СРОК ГОДНОСТИ

Спикер, сохраняя идеально невозмутимое выражение, поднимается со своего места и говорит с приторной вежливостью:

- Уважаемый сенатор, многие депутаты уведомили о технических трудностях с подтверждением полномочий. Часть делегаций задержана в аэропортах из-за погодных условий. Это форс-мажор, мы обязаны это учесть. Предлагаю перенести голосование на следующий квартал.

- Следующий квартал?! Мы будем мертвы через следующий квартал! - Коллинз бьёт кулаком по трибуне, и эхо раскатывается по залу, но никто не вздрагивает. Депутаты просто отводят глаза, перебирают бумаги, делают вид, что заняты.

Голосование перенесено. Закон провален де-факто, даже не дойдя до подсчёта голосов. Коллинз собирает свои папки, кладёт их в старый кожаный портфель и идёт к выходу. Каждый шаг даётся ему с трудом - колени подгибаются, спина ноет. Он чувствует себя не просто побеждённым - он чувствует себя последним человеком, который ещё помнит, что такое победа.

В пустом мраморном коридоре, увешанном поблекшими знамёнами штатов, его настигает молодой человек в безупречном тёмно-синем костюме с золотой булавкой на отвороте - безликий, вежливый, профессиональный, из тех, кто появляется из ниоткуда и исчезает в никуда.

- Сенатор Коллинз? - говорит он мелодичным, безэмоциональным голосом. - Разрешите представиться, я консультант частной фирмы «Атлантик-Партнёрс». Мы следим за вашей карьерой и вашими инициативами. Мы бы хотели предложить вам долгосрочный контракт. Оплата - два миллиона долларов ежегодно, бонусы за участие в закрытых слушаниях, полный соцпакет, офис в Манхэттене. Вам не придётся больше выступать в этом пустом здании. Вы сможете реально влиять на процессы.

Коллинз смотрит на него так, будто перед ним призрак. Он открывает рот, чтобы ответить резкостью, оскорблением, плевком - но останавливается. Он видит свои руки: морщинистые, покрытые старческими пятнами, с дрожащими пальцами. Он видит своё отражение в стекле витрины - усталый, сломленный старик. Он больше не может бороться. В нём больше нет сил, нет гнева, осталась только пустота.

- Я подумаю, - выдавливает он, едва шевеля губами.

Молодой человек улыбается - механически, одними губами, не глазами:

- Разумеется, сенатор. Мы будем ждать вашего ответа. Вы нам очень нужны - как символ, как голос, как мост между эпохами.

Он разворачивается и уходит, исчезая за поворотом так же бесшумно, как появился.

Коллинз остаётся один. Он смотрит вдоль пустого коридора, где когда-то звучали шаги толп, репортёров, лоббистов, граждан с петициями. Теперь здесь только эхо, да ветер гуляет сквозь щели в окнах, и пыль медленно оседает на плиты пола. Он стоит так несколько минут, потом медленно бредёт к выходу, уже не оглядываясь на Капитолий, который перестал быть его домом.

Он больше никогда не вернётся в этот зал.

СЦЕНА 3. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ УДУШЕНИЕ

Сентябрь 2070 года. Нью-Йорк. Манхэттен.

Город, который когда-то называли «пульсом планеты», теперь напоминает гигантский бетонный мавзолей. Его прославленные небоскрёбы, ещё год назад сиявшие зеркальными фасадами, превратились в тёмные обелиски, чьи очертания едва угадываются на фоне свинцового неба. Отключение началось ровно в полночь, без предупреждения, без объявления чрезвычайного положения - просто щелчок, и мир погрузился в тишину. Сначала погасли назойливые неоновые вывески на Таймс-сквер, потом уличные фонари вдоль Бродвея, потом миллионы окон в жилых башнях, одно за другим, словно кто-то выдыхал свечу за свечой. Последним исчез свет в верхушке Эмпайр-стейт-билдинг, и с тех пор город лежит в кромешной темноте, разрываемой лишь тусклым багровым свечением дежурных аварийных маячков на крышах больниц - и те уже на исходе.

