Золотой Горизонт 1.0

Йонас Паулаускас, старший, был толстым и лысеющим, с хитрыми глазами и вечной улыбкой на лице. Он владел сетью автозаправок в Литве и активно расширял бизнес на Калининградскую область. Римантас, младший, – худой, нервный, с тонкими пальцами, постоянно крутившими золотую зажигалку. Он занимался логистикой и таможней, и без его связей в Вильнюсе было не обойтись.

Завтрак начался ровно в десять – Боровский ценил пунктуальность. Метрдотель, вышколенный итальянец в смокинге, лично подал закуски и разлил вино. Боровский сделал глоток, прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом, и только потом заговорил:

– За что пьём? Хотя утро, рановато для тостов. Просто выпьем за встречу. Рад вас видеть, господа.

– Взаимно, Виталий, – улыбнулся Йонас, поднимая бокал. – За встречу.

Римантас кивнул, но его взгляд скользил по сторонам – он всегда был настороже, привык к конспирации.

– Как добрались? – спросил Боровский, отрезая кусочек телятины. – Граница нормально?

– Да, всё отлично, – ответил Йонас. – Очередей нет, наши пропускают быстро. У вас тут спокойно.

– Спокойно, – усмехнулся Боровский. – У нас всегда спокойно, пока власти не начнут свои игры. А начнут – и всё, пиши пропало.

Он говорил с лёгким пренебрежением, которое всегда появлялось у него, когда речь заходила о российском правительстве. Боровский не любил власть – любую, кроме своей собственной. Он вырос в девяностые, когда закон был понятием относительным, и привык полагаться только на себя и на тех, кого можно контролировать.

– Ну, вы далеко не бедствуете, – заметил Римантас, оглядывая интерьер ресторана. – У вас тут лучше, чем в Вильнюсе.

– Это да, – согласился Боровский. – Я вложил в этот ресторан кучу денег. Но знаете, что меня бесит? Что я не могу развиваться так, как хочу. Каждый шаг надо согласовывать, каждую копейку отчитывать. А если хочешь по-настоящему развернуться – сразу вопросы: откуда деньги?

– А откуда? – с невинным видом спросил Йонас.

Боровский усмехнулся:

– Знаете, откуда. Но это не для протокола.

Они понимающе переглянулись. Литовцы знали, с кем имеют дело. Боровский начинал в девяностых с рэкета, отсидел пять лет за вымогательство, потом вышел, «отмылся», занялся бизнесом. Теперь у него были автосалон, сеть ресторанов, несколько строительных компаний. И связи – очень хорошие связи, в том числе и в Литве, и в Польше.

– Как там наши дела? – спросил Боровский, переходя к делу. – Контракт на поставку топлива подписали?

– Почти, – ответил Йонас. – Остались формальности. Наши хотят гарантий, что вы сможете обеспечить объёмы.

– Обеспечу. У меня договорённости с «Лукойлом», они дадут столько, сколько надо. Главное, чтобы ваши таможенники не чинили препятствий.

– С таможней мы решим, – вмешался Римантас. – Но есть нюанс. В Европе сейчас обсуждают новый пакет санкций. Если его примут, поставки топлива из России могут ограничить.

Боровский поморщился:

– Опять эти санкции. Сколько можно? Вы же понимаете, что это всё политика. А политика – это игры для дураков. Умные люди всегда найдут способ.

– Вы оптимист, – улыбнулся Йонас.

– Я реалист. – Боровский отпил вина. – Посмотрите, что происходит в мире. Россия и Запад грызутся, а страдают простые люди. Я не хочу быть простым человеком. Я хочу быть тем, кто управляет.

– Управлять? – переспросил Римантас. – Вы метите в губернаторы?

– Зачем? – рассмеялся Боровский. – Губернатор – это клетка. Тебя контролируют, проверяют, каждый шаг под лупой. Нет, я хочу быть тем, кто за сценой. Кто даёт деньги, кто решает вопросы. А официальная власть пусть занимается своим делом – подписывает бумажки.

