Хроники города Ч. Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются

1.1 Теплое местечко

Ещё только год назад я получил новое распределение в первопрестольной, в тёплом бюрократическом местечке, и не мог нарадоваться благоприятному стечению обстоятельств. Кто бы мог подумать, что простому служивому парню может достаться не лежанка в казематах на окраине нашей великой и могучей империи, а самая настоящая комната с отдельным входом – всего в сорока минутах ходьбы от службы. Да, в подвале; да, вход из дворницкой; да, идти нужно было очень быстро, чтобы дойти за сорок минут, но зато своя, по статусу положенная!

И служба, служба-то не тяжёлая! С утра развод личного состава проведи, наряды раздай – и целый день до вечернего развода свободен, только ходи иногда да проверяй, как дела идут. Разные слухи ходили, как я повышения добился. Слухи я люблю, не опровергал и не подтверждал, иногда сам туману нагонял – в результате чего пяток различных версий гуляли. Но как оно на самом деле было, никто и не знал. А как вы хотели? А то вдруг всем захочется. Но здесь я запишу, как дело было, поскольку уже скрывать не от кого.

А дело было так. Получил я повинность в монастыре – книжный архив в порядок привести. Ну, как обычно это бывает: каталог составь, библиографическими справками сопроводи, вредную литературу изыми – в общем, сделай, чтоб всё по уму было. Никто на работу эту не подписался, а я на работу на месяц вызвался. Об одном умолчала разнорядка: монастырь женский был. Тут, конечно, коллеги-сослуживцы локти кусали, как узнали, да уже поздно было.

А женский монастырь, скажу я вам, это вам не мужской. Тут и пирожком угостят, и песню споют, и носки тёплые свяжут, да и просто от улыбок теплее становится. Не то что в мужском, где полба да мамалыга, а на лицах не то что улыбка – такими лицами, худыми и острыми, дрова можно было без топора рубить. Несмотря на то, что служба наша ревизию проводила раз в пять лет.

Закралось у меня сомнение, что мои предшественники вообще хоть что-то делали, кроме посещения местных трапезных. А понял я это через неделю после того, как за очередной горой книг открылась мне неприметная дверка в подпол. Дверка заперта была, так ведь и я не лыком шит. Дверку приоткрыл, по ступенькам со свечой спустился аккуратно – да наткнулся на бочонки пузатенькие. В бочонках точно не порох был – уж больно холодное и сырое помещение было. Я аккуратно дверку прикрыл, книгами заставил и к начальству на доклад.

Ну, я же не виноват, что Игорича не было и что меня его начальник, Николаич, перехватил. Видно, глаза мои сильно возбуждённые выдали. Остановил меня и говорит: «Докладывай». А что, доложил: так, мол, и так, на вверенной мне территории обнаружен подпол с бочками, в коих, скорее всего, вино; а раз так, положено в казну сдать, а нам четверть всего причитается.

На следующий день всё было организовано как надо: меня прямо с утра из монастыря аккуратно в гарнизон выпроводили и больше туда не пускали. А через неделю мне уже было готово повышение и отдельная комната – за безупречную службу. Дальнейшая судьба бочонков мне неизвестна, но ходили слухи, что после дегустации они были переправлены ко двору его императорского величества и припрятаны до коронации.

А Игорич меня после того случая невзлюбил: мол, я через его голову всё сообщил, и ему положенных благ за проведённую операцию не перепало. А я что? На службе нужно в своём кабинете чаще бывать – того глядишь, и удача мимо тебя не пройдёт.

Так вот, и года не прошло с тех событий, как гром среди ясного неба прилетело известие: ваш отдел подлежит расформированию…

Борисыча точно ждала пенсия по выслуге лет, а нас – увольнение в лучшем случае, а в худшем – перевод в какой-нибудь забытый богом городишко. Худший – потому что тёплые места и солнечные города уже давно и крепко были заняты. Да что уж там тёплые – были заняты города и с «сибирскими» надбавками. Оставались уездные города да посёлки, уровень дохода в которых соответствует удалённости этого самого уездного города от центра, а уровень развития может отставать ещё больше.

На обеде мы собрались в конторской столовой и сидели с понурыми лицами. Только Борисыч, которому полагалось увольнение по выслуге лет, был доволен и уплетал пустые щи за обе щеки:

– Знаете, почему вас разгоняют? – спросил он.

Мы все перевели на него взоры.

Он облизал ложку и достал газету.

– Вот, полюбуйтесь, что в «Петербургской Неделе» написано: «Кровавая демонстрация в Праге. Введено чрезвычайное положение».

Мы молчали. Борисыч ждал.

– И что? – устав ждать, спросил Юрич.

– А то, что времена меняются, – стукнул по столу рукой Борисыч так, что тарелки на столе подпрыгнули, – не нужна больше наша мирная профессия, пора орала на мечи перековать!