Чарльз Дэвис сидит в своей каморке на шестом этаже обветшалого многоквартирного дома в Бронксе. Ему семьдесят два года, но он всё ещё работает курьером - правда, теперь он развозит не конверты и посылки, а пятилитровые канистры с технической водой, которые гуманитарные организации сбрасывают с редких грузовых дронов, работающих на солнечных батареях. Дроны-доставщики, когда-то роившиеся над городом, давно молчат - их аккумуляторы разряжены, а зарядных станций нет. Теперь Чарльз носит воду на своих согнутых плечах, спускаясь и поднимаясь по тёмным, заваленным мусором лестницам, каждый раз рискуя оступиться и сломать себе что-нибудь - в таком возрасте кости уже не срастаются как надо.

Он сидит на продавленном стуле у единственного окна, выходящего во внутренний двор. За стеклом - абсолютная, плотная чернота, только кое-где мерцают жёлтые язычки свечей, зажжённых в квартирах напротив. Их свет слаб, нестабилен и каждый вечер убывает - люди жгут их экономно, по минутам, но парафина хватает на три-четыре ночи, а запасов свечей ни у кого нет. На дне двора, где когда-то детвора играла в баскетбол, теперь разбит стихийный лагерь - несколько палаток из полиэтилена, обогреватели на древесном угле, дым от которых стелется низко и едко пахнет гарью. Но даже там людей становится всё меньше: многие просто перестают выходить.

Сейчас - третий день без электричества. Без тепла, без канализации, без связи, без новостей, без надежды. Манхэттен и прилегающие районы превратились в гигантскую тюрьму без стен - мосты заблокированы автоматическими шлагбаумами, туннели затоплены, паромы не ходят. Люди заперты в своих квартирах, как в клетках, пытаясь согреться несколькими одеялами и горячим чаем, который заваривают на газовых горелках - но баллоны с газом тоже пустеют. Паника уже начала просачиваться сквозь запертые двери: где-то слышны крики, плач детей, глухие удары в стены - люди ломают мебель, чтобы разжечь костры прямо в комнатах, рискуя сгореть заживо.

На улицах, на высоте человеческого роста, бесшумно роятся дроны «Саранча» - маленькие, размером с кулак, с пульсирующими красными огоньками, которые сканируют каждое движение. Они патрулируют кварталы по заранее заданным маршрутам, их камеры заглядывают в окна, их динамики транслируют записанные голосовые предупреждения: «Комендантский час. Оставайтесь в помещениях. Выход запрещён. Нарушители будут нейтрализованы». И они действительно нейтрализуют. Чарльз видел это собственными глазами: вчера вечером из подъезда напротив вышел мужчина лет сорока, с пустыми руками, видимо, просто хотел размять ноги. Дрон спикировал, красный огонёк мигнул трижды - предупреждение. Мужчина не остановился, может, не услышал, может, был пьян. Тогда дрон бесшумно отделил от своего корпуса крошечный заряд и бросил его под ноги мужчине. Взрыв был тихим - хлопок, как от петарды, - но достаточным, чтобы разорвать ему берцовую кость. Мужчина упал и закричал, крик эхом разнёсся по пустым улицам, но никто не вышел к нему, никто не позвал скорую, никто даже не выглянул в окно. Он лежал на асфальте больше часа, пока не перестал двигаться. Утром его тело убрали уборочные машины, подчиняющиеся тем же дронам.

Чарльз думает о стариках, запертых в своих однокомнатных клетушках. О детях, которые просят есть. О больных, которые не могут получить лекарства, потому что аптеки опечатаны, а врачи не выезжают. Больницы работают на резервных генераторах, но дизельное топливо кончается с каждым часом. Инкубаторы для новорождённых уже отключены в большинстве перинатальных центров - младенцы умирают в первые же часы без обогрева и кислорода. Пожилые люди замерзают прямо в кроватях, укрывшись всей одеждой, которую смогли найти, - их находят соседи только по запаху, когда проходят мимо дверей. Чарльз вспоминает Джейкоба, своего друга, который три года назад уехал в «Нью-Эдем», мечтая о работе и стабильности. С тех пор от него не было ни весточки - ни сообщения, ни звонка. Чарльз иногда ловит себя на мысли, что Джейкоб, возможно, мёртв - или его просто «отключили», как отключают бесполезные аккаунты в старых базах данных. Он не знает, что хуже.