Литовцы переглянулись. Они знали, что Боровский амбициозен, но таких откровений не ожидали.

– А если всё изменится? – спросил Римантас. – Если Россия… ну, вы понимаете.

– Если Россия рухнет? – Боровский прищурился. – Я думаю об этом. И готовлюсь. У меня счета в европейских банках, недвижимость в Литве, польский вид на жительство. Если здесь станет совсем плохо, я уйду. Но лучше, чтобы здесь стало хорошо. По-настоящему хорошо. По-европейски.

– Вы верите, что Калининград может стать частью Европы? – осторожно спросил Йонас.

– А почему нет? – Боровский оживился. – Посмотрите на карту. Мы – кусок России, отрезанный от основной территории. Мы ближе к Берлину, чем к Москве. У нас общая история с Пруссией, с Литвой, с Польшей. Мы всегда были европейским городом. А нас пытаются сделать провинцией.

Он говорил горячо, с убеждением. В его словах была доля правды – Калининград действительно находился в уникальном географическом положении. Но за этой риторикой стояло другое – желание власти, денег, свободы от московского контроля.

– Но Россия не отдаст Калининград, – заметил Римантас.

– Не отдаст, – согласился Боровский. – Но может случиться так, что ей будет не до нас. Кризис, война, распад – вариантов много. И тогда мы должны быть готовы взять судьбу в свои руки.

Он говорил это спокойно, будто обсуждал погоду. Литовцы слушали с напряжённым вниманием – такие разговоры были опасны, но и интересны.

– А люди? – спросил Йонас. – Вы думаете, народ поддержит?

– Народ, – усмехнулся Боровский. – Народ всегда поддержит того, кто даст хлеба и зрелищ. Если мы сможем обеспечить порядок и достаток, народ пойдёт за нами. А те, кто не пойдёт… ну, с ними разберёмся.

Он сделал жест, который мог означать что угодно, но литовцы поняли – насилие было частью его натуры, несмотря на дорогой костюм и холеные руки.

– Ладно, – Боровский вдруг сменил тон. – Хватит о политике. Давайте о деле. Контракт подпишем на следующей неделе. Я приеду в Вильнюс сам. Устройте встречу с вашими партнёрами из Вильнюсского банка. Мне нужно обсудить кредитную линию.

– Организуем, – кивнул Йонас.

Они ещё немного поговорили о ценах на топливо, о логистике, о новых возможностях для бизнеса. Боровский был в ударе – сыпал цифрами, называл имена, строил планы. Он явно наслаждался ролью крупного игрока, который ворочает миллионами.

Когда завтрак подходил к концу, Боровский откинулся на спинку кресла и закурил сигару – «Кубинская», настоящая, не подделка. Литовцы смотрели на него с уважением и опаской.

– Знаете, господа, – сказал он, выпуская клуб дыма. – Я вот смотрю на этот город и думаю: сколько здесь потенциала. Море, порт, янтарь, люди. А что мы имеем? Серость, бедность, пьянство. Власти только и делают, что воруют и отчитываются. А могли бы создать курорт мирового уровня.

– Так создавайте, – пожал плечами Римантас.

– Создам. – Боровский посмотрел ему в глаза. – Когда придёт время. Всему своё время.

Официант принёс счёт. Боровский даже не взглянул на него – кивнул, и тот ушёл. Здесь он был король, и деньги для него ничего не значили.

– Ну что, поехали? – сказал он, поднимаясь. – Я покажу вам новый автосалон. Только открыли, «Мерседес» привезли последние модели.

Они вышли из ресторана. На улице сияло солнце, прохожие спешили по делам. У входа стоял чёрный «Мерседес» Боровского с тонированными стёклами, рядом курил охранник – здоровенный детина по кличке Шкаф, который работал с Боровским ещё с девяностых.

