Хроники города Ч. Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются
- -
- 100%
- +
– Да у меня небогато, – сказал я и потряс мелочью в шинели.
– А думал, вы у себя там в первопрестольной деньгу лопатой гребёте, – улыбнулся городовой, – пойдём-пойдём, не потратишься.
Мы зашли в здание буфета привокзальной столовой с большими светлыми окнами. Нас встретили столики с накрахмаленными скатертями и небольшим количеством посетителей. Городовой кивнул на витрину, на которой были разложены всевозможные пирожки и стоял высокий пузатый самовар. Городовой заказал себе два треугольных пирожка и чай. Я последовал его примеру.
Мы получили заказ и встали за стойку. От чая валил густой пар и доносился запах трав. Чай был подкрашен молоком. Я сделал осторожный глоток – было вкусно. Глядя на городового, я аккуратно надкусил край пирожка. Сочный наваристый бульон подливки заполнил мой рот и затуманил мой разум. Судя по вкусу, в качестве начинки были говядина и картошка. Я не мог остановиться, пока не разжевал и не проглотил пирожок.
– Что, распробовал эчпочмак? – спросил, глядя на меня, городовой с улыбкой.
– Эч… поч… что? – с трудом сконцентрировал на нём свой взгляд.
– Эчпочмак! – похлопал меня по плечу городовой. – Ничего, запомнишь.
Он ел не спеша, запивая пирожок чаем. Ко второму пирожку приступил и я.
– Про перестрелку ночью слышал? – вдруг в лоб спросил он.
– Про какую перестрелку? – искренне удивился я, но так и не смог сконцентрировать на нём свой взгляд – весь мой разум забрал вкус эчпочмаков.
Городовой немного подумал и продолжил:
– А, всё равно в вечерних газетах всё напишут. Ночью перестрелка была. На перегоне в вагон первого класса банда зашла, кондуктора оглушила да в купе к купцу одному ворвалась. Тот, конечно, отпор дал: двоих на месте из браунинга положил, третьего ранил смертельно, да самого его ножом закололи. А, ну да, обер-кондуктора ещё под горячую руку бандиты прибили, видимо, после того как помог к купцу в купе попасть. Судя по показаниям очевидцев, нападавших было всего трое, так что дело, считай, закрыто. Правда, это не объясняет тот факт, куда пропал здоровый сундук, который был с купцом, ну так это уже не моего ума дело.
Пока городовой рассказывал, меня прошиб холодный пот. Вдруг как-то само собой в памяти всплыла картинка, что во второе моё посещение Епифана сундука на месте уже не было. Я не стал делиться своей информацией с городовым. Судя по всему, Епифану уже не помочь, а у меня могли бы возникнуть серьёзные проблемы.
– И что ведь самое интересное: не почтовый вагон с деньгами брать стали, а к купцу пошли. Как будто навёл кто. Будто у купца что-то интереснее было, чем в почтовом вагоне с деньгами. Кто этих купцов разберёт, наверное, очередные войны гильдий – кто у кого поставщиков заберёт. Но мы об этом никогда не узнаем. Хотя в почтовом вагоне деньги государственные, а в сундуке нет, а на нет и суда нет. Пошумят немного, да забудут.
Когда городовой закончил свои рассуждения, мы уже закончили есть.
– Ну, конечно, – вскрикнул он, посмотрев в окно, – пошли!
Он взял меня за руку и потащил.
– Сейчас же почта поедет в Бөгелмә, тебе по пути, договоримся.
Конечно, земской почте я в виде попутчика был не нужен. Конечно, земской почте после разговора городового с начальством деваться было некуда. Начальство приказало взять человека – почта взяла человека.
У вокзала стояла кибитка с санными полозьями, запряжённая двойкой лошадей. Лошади были не такие уж упитанные и холёные, как могли бы быть, а какие-то видавшие виды и жизнь пожившие. Но, с другой стороны, куда им спешить – и так сойдёт.
Кибитка была загружена наполовину мешками с почтой, на козлах уже поудобнее устроился ямщик. Я поблагодарил городового и еле успел забраться между мешками, как извозчик хлестнул кобылу и прикрикнул:
– Но, родимая!
– Бывай, – махнул городовой вслед.
На выезде из вокзала мы встали в затор из повозок и двигались еле-еле до самого выезда из города.