Чарльз поднимается, берёт с пола две пустые пятилитровые бутылки из тёмного пластика. Выходит в коридор - там темно, пахнет сырой штукатуркой и плесенью. Электрические лампочки давно не работают, и он пробирается на ощупь, держась за перила, ступенька за ступенькой, считая пролёты: шестой этаж, пятый, четвёртый. В подвальном помещении, где раньше была прачечная, сохранилась старая водопроводная труба, проржавевшая, но ещё дающая тонкую струю ледяной воды - она поступает из городского резервуара, который пока не отключили, потому что насосная станция работает на механическом приводе. Чарльз подставляет бутылки, ждёт, пока они наполнятся мутной, холодной, пахнущей ржавчиной жидкостью. Пить её можно, если прокипятить, но дров почти нет, так что пьют сырую, рискуя схватить инфекцию.

В подвале он сталкивается с соседом - Мистером Голдбергом, восьмидесятилетним стариком, который живёт на первом этаже и который ещё не потерял способность говорить полными предложениями.

- Чарльз, - говорит Голдберг, кутаясь в несколько шерстяных пледов, его голос срывается на шёпот. - Чарльз, я слышал по рупорам от городской администрации… Они передают на частоте, которую почти никто не ловит. Отключение продлится минимум ещё неделю. Может быть, две. А у меня свечи кончились, я зажигаю только на десять минут в день, чтобы увидеть, жив ли я вообще. И у меня нет тёплой одежды, одна рубашка, пиджак…

Чарльз кивает, не зная, что ответить.

- Слушай, - продолжает Голдберг, - я слышал, что корпорации предлагают сделку. Если город официально признает их власть - передаст им управление коммунальными сетями, полицией, судами, - они включат электричество. Не полностью, но хотя бы отопление и больницы. Мэр думает об этом. Многие уже думают. Нью-Йорк не выдержит ещё одну неделю, Чарльз. Мы не выдержим.

Чарльз молчит долгую минуту, глядя на мутную воду в бутылках. Он слышал эти слухи. Слышал, как власти Бостона и Вашингтона уже ведут закулисные переговоры с представителями «Солар-Сити». Но он также знает, что значит подписать капитуляцию.

- Если мы сдадимся, - наконец говорит он, - они никогда не включат свет. Они будут держать нас на этом поводке вечно. Это будет не помощь, а контроль. Мы станем их собаками, которые получают еду только за послушание.

- А если мы не сдадимся, - перебивает Голдберг, - мы умрём здесь. Я не хочу умирать в темноте, Чарльз. Мне уже восемьдесят. Я хочу увидеть хоть одну лампочку перед смертью.

Чарльз смотрит на старика, и в его груди поднимается тупая, бессильная тоска. Он не может ему возразить, потому что каждое слово - правда. Он просто кивает и идёт обратно, тяжело ступая по бетонным ступеням, неся в каждой руке по канистре с ледяной водой, которая для кого-то в этом доме станет последним глотком.

Октябрь 2070 года. Бостон. Больница «Массачусетс-Дженерал».

Третья неделя тотального отключения. Здание медицинского центра, одно из самых современных в стране, теперь выглядит как прифронтовой госпиталь после артобстрела. Резервные генераторы, питавшие реанимацию и хирургию, заглохли ещё пять дней назад - топливные цистерны опустели, а попытки достать солярку из военных складов провалились из-за дронов, блокирующих все подходы. В операционных темно, стерильные лампы не зажигаются, хирурги проводят операции при свечах и фонариках на батарейках, но батарейки тоже на исходе. Инкубаторы не работают, аппараты ИВЛ молчат, холодильники с медикаментами превратились в тёплые шкафы, и жизненно важные препараты - инсулин, антибиотики, вакцины - испортились за первые сутки.

Доктор Эмили Уилсон, тридцать пять лет, с тёмными кругами под глазами и отросшей чёлкой, стоит на коленях у металлической койки в детском отделении. На ней замызганный белый халат, поверх которого намотан шерстяной платок, чтобы хоть немного согреться. Перед ней - девочка, шесть лет, с огромными карими глазами и белокурыми волосами, заплетёнными в две неровные косички. Диагноз - двусторонняя пневмония, осложнённая дыхательной недостаточностью. Она нуждается в постоянной подаче кислорода, но кислородный баллон, подключённый к ручной маске, почти пуст - осталось на двадцать-тридцать минут, не больше.

Девочка смотрит на Эмили с доверием, которое бывает только у самых маленьких. Она ещё не понимает, что умирает, она просто чувствует, что дышать трудно, что в груди что-то хрипит и не пускает воздух.

- Мама? - шепчет девочка слабым, прерывистым голосом. - Где моя мама? Она обещала прийти, когда я проснусь.