– Садитесь, – пригласил Боровский, открывая дверь. – Прокатимся с ветерком.

Машина плавно тронулась с места и влилась в поток. За окном мелькали дома, витрины, люди. Боровский смотрел на них с высоты своего положения и чувствовал привычное удовлетворение. Он добился всего сам – из грязи в князи. И не собирался останавливаться.

– Красивый город, – заметил Йонас. – Я люблю Калининград. У вас тут особая атмосфера.

– Да, – согласился Боровский. – Атмосфера есть. Жаль, что не наша.

– В смысле?

– В смысле, русская. – Он поморщился. – Всё это – раздолбайство, безответственность, лень. Европейского порядка нет. Европейской дисциплины. Вот что мне нужно.

– Так переезжайте в Европу, – предложил Римантас.

– Перееду, – кивнул Боровский. – Когда-нибудь. Но сначала я хочу, чтобы Европа пришла сюда.

Машина подъехала к автосалону – огромному стеклянному зданию на окраине города, где сверкали новенькие иномарки. Боровский вышел, поправил пиджак и жестом пригласил гостей внутрь.

– Прошу. Здесь всё, как в лучших домах.

В салоне было прохладно и стерильно чисто. Продавцы в униформе почтительно кланялись. На подиумах стояли автомобили – «Мерседесы», «БМВ», «Ауди». Боровский подвёл гостей к последней модели «Мерседеса» S-класса – чёрному, как его душа.

– Вот это зверь, – сказал он, поглаживая капот. – Пятьсот лошадей, кожа, дерево, все опции. Мечта.

– Сколько стоит? – спросил Йонас.

– Для вас – двести пятьдесят тысяч евро. С доставкой в Литву.

– Дороговато.

– Зато качество. – Боровский улыбнулся. – Я, кстати, такой же себе взял. Люблю себя баловать.

Они прошли в переговорную, где уже был накрыт стол с напитками и закусками. Боровский продолжал разговор – теперь о бизнесе, о поставках, о новых рынках. Литовцы слушали и записывали. Время шло незаметно.

Ближе к двум часам они попрощались. Боровский проводил их до машины, пожал руки и пообещал скоро приехать в Вильнюс.

– Удачи, Виталий, – сказал Йонас. – Держите с нами связь.

– Обязательно.

Машина литовцев уехала. Боровский стоял на парковке, щурясь на солнце, и думал о своём. Рядом стоял Шкаф, молчаливый и надёжный.

– Шеф, – сказал он тихо. – Тут наши люди сообщили, что на комбинате что-то странное происходит. Янтарь вроде светится.

– Что? – Боровский обернулся. – Какой янтарь?

– На комбинате. Рабочие говорят, крупный кусок нашли, который изнутри светится. И на горизонте тоже какое-то зарево.

Боровский посмотрел на восток. Там, над морем, действительно висела лёгкая золотистая дымка – необычная, но пока не пугающая.

– Ерунда, – сказал он. – Мало ли что мерещится рабочим. У них зарплата маленькая, вот и галлюцинации.

– Может, проверить?

– Проверь, – согласился Боровский. – Но не сейчас. Сейчас у меня встреча с мэром. Вечером съезди, узнай, что там.

Шкаф кивнул. Боровский сел в машину и уехал – у него был плотный график.

Он не знал, что через несколько часов этот светящийся янтарь станет причиной катастрофы, которая перечеркнёт все его планы. Но даже если бы знал, вряд ли бы поверил. Он привык контролировать всё. А то, что нельзя контролировать, он предпочитал не замечать.

День катился к вечеру. Боровский успел встретиться с мэром, обсудить вопросы землеотвода под новый торговый центр, поужинать в ресторане с местными чиновниками и теперь сидел в своём кабинете, просматривая документы. Кабинет находился на втором этаже ресторана, был обставлен с претензией на старину – дубовая мебель, картины с морскими пейзажами, книжный шкаф с кожаными переплётами. На стене висело охотничье ружьё – антиквариат, но Боровский умел с ним обращаться.