– Ты сам орало-то своё закрой, пока в охранку не загремел, – шикнул Юрич.

– Ничего-ничего, вспомните мои слова ещё, – погрозил Борисыч.

Все неловко переглянулись и, мне казалось, порадовались, что Борисыч пойдёт на пенсию на старости лет и наконец-то займётся разведением рыб, как он давно мечтал. Каждый из нас имел довольно специфические знания исторических фактов по роду службы и навык проводить некоторые параллели, но говорить об этом вслух за общим столом не свидетельствовало о мудрости, которая должна была прийти вместе с почтенным возрастом.

– А давайте тянуть жребий на очередь! – попытался я как-то разрядить обстановку. – С меня соломинки!

На соломинки были распотрошены пара стеблей пшеницы из вазы при входе в столовую. В этом году шикарная охапка грозилась не дотянуть и до конца года – так охочи все были из неё вытянуть по стебельку для ковыряния в зубах после трапезы, за что неоднократно были биты половником. Но в этот раз мне повезло. Тянули все по кругу, кроме Борисыча. Жребий был не сложный: кому соломинка короче, тот и идёт ближе к началу списка. Мне, как обычно и бывало, осталась самая последняя соломинка, самая длинная, и место в конце очереди.

Вечером того же дня мы провожали Борисыча на заслуженный отдых. Кажется, самые стойкие гуляли до самого утра, даже когда Борисыч уже давно ехал в сторону своей малой родины, мирно храпя на багажной полке.

Утро у всех было тяжёлое и похмельное. Для распределения всех согнали в приёмную к кабинету начальника уже с вещами. Начальник с нами идти провожать Борисыча отказался, только вечером сказал ему несколько напутственных слов и передал конверт с собранными ассигнациями от дружественного коллектива. Вызывали всех в кабинет по одному – по предоставленному мной списку. Назначенный на распределение выходил через чёрный ход, чтобы не встретиться с другими и не продолжить вчерашний праздник вместо того, чтобы отбыть в новое расположение. Так получалось, что после кабинета начальника мы уже не увиделись и не знали, кого куда занесёт.

Я зашёл последний.

За столом сидел грузный и уставший Игорич. Он снял очки, подышал на них, как следует протёр носовым платком, оскалился в своей улыбке и сказал:

– Ну что, боец, благодарю за службу!

– В смысле? – не понял я.

– В коромысле, – ехидно ответил он. – Некуда тебя распределять. Кончились вакансии.

И он картинно раскинул руки.

– Так куда же я теперь? – в ступоре спросил я.

– Ну, дружок, с твоими-то навыками – да куда хочешь. С руками оторвут!

– А нет ли, может, чего тут, – сделал робкую попытку я, – ну чтобы руки-то не отрывали?

– Нет, – назидательно сказал Игорич. – Везёт только тем, кто прикладывает к этому максимум усилий и расторопности. Начальство не обижает. А значит, не тебе!

Я, конечно, понимал, что историю с бочонками вина он не забыл, но что месть будет такой жёсткой – не думал.

– Ну всё, давай, иди. Удачи тебе. Вечером приказ получишь – и свободен, как птица, на все четыре стороны.

Он надел очки и стал копаться в бумагах, давая понять, что разговор окончен.

На столе начальника что-то звякнуло, и, когда я уже почти закрыл дверь за собой, услышал его голос:

– Задержись.

Я обернулся. В руках он вертел записку, только что вынутую из капсулы пневмопочты.

– Там ещё в коридоре есть кто-нибудь? – спросил начальник.

– Нет, – ответил я.

Игорич потёр виски.

– Ну тогда повезло тебе всё-таки. Распределение прислали. Место хорошее, хлебное. Другого кого-нибудь отправил бы, да по всем приказы уже есть, – насупленно сказал он. – Город Ч., слыхал?

– Нет, – честно ответил я.

– Газеты что ли не читаешь? Одна из основных житниц наших! Перевалочный пункт! Не понимаешь ты своего счастья. Эх…

Он дал мне записку, махнул рукой и добавил:

– Иди оформляй приказ, документы – и можешь ехать.

Я вышел из кабинета.

Не с кем было поделиться новостью о своём распределении.

Не у кого уже было узнать про Город Ч., и я уныло пошёл оформляться.

1.2 Вокзал

Вот так за один день, казалось бы, налаженная жизнь рассыпалась в пух и прах и превратилась в полнейшую неопределенность. Казалось бы, ещё вчера ты строил планы на лето и у тебя была точка опоры, чтобы пережить зиму, а уже сегодня ты выселен из своего жилья и можешь идти на все четыре стороны. Ну, не совсем на четыре стороны, хотя бы в чём-то определённость была и направление движения было задано.

