбайны, теперь валяются ржавые остовы. Там, где были амбары, теперь пустота, только ветер завывает в щелях. Семья Томаса - жена Марта, трое детей - уже два года живут на государственной помощи. Это немного - синтетические пайки, которые разносят дроны раз в неделю. Питательно, но безвкусно. Томас помнит, как пахнет свежеиспеченный хлеб. Теперь он пахнет только пластиком.

На крыльцо выходит Марта. Она худая, бледная, с темными кругами под глазами. Раньше она была красавицей, с румяными щеками, с улыбкой, которая освещала весь дом. Теперь улыбка исчезла. Её лицо - маска усталости. Она держит коммуникатор.

- Томас, - говорит она тихо, - Новости. По телевизору. Ты должен посмотреть.

Томас поворачивается. Марта протягивает коммуникатор. Экран показывает новостной канал «Глобал-Ньюс» - он принадлежит «Кибер-Фонду», но новости там такие же, как везде. Диктор - женщина с идеальной улыбкой, с зубами, которые светятся белизной, с кожей без единого изъяна. Она говорит:

- Правительство объявляет чрезвычайное положение в восемнадцати штатах. Засуха уничтожила до восьмидесяти процентов урожая. Крупнейшие сельскохозяйственные регионы страны объявлены зонами бедствия. По оценкам экспертов, продовольственный кризис может продлиться до пяти лет. Правительство призывает граждан к экономии и рекомендует использовать синтетические заменители продуктов.

Марта смотрит на Томаса. Её глаза полны отчаяния. Она тихо говорит:

- Пять лет, Томас. Мы не выдержим пять лет. У нас нет денег, нет запасов, нет ничего. Дети уже два месяца не ели нормальной еды. Младший, Бенджамин, он плачет по ночам. Он говорит, что хочет хлеб. Настоящий хлеб. Я не могу ему дать. Я не могу.

Томас молчит. Он смотрит на поле. Там, где когда-то росла пшеница, теперь только пыль. Он чувствует, как в груди поднимается что-то темное. Не гнев. Не отчаяние. Что-то между. Бессилие.

В 2030-х годах ученые предупреждали об этом. Они кричали на всех конференциях, писали статьи, выступали в ООН. Они говорили: «Глобальное потепление изменит климат. Урожаи упадут. Будет нехватка воды. Мы должны менять сельское хозяйство, строить системы орошения, разрабатывать новые сорта». Никто не слушал. Политики обещали, что технологии решат все проблемы. Корпорации говорили: «Мы создадим синтетическую еду. Всем хватит». И они создали. Но настоящая еда - та, что выращена на земле, под солнцем, с дождем, с любовью - она умирала. А синтетика требовала энергии, заводов, сырья. И стоила денег. Денег, которых у государства не было.

Томас закрывает глаза. Он вспоминает отца. Отец был высоким, сильным, с мозолистыми руками. Он вставал в четыре утра и шел в поле. Он возвращался только вечером, весь в грязи, но счастливый. Он говорил: «Томас, земля - это наше всё. Пока есть земля, мы выживем». Но земля ушла. Как вода. Как воздух. Как свобода.

Он садится на ступеньки крыльца. Голова опущена. Марта садится рядом, кладет голову ему на плечо.

- Что мы будем делать? - спрашивает она.

Томас смотрит на горизонт. Там, вдалеке, виднеются силуэты огромных конструкций. Вертикальные фермы «Грин-Матрикс». Они стоят на арендованной земле, которую фермеры продали за бесценок, когда поняли, что не могут прокормить себя. Они работают на синтетическом освещении и гидропонике. Они производят тонны еды каждый день. Они не зависят от дождя, от солнца, от засухи. Они - будущее. Они кормят города.

Но фермеры ненавидят их. Потому что они - символ конца. Символ того, что традиционное сельское хозяйство умерло. Что человек больше не может прокормить себя сам. Что он зависит от корпораций, от их технологий, от их милости.

- Мы будем выживать, - говорит Томас, но голос его звучит неуверенно. - Как всегда. Как наши отцы. Как деды.

- Но они предлагают помощь, - говорит Марта. - «Грин-Матрикс». Они говорят: «Отдайте землю в концессию на девяносто девять лет. Мы построим вертикальные фермы. Мы накормим страну. Мы дадим рабочие места». Томас, я знаю, ты не хочешь этого. Но у нас нет выбора. Дети голодают. Мы голодаем. Если мы не подпишем, мы умрем. Не через пять лет. Через месяцы.

Томас поворачивается к ней. В глазах - злость. Не на жену. На то, что она сказала. Потому что она сказала правду.

- Марта, если мы отдадим землю, мы станем рабами. Они будут решать, сколько мы едим. Они будут устанавливать цены. Они нас удушат.

- Томас, мы уже умираем. Её голос дрожит. - У нас нет урожая третий год. Семья голодает. Дети ходят в школу в рваной одежде. Чем это отличается от рабства? По крайней мере, рабы получают еду.

Он хочет возразить. Но не может. Потому что она права. Он смотрит на свои руки. Руки, которые когда-то держали плуг, собирали урожай, обнимали детей. Теперь они просто висят, бесполезные.

- Марта, - говорит он тихо. - Если я подпишу - я предам отца. Он завещал мне эту землю. Он говорил, что земля - это наша свобода.

- Томас, - она берет его за руку. - Твой отец умер бы от голода, если бы увидел, что его внуки не могут есть. Он хотел, чтобы мы жили. Он не хотел, чтобы мы умирали с честью. Мы можем умереть, или мы можем жить и бороться. Выбирай.

Он смотрит на неё долго, очень долго. Потом кивает.

- Хорошо. Завтра я поеду в город. Подпишу.

Август 2052 года. Женева. Штаб-квартира Всемирной продовольственной организации.

Это последнее место, где еще пытаются сохранить иллюзию международного сотрудничества. Здание стареет, как и всё в этом мире. В большом зале заседаний сидят делегаты из шестидесяти стран. Но большинство из них - не министры сельского хозяйства. Они - представители корпораций. «Грин-Матрикс», «Солар-Сити», «Кибер-Фонд». Они сидят в первых рядах. У них лучшие места. У них - власть.