Эмили сжимает её маленькую, холодную ладошку, пытаясь передать ей своё тепло. Она знает правду, которую не может сказать: мама девочки умерла позавчера, замерзла в своей квартире, где отключили батареи, - соседи нашли её утром, уже остывшую, в обнимку с подушкой. Девочка осталась одна. Эмили взяла её под свою опеку, но это ничего не изменило.

- Она скоро будет, - врёт Эмили, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Она просто задержалась, дорогая. Ты только дыши, дыши, пожалуйста…

Девочка закрывает глаза, её дыхание становится всё реже и поверхностнее. Эмили прижимает маску плотнее, но баллон издаёт последний шипящий выдох и замолкает. Жизнь уходит из ребёнка на глазах, нить за нитью, пульс слабеет под пальцами.

В палату вбегает старшая медсестра, её лицо искажено паникой.

- Доктор, снаружи огромная толпа. Тысячи людей. Они требуют открыть ворота, говорят, что на улице минус пять, у них нет крыши над головой, многие с детьми. Они хотят укрыться здесь, в здании. Они начали бить в ворота металлическими прутьями.

- У нас нет свободных мест, - отвечает Эмили, не отрывая взгляда от девочки. - У нас нет топлива, нет отопления, мы еле греем своих пациентов. Если мы откроем ворота, они занесут инфекции, хаос, и тогда умрут все.

- А если мы не откроем, - голос медсестры срывается, - они умрут там. И они всё равно пробьются, рано или поздно. Их слишком много. Сейчас они мирные, но через час они разозлятся.

Эмили закрывает глаза на мгновение. Сквозь старые, запылившиеся стены больницы она слышит нарастающий гул голосов - сотни, если не тысячи людей, скандирующих: «Откройте! Помогите!». Где-то плачет младенец. Где-то мужчина хрипло кричит, что его жена беременна и ей плохо.

Девочка под её рукой перестаёт дышать. Эмили проверяет пульс, прикладывает ухо к груди, пытается сделать непрямой массаж, хотя знает, что бесполезно. Через минуту она откидывается на пятки, закрывает лицо ладонями и сидит так, чувствуя, как слёзы смешиваются с потом и стекают по щекам.

- Откройте ворота, - произносит она глухо. - Пусть входят. Мы сделаем что можем.

Медсестра выбегает. Через десять минут в коридорах больницы начинают завывать сирены, люди вваливаются внутрь, грязные, замёрзшие, напуганные. Врачи и медсёстры, которых осталось втрое меньше, пытаются распределять их по коридорам, закутывать в одеяла, давать горячую воду. Но воды почти нет, одеял - на сотню, не больше. Хаос нарастает, крики, плач, ругань. Кто-то начинает толкаться, пробиваясь к регистратуре. Слышен первый звон разбитого стекла.

Эмили остаётся в детской палате, одна, рядом с телом девочки, которую она не смогла спасти. Она берёт её остывшую руку, поправляет косички и тихо, без голоса, плачет в тишине, которую нарушает лишь шум умирающего города за окнами.

Ноябрь 2070 года. Чикаго. Мэрия.

Здание городской администрации - когда-то стеклянный куб, символ современной урбанистики - теперь выглядит как бункер. Внутри темно, холодно, сотрудники сидят в пальто и перчатках, на столах - керосиновые лампы и свечи, дым от которых оседает на потолке тонким слоем копоти. Мэр города, Фрэнк Миллер, человек лет шестидесяти, в потёртом ворсистом костюме, сидит в своём кабинете на верхнем этаже, откуда когда-то открывался вид на озеро Мичиган. Теперь озера не видно - окна запотели, а снаружи лишь мгла и изредка вспыхивающие огоньки дронов «Саранча», которые кружат над площадью, словно стервятники.

Мэр уже семь дней без сна, без связи с внешним миром, без поддержки федералов, которые просто перестали отвечать на вызовы. Он знает по радиоперехватам, что Филадельфия капитулировала две недели назад - её мэр подписал акт о передаче инфраструктуры «Кибер-Фонду», и в городе зажглись первые огни. Хьюстон сдался через неделю после Филадельфии. Детройт - три дня назад. Теперь очередь Чикаго. На его столе лежит единственное сообщение, полученное через спутниковый коммуникатор, работающий на последнем аккумуляторе. Текст короткий, набранный идеальным шрифтом:

«Его Превосходительству, Мэру города Чикаго. От имени объединённого совета корпораций «Солар-Сити», «Кибер-Фонд» и «Грин-Матрикс». Корпорации готовы восстановить энергоснабжение Чикаго в течение двух часов после подписания договора о передаче контроля над городскими сетями, портовой инфраструктурой и системой общественной безопасности. У вас есть двадцать четыре часа для принятия решения. Если ответа не последует - режим полного отключения продлится до апреля 2071 года. Расчётное количество жертв: 780 тысяч человек. Надеемся на благоразумие.»

