Отъ Міра Сего

почему они не посмотрят туда и туда-то, почему бы им не пройтись, а не замирать на месте, хоть и в плавном передвижении, по ходу выполняемой работы, по этой, если только вообразить, сохраняющей стиль, строгую распланировку, цветастость и золотистость, воодушевляющей резиденции Петра, как это по-экскурсионному, от западной аллеи к восточной, от Колонистского парка с Ольгиным и Царицыным павильонами, рядом прудами которых беспечно переваливают своими лапками тысячи уток, через западную часть Нижнего парка к парку «Александрия», от гавани к Верхнему саду, а еще быть может иначе, скажем, от Эдема до Парнаса, но ни в коем случае не Голгофы, собирающей кровавые цветы, а если и останавливаясь, то только в цветниках, ветвящимся краснотами кустарников, и засматриваясь на нагие бедра статуй? Хорошо, если бы нам это говорило в меньшей степень о преемственности стиля архитектурно-паркового ансамбля и отчасти поэтому о Своей Внутренней Петербургской Галерее Европы, если не Своей Европы через все эти петровские подглядывания в Голландиях, Франциях, и прочие скупки и закладки «великолепий» для родного своего Монплезира, для своей отдушины в сторону моря с различными удобства-ми и развлечениями, сколько о самом величии, праздности, покое и искусстве разбивать парки, выстраивать ансамбли, высаживать растения, ваять и устанавливать скульптуры, запускать фонтаны со сложным проектом водообеспечения, коего разнообразные двигатели и средства, способствующие движению воды есть мускулы и сухожилия, а полость мозга, или область события, по некоторому утверждению ученых, схожа с орошающим устройством, узнавать тайники кустов и подножий деревьев, спускающих свои нижние ветви настолько, что вовсе прикрывают наготу стебля и любовников, шепчущихся о любви… и удивляться этому. Ведь как близость к роскоши утоляет.

– Другъ мой, здравъствуй! О непъриятеле на морѣ еше не слышно, а сие намъ, не подивите, слава Богу, здесь докучаетъ, iбо предъ очми непърестанно, везь день i ночь; аднакожъ для iнтересу принуждены не скучать. Также, объявляемъ вамъ, что мы боле васъ о симъ, колко возможно, уже увѣдалi и знаемъ, о которыя вамъ угодно говоритъ. Впротчемъ ежели вамъ хочетца, то i богу надобно, iбо время пришло вамъ, чтобъ сие увидятъ i любоватъ. За симъ вручаемъ васъ въ сохранение божие i желаемъ видеть васъ вскорѣ, а намъ надобно трудитца. Дай Богъ вамъ пить, чтобъ лутче словами iзъяснитъ для вспоможения i для украшения, что сие есть, дабы знали, что есть i iзъ нашево народа добрыя мастеры! – ответили резво работники, как только А. опрокинул фляжку и отвел взгляд с приоткрытыми веками в сторону линии берегового раздела, чередуя партии из слов между собой.

Только работники как бы вернулись к своему делу, которую ответственно и сами на себя возложили, как А. хотел у них спросить. Но было уже не позднее девяти часов дня, что значит он задумался на несколько минут. И быть может голоса ему вовсе померещились, звуча только в голове, но не наяву, то есть для других людей. Хотя рядом как раз никого не было, чтобы вообще упоминать этот способ отличия кажущегося от объективно всем кажущегося. А тогда кому задавать свои вопросы?

– А если и так, то в чем мое дело и моя ответственность? Ответственность… влачащаяся… – он быстро остановился и сразу спохватился, что напрашивается не к месту сравнение. А может быть и к месту, но сравнение излишнее по своей трагической символической обойме.

Он сразу все не понял и статически замер перед елью в отупленной сравнением мысли.

– Лутче питъ вамъ i лехче будетъ! – появились неожиданно голоса, как будто и вовсе никогда не звучали, исправив ситуацию. А. им также необъяснимо доверился и тотчас же… как по совету ирландской пословицы «чтобы выжить, необходимо поддать» (в оригинальном изложении это бы звучало так: «the only way to survive bartending is to get drunk»), то есть