1.7 В дороге
Я по роду службы катался по разным городам нашей необъятной империи. Куда меня только не закидывали командировки. Так вот что я скажу по своему опыту: дороги зимой почти везде одинаковые.
Днём в основном кругом белым-бело, куда взгляд доходит, – поля бескрайние или леса дремучие. Дорогу можно угадать только по накатанному насту да по вёрстам, где они есть. Ночью видно, куда ехать, только когда луна путь освещает, а в ночь безлунную лучше не рисковать. А вот в буран ни днём, ни ночью погоды нет. Правда, ямщики – люди подневольные: погода не погода, путь один, дорога одна.
Мне попался ямщик опытный, ехал скоро. Погода для поездки попалась наилучшая – был день, светило солнце, наст был накат и не трясло. Наконец-то я смог достать свою записную книжку из кармана саквояжа, чтобы как-то себя развлечь в пути и записать свои приключения, пока не забыл.
Полез за записной книжкой да оторопел. В саквояже вещей не было, сверху на пачке моих документов лежала записка:
«Винсент, пусть так тебя теперь и зовут.
Плохая весть ко мне пришла на полустанке. Не доехать мне до дома. Так что, если ты это читаешь, человек не соврал.
То, что лежит в твоём саквояже, я должен был довезти до дома при любом раскладе, да теперь не судьба. Так что извини, вещи твои пришлось выбросить. Пора тебе начинать быть Хранителем уже сейчас. Как доедешь до Города Ч., езжай сразу к брату моему Владимиру на Екатерининскую с письмом и саквояжем, он обо всём позаботится.
Без присмотра не оставляй, возьми червонец на дорожные расходы.
Епифан.»
К письму прилагалась банкнота в десять рублей.
В самом саквояже вместо вещей лежал ещё конверт с письмом, а остальное место было забито до отказа кирпичиками, обёрнутыми бумагой, перевязанными бечёвками и запечатанными сургучом. Надпись на пачках поясняла, что в каждой находится по сто листов номиналом по пятьсот рублей. А значит, в сам саквояж поместилось около двух миллионов, понял я после недолгого расчёта. Сам я таких денег не то что не видел – я о таких деньгах даже не слышал.
На дне саквояжа лежала маленькая каменная фигурка лошади, невесть как туда попавшая.
Интересно как получается: мои вещи он, значит, выкинул, а лошадку свою положил.
Да не моё это дело. Будем считать это последней волей покойного.
Захлопнул я саквояж с твёрдым намерением довести всё до адресата. Раз Епифан доверился мне и я был его последней надеждой, что же, нужно его волю последнюю исполнить. С одной стороны, конечно, он меня сильно подставил: если бы на вокзале меня обыскали, моя жизнь закончилась бы на каторге очень быстро. С другой стороны, он со своей распрощался, и у меня не было выбора.
Я со всей силы схватился за саквояж и ехал молча.
По дороге кибитка заезжала в какие-то населённые пункты, мне не ведомые. Ямщик предлагал пойти мне освежиться, но я, зная теперь, что у меня в саквояже, отвечал каждый раз, что побуду рядом с кибиткой. Так что я вставал только походить, ноги размять. Ямщик пожимал плечами и шёл по своим делам.
Почти всю дорогу, пока светило солнце, я записывал всё, что запомнил о своей поездке, в записную книжку, стараясь ничего не упустить. Так сказать, для истории. Мало ли что.
Зимой темнеет рано, а особенно когда дело идёт к зимнему солнцестоянию. Полтретьего солнце ушло за горизонт, пришлось отложить записи. Я начал подмерзать.
Как раз когда на почтовой станции меняли лошадей, я сунул ямщику червонец и попросил купить что-нибудь для согрева. Ямщик всё понял правильно и притащил казёнку да новый, невиданный доселе пирог.
– Элеш с курицей, – пояснил ямщик.
Ямщик протянул сдачу. Девять рублей я забрал, остальное оставил «на чай» и предложил разделить трапезу.
– Не положено, – сказал ямщик, убирая «чаевые» в карман, и погнал.
Сначала я начал растирать водкой окоченевшие руки, затем выпил немного для аппетита и принялся за пирог. Пирог был горяч, бульон в нём обжигал губы и нутро. На морозе это было особенно приятно. Встречный ветер и мороз быстро студили пирог, хоть широкая спина ямщика и защищала от ветра. После перекуса очень захотелось спать, но я понимал, что если я усну, то могу и не проснуться. Поэтому боролся со сном всеми возможными способами.