В дверь постучали. Вошёл Шкаф.

– Шеф, я съездил на комбинат. Там действительно что-то странное. Янтарь светится – не только тот кусок, но и другие. Люди паникуют.

Боровский отложил документы:

– Светится? Как?

– Изнутри. Золотым таким светом. Говорят, раньше такого не было. И на горизонте – тоже. Вон, посмотрите.

Он подошёл к окну и указал на восток. Там, где небо встречалось с морем, разгоралось золотое зарево. Оно пульсировало, и с каждой пульсацией становилось ярче.

Боровский нахмурился. Он не любил необъяснимых явлений. В его мире всё должно было иметь причину и следствие.

– Может, военные что-то испытывают? – предположил он. – У них там полигон под Балтийском.

– Не знаю, шеф. Но люди боятся. Говорят, конец света.

– Конец света, – усмехнулся Боровский. – Каждые десять лет кто-то предсказывает конец света. И ничего.

Он подошёл к бару, налил себе виски. Руки слегка дрожали – он сам не понимал отчего. То ли от усталости, то ли от этого странного света.

– Ладно, – сказал он. – Если что, у нас есть запасы. Продукты, вода, оружие. Мы не пропадём. А эти… – он кивнул на окно, – пусть боятся. Бояться – значит, будут слушаться.

Он допил виски и посмотрел на часы. Было половина пятого вечера. До заката оставалось часа два. Боровский решил, что пора ехать домой – утром рано вставать, дел много.

Но уехать он не успел.

В 16:47 раздался гул. Сначала низкий, едва слышный, потом всё нарастающий. Стены задрожали, с потолка посыпалась штукатурка. Боровский схватился за стол, чтобы не упасть. Шкаф выругался и бросился к окну.

– Шеф! – закричал он. – Смотрите!

Боровский подбежал к окну и увидел, как на востоке поднимается стена золотого света. Она росла прямо на глазах – выше, выше, выше, пока не достигла зенита. А потом начала изгибаться дугой, накрывая небо гигантским куполом.

Свет погас. Но купол остался. Он пульсировал ровным золотым сиянием, отделяя Калининград от остального мира.

– Что это? – прошептал Боровский.

Он вдруг почувствовал себя маленьким и беспомощным, как в детстве, когда его били старшие. Это чувство было ему ненавистно. Он сжал кулаки и заставил себя успокоиться.

– Шкаф, – сказал он жёстко. – Собирай всех. Едем на склад. Надо проверить запасы. И свяжись с нашими людьми – узнай, что происходит.

– Связи нет, шеф. Телефоны не работают.

– Значит, пешком. Бегом.

Они выбежали на улицу. Город уже охватила паника – люди метались, кричали, машины сигналили. Кто-то выносил вещи из магазинов, кто-то просто сидел на тротуаре и плакал. Боровский пробивался сквозь толпу к своей машине, но та не заводилась – электроника отказала.

– Чёрт! – выругался он. – Пешком. За мной.

Они побежали к складам, расположенным в промзоне. По пути видели грабежи, драки, разбитые витрины. Город погружался в хаос.

– Шеф, – задыхаясь, спросил Шкаф. – Что это? Война?

– Не знаю, – ответил Боровский. – Но если это война, мы должны быть готовы. У нас есть оружие, есть запасы. Мы отобьёмся.

Он не знал, от кого отбиваться. Но знал одно: в хаосе побеждает тот, у кого есть сила. А сила у него была.

Они добежали до складов. Охрана была на месте, но растеряна.

– Виталий Павлович, – доложил старший. – Связи нет, электричества нет. Что делать?

– Стоять на посту, – приказал Боровский. – Никого не пускать. Я сейчас разберусь.