Мэр перечитывает это письмо в сотый раз. Он знает, что это не ультиматум - это прощание. Если он подпишет, он войдёт в историю как предатель, человек, который сдал город без единого выстрела, отдал его на милость корпорациям. Но если он не подпишет, к апрелю в Чикаго умрёт больше семисот тысяч человек - от голода, холода, болезней. Он уже видит списки своих граждан, полученные от гуманитарных организаций: ежедневно умирает около трёх тысяч человек, по большей части пожилых и детей. В его голове крутится единственная мысль: «Я не могу позволить этому продолжаться. Я должен что-то сделать. Даже если это неправильно».

Он берёт стальную ручку, обмакивает её в чернила - современных стилусов давно нет - и ставит подпись на толстом листе бумаги, которую принёс его помощник. Рука не дрожит. Она просто устала.

Через пятьдесят минут, с небольшой задержкой из-за технических процедур, в окне мэрии загорается первый уличный фонарь на площади. Он горит ровным, белым, холодным светом - слишком ярким после недель темноты. За ним зажигается второй, третий, десяток, сотня - и Чикаго просыпается, но просыпается уже другим городом. Городом, который больше не принадлежит себе.

Мэр смотрит на этот свет и не чувствует ни облегчения, ни гордости. Он чувствует только пустоту, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Он понимает, что только что подписал приговор демократии, но уже не может отличить победу от поражения.

Он кладёт ручку, встаёт из кресла, подходит к окну и долго смотрит на огни, которые возвращаются в его город - не как дар, а как напоминание о том, что он только что продал свою душу за несколько ватт электричества.

СЦЕНА 4. ПРЕЗИДЕНТ НА КОЛЕНЯХ

Февраль 2071 года. Штаб-квартира «Солар-Сити». Город-спутник «Нью-Эдем».

Воздушный шаттл президента США бесшумно приземлился на посадочной платформе на крыше главного корпуса штаб-квартиры «Солар-Сити» ровно в 9:47 утра по местному времени. Джеймс Харрисон, пятьдесят третий президент Соединённых Штатов, вышел из салона один - без охраны, без секретарей, без советников. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, а костюм, когда-то безупречный, висел мешковато на похудевшем теле. Он вступил в должность шесть лет назад, в 2065 году, с обещанием вернуть Америке былую мощь, но вместо этого стал свидетелем её медленной, мучительной агонии. Теперь он приехал сюда не как лидер сверхдержавы, а как проситель - последний из длинной череды президентов, которые один за другим уступали власть корпорациям, начиная ещё с 2025 года, когда 47-й президент Дональд Трамп подписал первые контракты о приватизации инфраструктуры.

Коридоры штаб-квартиры встретили его сияющей чистотой, стерильным блеском хромированных панелей и мягким, ровным светом, исходящим от потолочных панелей, имитирующих естественное солнце. Здесь работали увлажнители, кондиционеры и ионизаторы, в воздухе пахло лимоном и свежестью - запах, который Харрисон не чувствовал уже много месяцев, потому что в Белом доме давно отключили системы климат-контроля, и президент жил в сырости и плесени, закутавшись в армейское одеяло. Он шёл по этим коридорам, и каждый шаг отдавался в груди тупой болью, потому что он понимал: здесь, в этом идеально выверенном мире, нет места его народу. Здесь решают судьбы. А он пришёл просить.

Его провели в зал переговоров - просторную комнату с панорамным стеклом, выходящим на заснеженные купола «Нью-Эдема», который раскинулся внизу, как гигантский муравейник из одинаковых модульных ячеек. За длинным столом из полированного чёрного камня сидели трое. Посередине - Джош Холл, председатель «Солар-Сити», с полностью седой головой и стальными, немигающими глазами. Справа от него - представитель «Кибер-Фонда», молодая женщина в костюме цвета слоновой кости с холодной, отстранённой улыбкой. Слева - представитель «Нейра-Инфра», корпорации, управляющей глобальными коммуникациями и биометрией, седовласый мужчина с лицом, лишённым каких-либо эмоций. Они не поднялись при входе президента. Они даже не протянули руки для рукопожатия. Они просто сидели, сложив пальцы в замок, и смотрели на него, как на подопытное животное, которое вот-вот перестанет сопротивляться.

