- -
- 100%
- +
Я поднималась в гору, уставшие ноги чуть не отваливались, но веревка, захлестнутая под ребра, волокла меня вперед, словно меня тащил за руку малыш, желавший показать любимую игрушку. И чем ближе мы подходили, тем сильнее меня тянуло. Я запыхалась, отчего идти было еще тяжелее.
На полпути – там, где стояли опрятные, но маленькие дома – мне попалась мощенная камнем рыночная площадь. Я не присматривалась, что там продают, мне слишком хотелось найти волшебника, но здесь точно было больше оборок, рюшек и блесток, чем на нашем рынке. В провизии недостатка тоже как будто не было, так что я усомнилась в том, что услышала в кабаке насчет волшебных делателей и их отказа покупать провизию у крестьян.
Человек, сидевший за столом, заваленным свитками и листами бумаги и снабженным табличкой «Здесь Пишут и Читают Письма», пристально взглянул на меня поверх очков в проволочной оправе. Подойти к нему я не успела: движение, возникшее посреди площади, мгновенно обратило все в хаос. Толпа сгрудилась в центре, привлекая все новых и новых людей, желавших принять участие в разыгравшейся драме.
Как выяснилось, люди везде одинаковы: готовы отложить любые дела, лишь бы посудачить. Мне хотелось отдохнуть. Я привалилась к пересохшему каменному фонтану и стала смотреть представление.
Из толпы доносились шарканье и кряхтение. Людская масса на мгновение раздалась, и я увидела, что посредине дерутся двое мужчин. Вцепившись друг другу в плечи, каждый мерил другого взглядом; они раскраснелись и пыхтели, желая освободиться от хватки противника. Соперники были похожи на двух влюбленных, обнявшихся в танце.
Кто-то из зрителей подначивал их, кто-то умолял прекратить. Такие драмы разыгрываются у любого кабака в любой день недели. Во всяком случае, мне так казалось.
– Уки-очь! – неразборчиво выговорил опухшими губами один из дерущихся. Наверное, успел словить пару ударов.
– Аддай! – упрямился второй.
Я с интересом присмотрелась: сражение происходило из-за какого-то мелкого предмета. Один из мужиков крепко прижимал кулак к боку, не желая выпускать трофей, какой именно – я не могла разглядеть. Вокруг, загораживая мне обзор, теснилась толпа.
– Не твое! – сказал первый голосом ребенка, у которого отняли любимую игрушку.
Они снова сцепились, толпа вокруг них зашумела, и тут из руки второго что-то выпало и, подпрыгивая, покатилось по булыжникам. Предмет подкатился прямо к моим ногам, словно в поисках единственного спокойного места в этом хаосе. Мне показалось, что он покачивает головой, словно говоря: «Подумайте, какая неразбериха!»
Никто, кажется, не заметил, что объект всей этой суеты сбежал. Толпа подначивала драчунов, как на боксерском поединке. Я нагнулась и подняла предмет.
Он оказался ссохшимся, как персиковая косточка, и примерно того же размера, но мягче и каким-то бесформенным. Явно маринованный или высушенный. Может, какой-то консервированный плод? Я никак не могла понять, что он мне напоминает. Когда я сжала его между пальцами, он легко смялся, а расправившись, исторг из себя облачко сухой пыли.
Я не могла взять в толк, что в нем такого важного. Никто не заметил, что предмет исчез. Но если из-за него затеяли уличную драку, то, может, я смогу сменять его на что-нибудь, что-нибудь за него выпросить или даже пустить на подкуп. Я сунула добычу в карман юбки и оглянулась. Драка посреди площади и не думала утихать.
Мне почти хотелось остаться и посмотреть, что они станут делать, когда обнаружат, что драгоценный трофей исчез, но стремление найти волшебника тянуло дальше, вверх по холму, по серпантину улиц.
Я забралась уже довольно высоко, но мне предстояло забраться еще выше. Дома в этой части города были белоснежными, со стеклами в окнах; сквозь ворота кованого чугуна я видела сады или выложенные плиткой площадки. Эти дома сменились более внушительными строениями, каменными, с воротами в два человеческих роста; увидеть, что находится за стенами, не было никакой возможности. Наверное, там хранилось нечто столь ценное, что дома сомкнулись вокруг них, стали неприступными, неприветливыми.
Я ожидала, что чем ближе к дворцу, тем величественнее и выше будут становиться дома, но они становились не только величественнее и выше – они становились все более причудливыми. Камень, покрытый белоснежной штукатуркой, сменили незнакомые мне диковинные материалы и странные цвета.
Один дом, казалось, был весь из зеркал; другой – из гладкого, матово мерцавшего зеленого камня. Один, из витражного стекла, был весь расписан птичками и листьями; другой излучал перламутровое сияние, а когда я решилась прикоснуться к стене, она подалась под моими пальцами, словно тонкая шкурка спелой сливы. Передо мной явно какие-то волшебные материалы, а значит, я все ближе к цели.
Добравшись до дома волшебника, я сразу поняла: это он. Дом был возведен из того же черного блестящего и гладкого как стекло материала, что и карета. Когда я провела рукой по стене, на черном не осталось ни одного сального отпечатка, хотя руки у меня были грязными и липкими от пота.