Он прошёл в свой кабинет на складе – небольшую комнатку с сейфом и рацией. Рация молчала. Он попробовал спутниковый телефон – тоже тишина.

– Значит, мы отрезаны, – сказал он себе. – Ладно. Будем выживать.

Он открыл сейф, достал пистолет – старый «макаров», который носил ещё в девяностых. Проверил обойму – полная. Положил в карман.

– Шеф, – заглянул Шкаф. – Там люди собираются у ворот. Просят еды.

– Гони их, – отрезал Боровский. – Скажи, что склад закрыт. Если будут ломиться – стреляй.

– А если придут с оружием?

– Значит, будем разговаривать по-другому. Но пока – гони.

Шкаф ушёл. Боровский остался один. Он смотрел на золотой купол за окном и думал о том, что жизнь сделала крутой поворот. Ещё утром он строил планы на миллионы, а теперь… теперь речь шла о выживании.

Но он не привык сдаваться. Он выжил в девяностых, выживет и сейчас.

– Посмотрим, кто кого, – сказал он куполу. – Посмотрим.

Глава 5. Военный городок

Балтийск встречал утро запахом моря и солярки. Этот запах здесь был везде – на улицах, во дворах, в квартирах, въедался в одежду и волосы. Город жил флотом, дышал флотом, существовал ради флота. Военные корабли у причалов, казармы на каждом шагу, патрули в форме, заборы с колючей проволокой – всё напоминало о том, что Балтийск не просто город, а главная база Балтийского флота, форпост России на самом западном рубеже.

Зорин сидел на скамейке у военно-морского госпиталя и смотрел на горизонт. Солнце только начинало подниматься, окрашивая море в розовато-золотистые тона. Где-то там, за полосой воды, была Польша, Литва, Европа. А здесь, на этой скамейке, сидел он – капитан спецназа, инвалид, человек без будущего.

Физиотерапия была позади. Очередная процедура, от которой спина болела ещё сильнее, чем до. Врач, молодой лейтенант медицинской службы с аккуратным пробором и очками в тонкой оправе, сказал привычное: «Григорий Тимофеевич, надо набираться терпения. Такие травмы за полгода не проходят. А у вас ещё и контузия, так что нервная система восстанавливается медленно». Зорин кивнул, хотя в душе скребли кошки. Он привык к другому ритму жизни. К прыжкам с парашютом, к марш-броскам с полной выкладкой, к рукопашным схваткам, когда адреналин зашкаливает и времени думать о боли просто нет. А тут – сиди и жди, пока срастётся, пока нервные окончания снова заработают, пока ноги начнут слушаться. И главное – неизвестно, сколько ещё ждать.

Он поднялся, опираясь на трость. Хромота была заметной, но терпимой. Главное – идти. Если остановишься, считай, проиграл. Этому его научили ещё в учебке: никогда не останавливайся, даже если ранен, даже если сил нет. Иди. Шаг за шагом. Пока не дойдёшь.

Мимо прошли двое сослуживцев в форме – лейтенант и старший прапорщик, оба из его бывшего подразделения. Увидели Зорина, отвели глаза и ускорили шаг. Он их не окликнул. Зачем? Они не знали, что говорить. Вчерашний герой, который сегодня еле ходит, – это неудобно. Это напоминание о том, что война калечит даже лучших, что завтра на их месте может оказаться любой. Легче сделать вид, что не заметил. Легче пройти мимо.

Зорин проводил их взглядом и усмехнулся. Он не обижался. Он сам когда-то так же обходил стороной раненых товарищей – не от чёрствости, а от неловкости. Не знаешь, что сказать, как поддержать, а молчать – ещё хуже. Проще пройти мимо и сделать вид, что ничего не случилось. Теперь он оказался по ту сторону этого неловкого молчания.