Как интересно: чтобы получить жильё, нужно выполнить тысячу и одну условность, биться над этим несколько лет и получишь, если повезёт. А вот потерять ничего не стоит – вжух – и выселен за полдня. С продвижением по службе в принципе так же: чтобы хоть как-то продвинуться по службе, нужны годы, выстраиваешь стратегию, заводишь нужные знакомства, к кому-то начинаешь быть более уступчивым, чтобы в конце с большой долей вероятности тебя ждал приз. А потом бац – случай, и все твои старания были напрасны. Новое место – и начинай всё заново.

С такими невесёлыми мыслями, походной сумкой, документами и билетом в один конец я плёлся пешком до вокзала. Можно было бы взять повозку, но зачем, если в руках у тебя один саквояж и до отправления поезда ещё полно времени. Зимой и так темнеет рано, а в этой части города стояла непроглядная тьма. Только вокзал, освещённый огнями, выхватывался впереди из темноты. Я поёжился от холода. До отхода поезда оставалось два часа. Два часа на морозе мне не выстоять. Шинель, пусть и из толстого сукна, но всё равно холодная, шапка-ушанка, да кожаные сапоги. Вся моя амуниция предназначалась для непрерывного движения, но никак не для ожидания на морозе. Через четверть часа непрерывного хождения туда-сюда по морозу я сдался и зашёл в привокзальный трактир. А может быть, меня и тянуло в трактир, а холод – это были лишь отговорки.

Когда я открыл дверь трактира, на улицу вывалились клубы пара. В трактире стоял шум, гам, низко висел табачный дым, но главное – наконец-то будет тепло. Лишь мельком взглянув на чистую половину, я быстрым шагом пошёл на второй этаж – уж больно не по карману выглядел первый.

На втором этаже половой лишь на секунду задержался на мне взглядом, махнул в сторону свободного места и ушёл на кухню. Что же, неплохо: если решил сразу меня с лестницы не спускать, то есть шанс дождаться поезда здесь.

Только я расстегнул шинель и уселся, как передо мной уже стояла тарелка постных щей и шкалик водки. Я попытался отказаться от налитого алкоголя, мол, не заказывал, но половой посмотрел на меня таким взором, что я понял: сопротивление бесполезно. Конечно, он знал, какая погода на улице, конечно, он видел, в чём я пришёл, конечно, он знал, что мне сейчас нужно. Так почему бы тогда и нет? «Ну, за дорогу!» – произнёс я мысленно и опрокинул стопку залпом.

Теперь главное – быстрее схватить ложку и навалиться на щи, пока не вывернуло от мерзкого привкуса сивушных масел, что я и сделал. Ну а что с них взять – трактир. Люди сюда не по зову желудка приходят, а по обстоятельствам – и так сойдёт. Тут я кривить душой не буду: сивушных масел я не почувствовал и сделал себе пометочку ещё как-нибудь сюда наведаться.

По мере того как щи заканчивались, первую стопку сменила вторая, я начал потихоньку оттаивать. У меня в голове потихонечку начала размораживаться и таять мысль, плотно засевшая до этого: «как бы не окоченеть на морозе». Потом на лбу начал выступать пот, постепенно пошли отогреваться руки, и в самую последнюю очередь я почувствовал, что и замёрзшими ногами можно уже шевелить пальцами. Когда организм слегка успокоился и взгляд слегка затуманился, я начал с любопытством осматриваться по сторонам.

Вокруг сидел обычный люд, коротающий время до поезда. Больше всего меня заинтересовал мужик небольшого роста с красным лицом, огромной тарелкой каши с грибами и свининой, пустым стаканом и заканчивающейся бутылкой какого-то пойла. Кашу он ел, похрюкивая, и запивал её пойлом прямо из бутылки. Сидел мужик почти напротив меня, и я даже не помнил, откуда он появился: когда я пришёл, там точно никого не было. Мужик поймал мой взгляд, ткнул указательным мясистым пальцем в меня, чтобы ни у кого не осталось сомнений, с кем он будет разговаривать, и развязно спросил:

– Ты. Это. Куда едешь?

Я дёрнулся. От мужика и так несло потом и каким-то смрадом, который невозможно было разобрать, но, когда он начал говорить, к общему запаху добавился ещё и запах тухлых яиц.

– «Только бы не с тобой ехать…» – пронеслось у меня в голове, а вслух сказал: – В Город Ч.

– О, земеля! – взревел мордатый. – Значит, нам с тобой дорога!

– «О нет, только не это…» – только и успел подумать я, но вслух сказал: – Не земеля. Я по службе.

Мордатый откусил здоровый кусок мяса, глотнул из бутылки, смачно отрыгнул и сказал:

– То-то я и вижу: в такой одёжке да в такую даль – не иначе как по службе.