Ехали дальше.
Ямщик обернулся, заметил, что я начал засыпать, и затянул одну из своих ямщицких песен:
«Вот мчится тройка почтовая
По Волге-матушке зимой,
Ямщик, уныло напевая,
Качает буйной головой.
«О чём задумался, детина? —
Седок приветливо спросил. —
Какая на сердце кручина,
Скажи, тебя кто огорчил?»
«Ах, барин, барин, добрый барин,
Уж скоро год, как я люблю,
Её отец, как злой татарин,
Меня журит, а я терплю.
Ах, барин, барин, скоро святки,
А ей не быть уже моей,
Богатый выбрал, да постылый —
Ей не видать отрадных дней…»
Ямщик умолк и кнут ременный
С досадой за пояс заткнул.
«Родные, стой! Неугомонны! —
Сказал, сам горестно вздохнул. —
По мне лошадушки взгрустнутся,
Расставшись, борзые, со мной,
А мне уж больше не промчаться
По Волге-матушке зимой!»
Я пытался подпевать, но слов не знал, поэтому ямщик повторял каждую строчку куплета, чтобы я тоже поучаствовал в песнопениях.
Потом мы ещё спели «Колокольчик», «В лунном сиянье» и что-то ещё. «Вдоль по Питерской» ямщик петь отказался по своим соображениям, и я её выл в одиночку. Петь закончили лишь тогда, когда голоса окончательно прихватило морозом до хрипоты.
Вокруг уже светила луна, свежего снега не выпало, санный след был отчётливо виден, по которому и ехали. Ехали по двенадцать вёрст в час и в Город Ч. прибыли за полночь.
– Где тебя высадить-то? – спросил ямщик.
«Эх, если б я знал», – подумал я, а потом вспомнил и сказал уверенным голосом:
– На Екатерининской у Логутова, знаешь?
– Да пол-Екатерининской Логутовых, – усмехнулся ямщик, – а поточнее можно?
– А поточнее Владимир Логутов мне нужен, слыхал? – уже не так уверенно сказал я.
– Это можно, – сказал ямщик и погнал лошадей по широкой улице, пока мы не остановились около небольшого каменного дома.
Мы распрощались.
1.8 Приезд
Замерзший, продрогший, на полусогнутых затекших ногах я дошёл до дома и постучал в массивные деревянные ворота кованым кольцом.
Калитку через несколько минут открыл хмурый дворовый и оглядел меня с головы до ног. В лунном свете я не показался ему кем-то, ради кого стоило выходить на улицу и открывать калитку.
– Чего тебе? – недовольно сказал он.
– Я к Владимиру… – и тут я понял, что не знаю отчества, – Логутову.
– Не до тебя ему, горе у него. Завтра приходи, – сказал дворовый и попытался закрыть калитку.
– Ну нет уж, – ухватил я за край калитки и не дал её закрыть. – Скажи ему, что у меня есть вести от его брата. Тут я останусь, не уйду.
– Ну как знаешь, – сказал дворовый, – но калитку закрыть положено.
И всё-таки захлопнул калитку перед моим носом.
Через несколько минут за забором раздался хруст снега, дворовый вновь открыл калитку и пропустил меня внутрь. За калиткой стоял одноэтажный каменный дом, заметённый снегом практически под окна. Правда, ко входу была расчищена достаточно широкая тропа.
Переступая порог дома, пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть низкую притолоку. Сразу видно, что при постройке дома соблюдали старые добрые традиции – притолоку сделать низкой, чтобы входящий гость кланялся хозяину. На самом деле, конечно, нет: низкая она была, чтобы тёплый воздух быстро не выходил.
Дворовый в дом не зашёл. В доме меня встретила девчина с заплаканным лицом и тихо проговорила:
– Там-с барин, горе у них… – и указала на комнату вглубь дома, после чего приложила полотенце к лицу и, всхлипывая, убежала.
Пока я шёл к кабинету, обратил внимание, что дом был просторным с большим количеством маленьких комнаток.
«Всё по той же причине», – подумал я, – «чем меньше комната, тем легче сохранить тепло».
Хозяин же навстречу не вышел, чем нарушил принципы гостеприимства. Хотя сегодня его можно было понять.