Он побрёл к морю. Трость ритмично постукивала по асфальту: тук-тук, тук-тук. Балтийск просыпался медленно – военные уже на ногах, а гражданские ещё досматривали сны. У причалов стояли корабли – серые, грозные, с пушками и ракетными установками. Эсминцы, корветы, подводные лодки. Когда-то Зорин ходил на таких в походы, охранял, сопровождал, участвовал в учениях. Теперь он мог только смотреть на них со стороны.

Набережная была пустынна. Волны лениво накатывали на песок, оставляя полосы пены. Вдалеке виднелся маяк – старый, ещё немецкой постройки, который пережил войну и продолжал работать. Зорин сел на парапет, положил трость рядом. Спина ныла, но терпимо. Главное – сидеть ровно и не делать резких движений.

Мысли вернулись к прошлому. Артёмовск, две тысячи двадцать третий. Они зашли в посёлок с юга, думали, что там пусто. Разведка доложила: противник отошёл, можно занимать позиции без боя. Но разведка ошиблась. Или её кто-то подставил. Зорин до сих пор не знал, что там случилось на самом деле.

Они шли цепочкой вдоль разбитой улицы. Впереди – сержант с позывным «Байкал», его друг, с которым они вместе начинали ещё в учебке. За ним – Зорин, потом ещё четверо. Дома стояли мёртвые, с выбитыми окнами, почерневшие от пожаров. Тишина была такой плотной, что звенело в ушах.

А потом началось.

Снайпер работал откуда-то с чердака. Первая пуля попала в «Байкала» – он упал как подкошенный, даже не вскрикнув. Вторая – в пулемётчика, который шёл следом. Зорин рванул вперёд, к «Байкалу», но снайпер продолжал стрелять. Пули взбивали пыль вокруг, выбивали крошки из стен. Зорин упал, пополз по-пластунски, чувствуя, как что-то жжёт в спине. Потом был взрыв – граната или мина, он так и не понял. Его отбросило, ударило о стену, и свет погас.

Очнулся он в госпитале, через три дня. Первый вопрос был: «Байкал?» Медсестра отвела глаза. И всё понял.

Потом была долгая реабилитация, операции, попытки восстановиться. Спина срослась, но не до конца. Контузия давала о себе знать головными болями и провалами в памяти. Врачи сказали: «Капитан, вы легко отделались. Могли вообще не встать». Он кивнул, но лёгкости не чувствовал. Потому что «Байкал» не встал.

Сержант, позывной «Байкал», был из Калининграда. Как и Зорин. Они вместе призывались, вместе попали в спецназ, вместе воевали. У «Байкала» была дочь – Алиса. Он часто показывал её фото, рассказывал, как она учится, как растёт. Жены у него не было – развёлся ещё до войны. Только дочь. И Зорин обещал тогда, ещё под Артёмовском, что если с ним что случится, присмотрит за девочкой. Обещал – и держал слово.

Теперь Алиса была единственным человеком, ради которого он жил. Приезжал к ней в Калининград при любой возможности, помогал деньгами, советом, просто был рядом. Она называла его «дядя Гриша» и, кажется, действительно считала родным. Для неё он был связью с отцом, живой памятью о нём. Для него – смыслом существования.

Зорин достал телефон, посмотрел на экран. Связь ловила плохо – Балтийск всегда был проблемным местом для мобильных сетей. Но сегодня повезло: значок сети горел. Он набрал номер Алисы.

Она ответила почти сразу – голос сонный, но радостный:

– Дядь Гриш? Вы как? Я вас жду сегодня.

– Скоро буду, – сказал Зорин, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Спина немного, но доберусь. Ты как там?

– Нормально. На пары иду сейчас. А вы после обеда приезжайте, я как раз освобожусь. С Катей договорились, что вместе пообедаем. Вы с нами?

– Посмотрим, – улыбнулся Зорин. – Если успею.

– Договорились. Вы только осторожнее там. Я слышала, в Балтийске погода плохая?

– Погода? – он посмотрел на чистое небо. – Солнце светит. Всё хорошо.

– Ну ладно. До вечера.