Харрисон остановился у стола. Он не сел в предложенное кресло - оно было слишком мягким и удобным для того момента. Он стоял, опершись обеими руками о спинку стула, его плечи ссутулились, голос дрожал, когда он начал говорить:

- Господа… я пришёл не как президент. Я пришёл как человек. Как представитель миллионов людей, которые умирают в своих домах. - Он сделал паузу, проглотил комок в горле. - Прошлой ночью в Нью-Йорке от холода умерли четыре тысячи двести детей. В Чикаго - две тысячи восемьсот. В Далласе - тысяча девятьсот. Дети, господа. Дети, которые не могут согреться, потому что мы отключили им отопление. Старики, которые замерзают в своих кроватях, потому что мы закрыли топливные склады. Больные, которые не могут получить лекарства, потому что наши дроны блокируют гуманитарные конвои. - Его голос сорвался, и он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. - Я прошу вас. Я умоляю вас. Включите энергию. Ради домов престарелых. Ради детских больниц. Ради людей, которые не сделали вам ничего плохого. У вас есть власть, у вас есть ресурсы. Пожалуйста.

Он замолчал, тяжело дыша. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь мягким гулом вентиляции. Джош Холл слегка наклонил голову, изучая президента, как доктор изучает рентгеновский снимок безнадёжного пациента. Его голос, когда он заговорил, был ровным, спокойным, почти дружелюбным - и от этого дружелюбия Харрисону стало ещё более жутко.

- Господин президент, - произнёс Джош, - мы внимательно выслушали вас. И мы понимаем вашу боль. Действительно понимаем. Но позвольте мне задать вам один простой вопрос. - Он подался вперёд, его стальные глаза впились в лицо Харрисона. - Пятьдесят лет назад, когда 47-й президент Дональд Трамп подписывал первые договоры о передаче энергосетей в частные руки, он думал о детях? Четыре десятилетия назад, когда его преемники расширяли эти контракты, они думали о стариках? Двадцать лет назад, когда последний президент, пытавшийся сопротивляться, был отправлен в отставку, думали о больных? Нет, господин президент. Они думали о бюджете, о рейтингах, о лоббистах. Они думали о том, как остаться у власти ещё на один срок. И каждый следующий президент - включая вас, господин Харрисон, - лишь закреплял эту систему, надеясь, что кризис наступит не при нём. Но кризис наступил. И теперь вы приходите к нам с мольбами. Но ваша мольба не имеет веса, господин президент. У неё нет рычагов.

Он замолчал, давая словам осесть. Харрисон почувствовал, как его ноги подгибаются, и он медленно опустился на стул, хотя не собирался этого делать.

Джош Холл взял со стола плотную папку, пододвинул её к президенту. На обложке было вытиснуто золотыми буквами: «Акт о добровольной передаче суверенных полномочий».

- Вот контракт, - сказал Джош. - В нём три пункта. Первое: вы передаёте корпорациям полный контроль над всеми городскими сетями - энергоснабжением, водоснабжением, канализацией, транспортом и связью на всей территории бывших Соединённых Штатов. Второе: вы признаёте, что корпоративный регламент имеет приоритет над государственным правом во всех вопросах, касающихся экономики, идентификации и безопасности. Третье: вы распускаете федеральное правительство в нынешнем виде и передаёте его функции нашим административным структурам. Вы, как президент, подписываете этот документ, и после этого вам предоставляется почётная пенсия и остров в Карибском море. Вы будете жить в комфорте. Ваша семья будет в безопасности. Ваши внуки смогут учиться в наших академиях.

Харрисон посмотрел на папку, затем на Джоша, затем на пустое место перед собой. Его руки, лежащие на коленях, начали трястись мелкой дрожью.

- Я… я не могу подписать это, - выдавил он, почти шёпотом. - Это конец Америки. Это конец всего, за что мы боролись почти триста лет. Это предательство. Пятьдесят три президента до меня - и я стану тем, кто поставит точку?