Хозяин сидел в кресле за столом с зажжённой керосиновой лампой и смотрел через стол в пустоту, он даже не повернулся, когда я зашёл. Перед ним на столе лежала стопка бумаг, а по правую руку на столе лежал браунинг, точно такой же, как у Епифана.
Я, стараясь не делать резких движений, открыл саквояж, достал письмо от Епифана, свои документы и передал хозяину.
Хозяин безучастно взял конверт в руки, покрутил его перед глазами с отсутствующим взглядом, а потом резко оживился, увидев подпись на конверте. Он схватил нож для бумаг из секретера, молниеносно вспорол конверт, вынул письмо, придвинул лампу и начал жадно читать.
По мере чтения он то напрягался, то удивлялся, то злился, то задумывался. В конце письма он откинулся на кресло и закрыл глаза. Так он просидел несколько минут. Потом открыл глаза, подался вперёд, убрал браунинг в ящик стола и повернулся ко мне.
– Ну что ж, Хранитель, или точнее сказать Спаситель.
Он поднялся, сделал шаг ко мне и протянул руку.
– Владимир, – представился он.
Владимир не был похож на Епифана. Если тот был большой и крепкий, то этот просто высокий и сутулый. Я тоже представился.
Владимир посадил меня на диван и крикнул в дверь:
– Параскева! Принеси-ка буженины с хреном гостю и графин анисовки нам. Разговаривать будем.
Владимир прошёл к двери, плотно её прикрыл, после чего взял у меня из рук саквояж и прошёл к столу. Он быстро открыл шкаф, вынул полку с книгами, за которой скрывался сейф, открыл его и аккуратными точными движениями переложил содержимое саквояжа. Когда все пачки были переложены, он перевернул саквояж на стол, чтобы убедиться, что в нём ничего не осталось. На стол выкатилась маленькая поделка из камня, напоминающая лошадку. Он бережно её вытер и тоже убрал в сейф. После чего закрыл сейф, вернул полку на место и закрыл шкаф.
Как раз в этот момент дверь распахнулась, и вошла заплаканная девчина с холодной закуской и графином на подносе.
– Вот, на журнальный столик поставь, – сказал Владимир и добавил: – Постели гостю в дальней комнате. И нужно бы ему завтра утром одежду справить по погоде, а то он растерял по дороге. И ещё: кто спрашивать будет, скажи – племянник приехал издалека.
Девчина вышла.
Владимир подошёл к журнальному столику, разлил по рюмкам и сел обратно к себе за стол. Посмотрел немного в пустоту и опрокинул рюмку. Я последовал его примеру. Владимир не закусывал, а я, к своему стыду, навалился на буженину.
– Вот что, Хранитель, – немного посмотрев на мою трапезу, сказал Владимир, – печальные вести пришли сегодня в обед, впору стреляться было. А ты вот приехал и своим приездом спас не только меня, но и… много кого ещё. Теперь я тебе обязан. Сегодня у меня переночуешь, а завтра с жильём тебе разберёмся, с одеждой, кому надо – тебя представим. Племянником моим троюродным будешь. А теперь, если ты не против… Ты ешь-ешь. Я хотел бы услышать твою историю.
И я ел-ел, запивал и рассказывал свою историю. Я опустил все подробности, к делу отношения не имеющие, но очень попросил не называть меня «племянником» в силу, так сказать, сложных отношений с «дядюшками». А вот всё, что касалось моей встречи с Епифаном, я постарался не упустить.
По мере того как заканчивалась анисовка и буженина, рассказ мой стал терять последовательность, точность и смысл. Закончил я во втором часу ночи.
Владимир внимательно меня выслушал, поблагодарил и отпустил спать.
Теперь, когда я разделся и обтёрся влажным полотенцем, я почувствовал себя самым счастливым путником, который наконец-то добрался до цели своего путешествия. Лишь только голова коснулась подушки, я сразу уснул.
– —
Я отложил записную книжку, которую только что читал, заложил место закладкой и тупо уставился в окно. Если честно, я ничего не понял: о каких событиях идёт речь, в какое время происходят описываемые события и кто автор этих записок?
Кофе давно закончился. Пора было сходить на первый этаж чего-нибудь перекусить. Я спустился, тихонько скрипя ступеньками. Хотя чего тихоничать? Часы показывали десять. Неужели никто не проснулся? Внизу в столовой было тихо и так же убрано, как и когда я наливал кофе. На столе лежала записка: «Мы уехали к маме, не хотели тебя отвлекать! P.S. Не забудь вынуть курицу!»