– До вечера, Алиса.

Он отключился и снова посмотрел на море. Разговор с Алисой всегда поднимал настроение, хотя после него острее чувствовалась пустота. У него не было своей семьи – ни жены, ни детей. Была только она, дочь погибшего друга. И работа, которой больше нет.

Он вспомнил, как вчера разговаривал с начальником госпиталя. Тот предлагал оформить инвалидность и спокойно уйти на пенсию. «Григорий Тимофеевич, вы своё дело сделали. Родина благодарна. Пора подумать о себе». Зорин тогда промолчал, но про себя подумал: «А что значит – подумать о себе? Сидеть в четырёх стенах и ждать смерти? Нет уж».

Он не представлял жизни без армии. Это было не просто место работы – это была его суть. Он умел только воевать, только защищать, только рисковать. А теперь его списали, как старую, никому не нужную вещь.

Солнце поднималось всё выше. На набережную начали выходить люди – мамаши с колясками, старики на лавочках, пара влюблённых, обнявшись, брели вдоль моря. Обычная жизнь текла своим чередом. И только Зорин чувствовал себя выброшенным из этого потока.

Он посмотрел на часы – половина девятого. До поезда в Калининград ещё часа четыре. Можно было посидеть здесь, подышать морем, подумать. Мысли текли медленно, как смола. О войне, о друзьях, о будущем.

Он вспомнил «Байкала» – каким тот был весёлым, энергичным, вечно придумывающим какие-то розыгрыши. Как они вместе ходили в увольнение, как пили пиво в дешёвых кафешках, как мечтали о мирной жизни. «Байкал» говорил: «Вот кончится война, куплю себе дом на море, заведу собак, буду ловить рыбу. А ты приезжай в гости, Гриша. Места много». Не успел. Не купил. Не завёл.

Зорин сжал кулаки. Ненависть к той войне, к тем, кто её начал, к тем, кто убивал его друзей, жгла изнутри. Но ненависть – плохое лекарство. Она не воскрешает мёртвых и не лечит раненых. Она только разъедает душу.

Он заставил себя успокоиться. Глубокий вдох, выдох. Ещё раз. Техника, которой учили на курсах психологической реабилитации. Помогало, но не всегда.

Рядом на скамейку присела пожилая женщина с авоськой, полной продуктов. Посмотрела на Зорина, на его форму, на трость, вздохнула:

– Сынок, ты с войны?

– Да, мать, с войны, – ответил он, неожиданно для себя.

– Тяжело?

– Тяжело.

– А ты держись. – Она похлопала его по руке. – Мой муж тоже с войны пришёл, без ноги. А ничего, жили. Ты молодой, всё наладится.

– Спасибо, – улыбнулся Зорин.

Женщина ушла, а он остался сидеть, глядя на море. Странно, но этот короткий разговор немного согрел. Обычное человеческое участие – то, чего ему так не хватало в последнее время. В госпитале к нему относились профессионально, но без души. Сослуживцы сторонились. А тут просто бабушка, которая пожалела.

Время тянулось медленно. Зорин думал о том, как изменилась его жизнь за последний год. Ещё недавно он был в строю, командовал группой, участвовал в спецоперациях. А теперь – сидит на набережной в Балтийске, смотрит на море и ждёт поезда. Как пенсионер.

Он усмехнулся своим мыслям. Нет, рано списывать себя со счетов. Он ещё пригодится. Чем-нибудь. Кому-нибудь. Хотя бы Алисе.

Вспомнил, что обещал зайти в комиссионку и посмотреть, нет ли там недорогого телефона для неё – у Алисы старый совсем разваливается. И продукты купить, у неё вечно пустой холодильник. И ещё надо было заехать в аптеку за лекарствами для себя.

Он начал мысленно составлять список дел, и это отвлекало от тяжёлых мыслей. План действий всегда помогал держаться на плаву. Когда знаешь, что делать дальше, жить легче.