вновь достав из внутреннего кармана пальто манерку с почти рустами по бокам и вклейкой искусственной кожи под рептилию раскраски последнего вздоха Жако по линиям квадратных гладких чешуй, или приближенной в основном к цвету Олень коричневый матового отлива, перед тем, как его схватит крокодил, и исправив достаточно широкий и длинный черно-синий с серо-аспидными вкраплениями нити внутри волнистого узора вязки шарф из ультра-современной акриловой (мы все в восторге от акрила и полуакрила, и всякого еще акрило-подобного!) пряжи, А. выдохнет через рот воздух, придерживая не проговорённой фразу «и иже с Ним», то есть «алаверды» к миру, и сделает свои три глотка, не отодвигая горлышко от залитых краснотой губ, той настойки с гвоздикой, душистым перчиком, цедрой мандарина и имбиря на водке со вкусом морошки, отдающей сиропом с корнем солодки, сладковатый и немного вязкий, а также напоминаю-щей чем-то и укрепленный имбирем спотыкач, или вернее, из-за отсутствия вкуса корицы, ту же водку с запивкой коньяком и закусыванием вроде бы корейского морковного салата с перцем, чесноком и мандарином в конце, так вкус плавно раскрывается во рту, а горячительная жидкость спускается по своим известным путям, щекоча горло и пуская выпрямление стана с непродолжительным подёргиванием головы и издаванием звуков, «б-р-р» и протяжного с гастрономически изыскательным удовольствием «а-а…»,

чтобы смазать свои поршни, механические тормоза, насосы, цилиндры, карбюраторы, свечи зажигания, коленные подшипники и прочее, чтобы исправив разболтанный и расшатанный корпус под видом смазливой физиономии, или как мы это бы назвали под видом неумело представленной морды лица с впадинами под невыспанными глазами и несбритостью просачивающихся вовне (прямо из-в рта головы) щетинок, завернутой в щегольские, легкие, но замшевые ботинки, изглаженные темно-синие брюки узкого кроя с продольными светло-серыми нитями и выделяющейся броской деталью – красным кантом вдоль боковых швов, сероватое приталенное пальто из шерсти и вискозы с завязанным широким кушаком на поясе, удавка шарфа черно-синего цвета с контрастными серыми в пунктир нитями и черной фетровой шляпой с полями, погрузиться в реальность, реальность заснеженного парка с достопримечательными прикрасами и разговорами, по колено;

Вторая створка, по центру

дабы погрузиться в реальность, реальность заснеженного парка с достопримечательными прикрасами и разговорами, по колено, в залитое персиком и блаженной синью небо, еще не закрывающееся несущимися облаками, А. с чемоданчиком в руке, – одним пальцем ввысь, а другим в почву под геранью, аки в праздном полном безделье под градусом просто жизни, что не кивает в сторону чего-нибудь-там потустороннего, но в этом посюстороннем замечательном деле осуществляет себя, – мимо Императорских конюшен, похожих своим крепостным видом на здания Кэмбриджского университета, или Оксфордского, а тут мы можем спутаться между ними, но если верно припоминается, то по словам П.Р. все же на Оксфорд со всеми этими готическими выступами, но в общем по виду иного фасада без выхоленности и готической помпезности, которая бросается каждому в глаза, как только тот посмотрит на те английские колледжи, корпуса и чарчи, хоть даже на фотографиях, но определенно намекающих друг на друга какой-то кирпичностью и устройством, с выступающей квадратурой и прочей прямотурой башен,

и бредет А. в парк, иногда озираясь на людей гуляющих с палками вроде лыжных для так называемой нордической ходьбы, палки пригодные при известных случаях для фехтования, готовки на костре, уборки мусора, а так-же для непринужденного интереса к лежачему, чтобы незначительным ортопедическим тыканьем и вонзанием выявить жизненные приметы, поты-ком и втыком выявить вдохи, в виде храпа, тяжелого ошарашенного вздоха, всхлипываний носом, подергиванием членами тела и прочими выделительными функциями организма, заявляющих о том, что хоть какие-то процессы идут, целенаправленно устремляясь в западную часть,

в сторону Марли, куда непременно он не дойдет, как и не дойдет до «Золотой горы», отсвечивающей дворец на золоте каскада, на верхней аттике которого возвышаются фигуры Посейдона, его сына Тритона и спасенного при родах Зевса Диониса, а с восточного бокового ограждения у нижний ступени прикована к скале Андромеда с ужасом взирающая на то морское чудовище, которое, извергая из пасти воды, приблизилось к ее ногам, коя, будучи отданной ему в жертву на съедение отцом Кефеем, царем Эфиопии, принужденному к этому богом Аммоном и собственным народом, чтобы избавить землю от наводнения и этого чудовища, сцену и вид чудовища, так ярко изображенных на картине флорентийского живописца Пьеро ди Козимо, или в более лиричном и сентиментальном эпизоде спасения Ан-дромеды Персеем на картине «Персей и Андромеда» Франсуа Лемуана, чудовища, которое было послано в гневе Посейдоном в отместку за то, как Кассиопея, мать Андромеды и жена Кефея, хвалилась перед нереидами своей красотой, считая ее самой совершенной и равной которой не было,