Ну как же я мог забыть? Точно! Все уехали, и у меня впереди целый день и ночь, когда я могу быть посвящён самому себе. А раз никого нет, то не стоит и терять времени. Я взял два куска бородинского чёрного хлеба, рюмкой проковырял в них дырки и бросил на горячую сковородку, на которой уже было налито оливковое масло. Когда масло зашкворчало, я разбил яйца и аккуратно, чтобы желтки не разбились, залил их в образовавшиеся отверстия в хлебе. Через две минуты я ловко подбросил хлеб на сковороде так, что он перевернулся на другую сторону. Положил два кусочка сыра сверху, убавил огонь и накрыл крышкой. Не бог весть какой завтрак, но до обеда он меня точно продержит.
Пока бутерброды томились, я сделал ещё одну чашечку кофе с собой. Кухня вновь наполнилась чарующими ароматами Эфиопии.
Не дождавшись, пока бутерброды остынут, я начал орудовать вилкой и ножом, превращая их в единую тёплую массу, оседающую на стенках желудка сытным завтраком. Мне не терпелось узнать, что там в дневнике дальше. По-быстрому сполоснув тарелку, приборы и сковороду, я схватил кофе и с нетерпением отправился наверх в кабинет.
В кабинете я сел в кресло, сделал глоток кофе и принялся читать дальше.
2. Город Ч
2.1 Приезд
Проснулся я от яркого света, пробивавшегося через занавесь. Каждый лучик света, падавший на подушку, нестерпимой болью отражался в голове. Глаза с трудом проворачивались в глазницах.
Во рту было сухо, будто я ел халву и забыл запить сладким чаем. При мысли о халве меня замутило. Не знаю уж, что было причиной – анисовка ли, буженина ли, но я твердо решил в тысячный раз отказываться от распития очередных предложенных напитков.
Рядом с кроватью на столе стоял заботливо оставленный графин с мутной жидкостью и стакан к нему. Я налил полный стакан до краёв, поднёс ко рту, немного расплескав по дороге, и понюхал. Пахло чем-то вкусным. Была не была. Я большими глотками начал пить и выпил всё залпом. По желудку разлился ледяной сладкий компот из сушёных яблок. Я налил ещё, но смог выпить только половину стакана. Мир вокруг стал терять яркость и приобретать оттенки. Организм дал сигнал благодарности в мозг, и моё лицо расплылось в блаженной улыбке. Я наконец-то смог более-менее осмотреться.
Комната была огромная, метров шесть, не меньше, с одним маленьким окном. Обстановка в комнате была спартанской: кровать, стол и стул. На стуле висел заботливо оставленный шерстяной армяк, под стулом стояли чуни.
Я заглянул под кровать в надежде найти там ночной горшок, но под кроватью было пусто. Пришлось закутаться в халат, надеть тапки и идти искать, где облегчиться. В доме под утро было уже достаточно зябко и стояла неимоверная тишина.
На скрип половиц под моими ногами из кухни показалась девица, вытерла руки о передник и с укором сказала:
– Ну и спать вы горазды, барин. Давайте к столу!
– А это, – промямлил я, – ну то…
– Что? – вытаращила глаза девка.
Я немного смутился и, переходя на французский, промямлил:
– «Je dois sortir».
– Во дворе сортир, – без тени смущения сказала она, указав на дверь, и удалилась обратно на кухню.
Я вышел в указанную дверь и оказался на улице.
Я попытался вдохнуть свежий воздух полной грудью и понял, как ошибся. От мороза перехватило дух и, кажется, остекленели лёгкие. Ноздри моментально замёрзли изнутри. Я прикрыл рот и нос ладонью, чтобы воздух хоть чуть успел согреться о ладонь, и сразу вспомнил, зачем шёл.
После посещения деревянного нужника я всё же поддался искушению, приоткрыл калитку и выглянул на улицу. На улице кипела жизнь.
Мимо проносились гружёные повозки одна за одной. Вдоль почищенной от снега дороги шли люди, одетые кто победнее, кто побогаче. Я проследил взглядом, откуда идёт такое количество людей. Похоже, закончилась обедня, или что там заканчивается, после чего принято валом валить из церкви. Рядом со мной остановились мальчишки и затараторили жалобными голосами:
– Барин, дай копеечку!