Потом нагнулся ко мне и доверительно сказал:

– Э, брат, вижу я, ты человек хороший, статный. Не просто тебе там будет.

Он дождался, когда я проявлю заинтересованность к его словам, и продолжил:

– Вокруг там сплошные аферисты да жулики. Не город, а острог: половина сидит, вторая половина охраняет.

Я удивлённо поднял бровь. Неужели мне «так» повезло с распределением.

Мордатый нагнулся и сказал почти шёпотом:

– Но я тебе помогу.

После этого отодвинулся, сделал ещё глоток, приблизился и продолжил со зловонным запахом:

– В Городе Ч. я большой человек. У меня всё схвачено. Сделаю тебя своим протеже – ни в чём нуждаться не будешь.

Мордатый махнул половому и рявкнул ему, когда тот подскочил:

– Рифму моему племяшу и мне ещё твоего безбожного пойла!

«Наверное, лишние знакомства мне там и вправду не помешают», – подумал я и спросил:

– А с чьей стороны схвачено? С той, кто сидит, или с той, кто охраняет?

Мордатый посмотрел на меня долгим мутным взглядом, как бы оценивая, стоит мне рассказывать или нет, потом продолжил:

– Я Прохор Юнусов. Слыхал такого? Не слыхал? Ну так мог бы и поузнавать, куда едешь-то.

– Да некогда было, – пытался оправдаться я, – думал на месте разберусь.

– Купцы мы, чаем торгуем, сахаром, зерном, тудым-сюдым, всем, что дёшево покупается и дорого продаётся. Так вот, это всё нужно и тем, кто сидит, и тем, кто охраняет.

Я понимающе кивнул.

В это время на столе появилась рифма из запотевшей водки и селёдки на хлебе с маслом для меня и ещё полбутылки бормотухи для Прохора.

Прохор попытался сфокусировать взгляд на мне и продолжил рассказ:

– Так вот, брат, в Городе Ч. происходят странные вещи, должен я тебе сказать. Многие, кто попадают в этот город, больше не возвращаются…

– Как это? – удивился я.

– Ну так: кто в остроге сгинет, кого несчастный случай заберёт, а кто-то исчезает без следа. Был человек – и нет человека. Вот приезжал к нам прошлой зимой служивый типа тебя, разнюхивал всё, порядки свои пытался нам навязать, а потом бац – и пропал.

– Совсем?

– Напрочь! По весне только нашли левый сапог у реки…

Меня от истории нехорошо передёрнуло.

– Да ладно, не бойся! Это всё городские легенды. У меня ещё много таких. Но пойду я до ветру.

Прохор дожевал остатки каши, допил пойло, встал и нетвёрдой походкой двинулся в сторону выхода. По дороге он подозвал полового, показал в мою сторону и весело замахал рукой. Я помахал в ответ.

Половой подошёл и услужливо сказал:

– Дядюшка ваш велел дождаться его. Что-то ещё изволите?

Я отрицательно покачал головой.

Вон оно что, оказывается. Возможно, моё распределение будет не таким уж и скучным, как показалось мне в самом начале, а ещё и ужасным. Я посидел какое-то время, поковырял остатки хлеба и поразмышлял над услышанным. Народ на вокзале стал понемногу собираться, а значит, скоро отправление поезда. Названный «дядюшка» не возвращался. Не велика беда – увидимся после. У купцов куры деньги не клюют, может, он где-то там заснул по дороге да завтра поедет, а я опаздывать не могу. Я попросил у полового расчёт.

Половой принёс исписанный листок, из которого выходило, что платить мне за себя и за «дядюшку»… А по сумме выходило, что «дядюшка» Прохор сидел тут не первый день да ел в три горла. У меня и денег-то с собой столько не было, ну точнее было, но эта сумма была прямо астрономическая для моих скромных сбережений. Я попытался возмутиться и объяснить, что первый раз вижу мордатого и что сам только полтора часа как пришёл.

– А что же ты его дядюшкой величал? – спросил половой.

И тут я не нашёлся чем возразить.

К половому подошёл крепкого вида мужичок и спросил:

– Что, платить не хочет?

– Да, – ответил половой, – наелись на крупную сумму, есть некоторые вопросики.

Крепкий мужичок взял меня за плечи и поднял с места одним движением. После чего залез мне за пазуху и вынул всё моё денежное довольствие и передал половому. Половой тут же ретировался с деньгами.

– Но там же все деньги, – в отчаянии сказал я.

– В следующий раз сам отсчитаешь. А это – за счёт заведения, – сказал мужик и дал мне крепкую оплеуху.

В голове зазвенело.

Мужик взял меня за шкирку, подвёл к лестнице и помог спуститься вниз с помощью крепкого пинка. Я кубарем вылетел на улицу и сел в сугроб.