проходя и каскад «Шахматная гора» с раскрашенными драконами, направленный в сторону Монплезира, и оранжерейный фонтан с аллегорической фигурой сражающегося с чудовищем Тритона, так напоминающего Самсона со львом, что невольно они между собой, конечно, путаются, и мимо Большого дворца в ярко-желтом пастельном цвете с золотыми покрытиями крыши и фасада, на Церковном корпусе золотой купол с пятью главами, а другой крайний корпус, корпус «Под гербом», увенчан двуглавым орлом со скипетром и державой в лапах и всадником, убивающего копьем извивающегося дракона, на геральдическом щите, с позолоченными деталями по всему дворцу в виде барочных картушей над оконными проемами, кованых узорчатых решеток балконов, а также всевозможных пышных обрамлений проемов и пилястров, и других декорных витков и завитков, с северной стороны выходящие к виду на Большой каскад, фонтан «Самсон», беломраморные Воронихинские коллонады со всюду-обитающими гранитными львами на пьедесталах, которые отделяют цветники от зеленого массива, и в целом на аллею фонтанов и самсониевский канал, а спустившись к песчаному пруду и

согласившись с тем, что «каждому дворцу – по каскаду!», отправиться к обезглавленной и отчлененной жизни – Еве, Пирре, в фонтанах, окружен-ной трельяжными беседками зеленого покрытия с белыми колоннами, в которых резвятся дети в догонялках и игры с эхом при беге, а оттуда дальше к павильону «Эрмитаж», огороженному рвом, обойдя который сразу оказываешься перед такой доступностью Балтийского моря, бьющейся о камни и подбирающейся через настилы и каменные ограды к липе, этой прекрасной липе с заметными подсохшими листочками и семенами, которые ухватывает пробегающая белка, липе, которая в своем стоянии неизмеримо сильна, так, как нельзя сказать, что она сильна по отношению к морю, небу или людям, она сильна так, как ветви прорастаются цветом, а нижние ветви благо-склонно опускаются вниз, а не направляются лишь вверх или в какую-либо одну сторону, как виденный один клен при входе в парк, одна сторона у которого не имела ветвей, но ветви которого были направлены только вовнутрь парка, не выступая от этой предпочтительности ни одним отростком, ни одним уклоняющимся листочком или задетой о забор областью, что словом А. ощутил, как он улыбается и эта липа объемлет невероятные порывы ветра, виды бушующих береговых волн, аристократичное чудачество и отаинствующий характер «Эрмитажа», отепляя пребывание, чтобы отправиться правее, по береговым тропам дальше, между различными сочетаниями деревьев, местами заплатанных какими-то темными кусками металла, или иным, что в то же время похоже скорее на затемненное стекло, правда прибитое к местам срезов и обнажения в виде дупел, и по левой стороне дорожки, при такой близкой близости к воде, проходя кусты шарообразной западной туи, вероятнее всего сорта Ховея, который названием напоминает дорогу, или застеленную скоростную дорожку с размывающимися силуэтами в их движении,

мимо маяка к каналу, в сильный порыв ветра, который жутким образом пробирается под пальто, в уши, в глаза, оледеняя и руки, и ноги, и самые казалось бы прикрытые части, однако, тем не менее, вздевающий флаг довольства на лице через пошмыгивания носом, вот в том взгляде в канал, наблюдая как расходятся куски льда, а левее шагов А. к мосту для перехода на правую сторону канала, чтобы углубиться в стихию гавани, стояла женщина на камнях покрытых льдом, вокруг которой прыгали, ехидно или задорно покаркивая, вороны, а она всё кормила их хлебом, улыбалась и бросала взгляд в туманно-синий горизонт с тяжелыми темными кадетско-синими облаками по яркой светящейся снежно-синей надоблачной глади вверху и рябью раздающейся водной ткани, серебрясь скрытым горизонтом скрывающей глубины, когда в то время горизонт пересекал теплоход, выкрашенный в глубокий красный цвет с неразличимыми буквами или цифрами по правому борту, а дойдя до бортиков гавани, А. заглядывается за ограждения, в бьющиеся и кучерявящиеся волны, которые совершенно иные, нежели гнетущие и меланхоличные невозможные вихри черного млечева Невы, в котором люди с библиотекой по карманам топятся подобно лопающейся пенке молока, балтийские волны же утверждают стихию порыва, оттока и притока, оттягиваясь, лишь чтобы вновь наброситься на тебя со всей силы, захлестывая всякое скудное воображение и ум, где играются кораблики и лодки в ручейке под колпаком серебристого света, когда свет и вправду будто закрывает сферой, свет как сама сфера, в которой он играется, распадаясь на серебристые неуловимые частицы подобно тому, как яркие дневного освещения лампы заполняют белоснежной еле голубизной помещение, забирая с собой в буйство шлепков и набегов, звучащих дробей от падения во весь вес, словно после первых двух сокрушений о стенки, расширяющие и раскрывающие затрещинами углы и притупления взгляда, волны совершают омовение ступней, гавань – это и есть то место дружеского отрезвления в царстве фонтанирующих фантазий, даже тому резвому арабу, бросившемуся по льду к краю, проветренному со всех сторон, захлестнувшемуся морскими пощечинами, а на обратном пути звонко его