– Отставить попрошайничество! – грозно сказал я.
– Тикаем! – крикнул один из мальчишек, и они припустились по дороге, только пятки засверкали.
Я закрыл калитку и вернулся в дом. После улицы в доме показалось не так уж и холодно.
Завтрак был накрыт в столовой. На столе стоял большой пузатый самовар, из которого клубился пар, две чайных пары и крынка молока.
Вбежала девчина и затараторила:
– Садитесь завтракать. Владимир Павлович велел его не ждать. Чем потчевать-то вас? Есть кастыбыйчики свежие, только с пылу с жару, губадия с праздника осталась, да корт сушёный, талкыш-калеве?
Из всего, что сказала Прасковья, я понял только, что кормить будут.
– Неси, что не жалко, – сказал я, – и это… прости великодушно, забыл, как величать тебя.
– Прасковья, – хихикнула девчина и убежала.
Почти сразу же Прасковья принесла большую тарелку странных блинов, сложенных пополам, ломоть пирога с начинкой, что-то похожее на творог, только коричневого цвета, сметану, мёд.
Я с удивлением глядел на всё это и не знал, с чего начать, чтобы организм не начал бунтовать после вчерашнего. Начал с блина, начинкой у которого оказался варёный картофель. Желудок подтвердил правильность выбора.
Прасковья налила в чашку чай из самовара и плеснула сверху молоком. По столовой распространился запах трав.
– Так как тебя величать-то всё-таки: Прасковья или Параскева? – спросил я, вспомнив, как её вчера называл Владимир.
– Хоть горшком назови, только в печку не сажай, – хихикнула она.
– А Владимир-то что, один живёт, без семьи?
– Бобылем живёт, – быстро ответила Прасковья, зарумянилась и улизнула на кухню.
Покончив с картофельным блином, я начал пробовать по чуть-чуть всё, что было на столе. Коричневый творог был жареным и сладким. На вкус суховат, но со сметаной зашёл отлично. Правда, съел я совсем чуть-чуть, чтобы не будоражить организм. Пирог – он везде пирог, чего его пробовать. А вот маленькие белые сахарно-медовые башенки были выше всяких похвал, но больше двух я не осилил.
К моменту, когда я окончательно насытился, из гостиной раздалось «Бом!». Видимо, большие часы пробили половину чего-то там. В столовую неслышно вошёл Владимир. Я подскочил от неожиданности.
– Доброго утра! – начал он по-деловому. – К двенадцати нас ждут на представление, прошу захватить документы. Новая одежда и обувь в гардеробной. Да не спеши, не спеши, десять минут у тебя ещё есть.
Ничего себе: десять минут только есть, а я ещё чаи гоняю. Я залпом допил чай и побежал одеваться в гардеробную.
Не заставляя себя долго ждать, я быстро оделся и вышел в прихожую. На мне красовался китель вместо гимнастической рубахи и новые шаровары, заправленные в кожаные ботинки с мехом вместо сапог. Я таких ботинок доселе ни у кого не видел. У нас в таких и генералы не ходили. Но тут, видимо, чтобы выжить, приходилось носить тёплую обувь.
В прихожей Владимир посмотрел на меня оценивающим взглядом, одобрительно цокнул языком и подал шинель и барашковую шапку. Это была новая шинель из сукна хорошего качества, не по рангу мне, как, впрочем, и вся одежда. К шинели был пристегнут башлык.
– Я же за такое не расплачусь, – попытался я таким образом выразить благодарность за предоставленные вещи.
– Э, это мы не расплатимся, – ответил Владимир и продолжил нетерпеливо: – Идём же, нас ждут!
Ну откуда такое нетерпение? Мог бы и раньше разбудить.
Впрочем, не факт, что раньше я бы встал.
2.2 Представление
Выйдя за калитку, мы оказались на оживлённой улице. Народу немного поубавилось, но всё равно было много. Люди спешили сосредоточенно по своим, одним им ведомым делам. Их то и дело со свистом и улюлюканьем обгоняли возницы. Вдоль улицы стояли дома, как я понял, зажиточных купцов.
– Екатерининская, – пояснил Владимир, пока мы шли. – Вот Епифана дом, там у нас здание земской управы, там мельницы паровые. Город небольшой, не заблудишься.