раздающееся «ух!» унесет А. и дальше по восточной части берега, где уже не только одни вороны, ворчащих что-то между собой, но с разных веток затопленных берез, а по воде, где не бушуют волны, плавают еще и утки с изумрудными головками, которых подкармливают иностранцы, что просят сделать фотографию на фоне залива, конечно, окей, – две картинки или больше? – больше, окей, что вновь напоминает о феодальном прошлом фотографии, хотя и с радушием А. их фотографирует, меняя положения и расстояние, можно даже сказать, что он им очень рад, но которые также фиксируют себя в рамки бессмертного изображения, передающееся по роду, либо свисая со стены, либо будучи вставленными в прозрачные конверты в семейном альбоме, пока над водой и упавшим деревом с большой трещиной, из которой выпирают сумки и пакеты, – витают с криком чайки, – а А. все дальше среди туй, уже не таких сильных порывов ветра, берез, дубов, вязов и елей, некоторые из которых похожи кронами на зеленых барашков, чеканит ровно и не звонко шаг к Монплезиру, как говорит позади идущая, – ведь не только по некрополям часами слоняться с тебе присущим тяжело-бытийственным алкогольным extrait d’ambre, разглядывая надгробные памятники и заглядывая в склепы, после чего, ну конечно, грезить о нимфах дискотеки и о том, как бы их отдискотетить по-дискотечному одну из них или парочку, и надеюсь, что не в стороне, сама-романтичность-мест, кладбищ с цыганами во весь рост и совсем юных пятнадцатилетних детей с пухлой физиономией избыточности рядом похороненного папки-криминала, что очень, кстати говоря, подходит в качестве антуража к этим фантазиям, – будто обращаясь к А., или по крайней мере к очень похожему на него в данный момент, думает он, в рассматривании зеленых барашков, фонтана-шутейки в виде лавочки и восьмисторонних вольеров, деревянных клеток-птичников,

то боком, то спиной к Монплезиру, а при неловком повороте, перед этим всего себя раскружив, открываются перед ним кавказские горы в стороне дымчатого горизонта, который по-разному раскрывает себя в зависимости, быть может, от времени суток и погодных условий, так, например, если Н.Б. нам открыл виды на кавказские горы (протяжный скалистый лам в озарении северного мистического света), то П. Р., воспользовавшись его же описанием канонического изображения Христа, в смысле очень точного даже к самому себе, для нас со стороны, выраженного во «взгляде твердом и проникновенном, лице спокойном, одновременно строгом и сострадательном», но нет, не на «строгом» прямо, если мы его представляем как бы скученным, грубым и суровым, а по-мирски, из очищенного благоговением судьбы, добродушном и приветственно расслабленном лице, посещавший афонские возвышения с лавровыми деревьями, отметит венецианский вид,

– То есть, хочется еще отметить, как важен и этот очищающий процесс через опыт, взаимодействия с людьми и благосклонными обстоятельствами нашего пути, которые ведут ко смирению, воспарению духа в радости и хорошем смехе, пританцовывающего в крылатых сандалиях. Отступание от горести к благодарности за свершающееся. Боже, пусть же все идет твоею мыслью, да только, чтобы и мы стали достойными тебя и смогли быть свершением твоим!.. – почему-то и как бы вдруг проскользнуло медленным размышлением у А.

после чего вновь раскружив себя, А. отправляется к лабиринту, или быть может к фонтану «Пирамида», чтобы оттуда свернуть на марлинскую ал-лею, где неспешные влюбленные придаются любовной речи, будто удостоверяя свои чувства, в попытке обратиться к ним как к фактам, которые только и делают, что требуют признания, обольщают и соблазняют тех, чьим цветом ослепительной голубизны глаз с картины Модильяни «Девочка в синем» играется отсветом каждый уголок, словно невероятной глубины голубизна смогла выкристаллизоваться в ней, в промысле так называемой страсти, закручивающуюся в историю признаний, взглядов, поправлений шапки любимых, прикосновений к оголенным коленям, выступающим через порванные джинсы, прижатий к груди и ногой между ног другой, за-тем чтобы вновь свернуть, чуть далее фонтана-шутейки «Зонтик», к кото-рому собираются с разных сторон люди, в сторону Большого дворца;