Что ж. Я на месте. Я на минутку присела отдышаться, съехав спиной по сверкающей стене. Прохожих здесь было немного, все шли торопливым шагом, не особенно глядя по сторонам, а уж на какую-то грязную девку и подавно, так что я отдохнула, ничего не опасаясь. Я, надо сказать, гордилась собой – добралась до города сама, а ведь подобное путешествие предпринимали очень немногие из моих односельчан.
Наконец я пришла в себя, поднялась и пошла вдоль сияющей черноты к тому, что показалось мне калиткой. Она была устроена встык со стеной – ни ручки, ни молотка; на то, что здесь есть калитка, указывала лишь тонкая линия, которая очерчивала контур.
Я бы, наверное, даже не заметила входа, если бы не насланные на меня чары, буквально вскипевшие во мне от нетерпеливого желания проникнуть внутрь. Я уже приготовилась ссадить костяшки о дверь, но при моем приближении она беззвучно приоткрылась сама – ровно настолько, чтобы я смогла протиснуться внутрь.
Дверь, как оказалось, была в добрых три фута[2] толщиной, все из того же безликого черного камня. Я двинулась дальше в какое-то открытое пространство. Передо мной была еще одна дверь, и она вела в дом.
Волшебник страдал то ли чрезмерной любовью к черному, то ли недостатком воображения, то ли и тем и другим, потому что все здесь было черное: и плитки двора, и фонтаны (хотя вода все же обычная), и сам дом с величественной входной дверью.
Там и сям он воткнул темные драгоценные камни – не могли они удержаться от блестящего, эти волшебные делатели, – но в основном здесь царила безликая, гладкая, удушающая чернота.
Несмотря на блеск, чернота эта не обладала отражающими свойствами: нагнувшись, я не смогла увидеть в черных зеркальных плитках ни своего лица, ни даже тени. Плитки каким-то образом светились изнутри. Ну и хорошо, иначе руки сотрешь, надраивая их.
От всего этого несло волшебством – волшебством солидным, отполированным до роскошного глянца, – и мне пришло в голову, что волшебник придумал этот камень, чтобы выглядеть более мрачным и впечатляющим. Что ж, ему это удалось – во всяком случае, со мной.
Я обнаружила, что чуть ли не на цыпочках крадусь через внутренний двор к инкрустированной входной двери, от которой, словно от фасеточного глаза мухи, во все стороны исходило переливчатое сияние. Я уже говорила – они просто не могли устоять перед блестками, эти чародеи.
Входная дверь открылась передо мной так же, как дверь в стене, только она оказалась куда менее массивной. Я ожидала, что мне преградят путь стражники или, по крайней мере, чопорный дворецкий, но никого не увидела. За дверью оказалась очередная чернота, освещенная черными люстрами, но мерцал в них не огонь.
Подергивание потянуло меня в длинный коридор, и я повиновалась. Интересно, почему проникнуть в такой величественный дом так просто? Может, люди вроде меня и должны попадать сюда, как мыши в мышеловку? Наверное, все так боятся волшебных делателей, что никому и в голову не придет ограбить кого-нибудь из них. Тогда, конечно, стража не нужна.
Что-то мягкое ткнулось мне в колено, и я взвизгнула, подозревая западню, но передо мной был самый обычный кот – разумеется, черный. Кот услышал, что я иду по коридору, и решил разобраться, в чем здесь дело.
– Здравствуй, – тихо сказала я, наклоняясь и протягивая коту руку; я чувствовала себя по-дурацки. Наверное, не стоило тянуться к нему или касаться его шерсти без разрешения.
Кот подозрительно прищурился, но уже через минуту подставил мне подбородок, который я и почесала; кот покрутился рядом, после чего потрусил по коридору передо мной.
До сих пор он был единственным виденным мною в этом доме живым существом, и я была благодарна за компанию; кот бежал чуть впереди и указывал мне путь, подергивая задранным хвостом и виляя при каждом шаге маленькой кошачьей задницей.
Он мог вести меня к хозяину, на кухню, в руки судьбы, а может, уводил по ложному следу, но мне было все равно. Я просто радовалась, что мое путешествие почти окончено.
Оказалось, кот вел меня к хозяину. Дверь в конце коридора была небывало величественной и черной. Кот сел и поскребся, словно самый обычный котяра, который просит, чтобы ему открыли самую обычную дверь.
Я оглянулась на длинный коридор и без особого удивления обнаружила, что он не такой уж и длинный – до входной двери было шагов двадцать. Волшебные делатели были на этот счет очень изобретательны, и я не сомневалась, что волшебник находил немалую забаву в том, чтобы заставить своих гостей ловить ртом воздух, прежде чем постучать в дверь.
Я постучала. Кот пронзительно мяукнул и потерся о мою ногу.
– Ну? – спросил голос из-за двери.
Я не собиралась излагать свою историю через дверь, в которой не было даже замочной скважины, куда можно заглянуть. Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы впустить кота. Тот просочился мимо меня, еще раз пронзительно мяукнув, а потом разразился мурлыканьем, словно говоря: «Премного благодарен, а дальше как знаешь».
– Ну? Кто там? Входите.
В мужском голосе слышались капризные нотки: обладатель такого голоса заслуживал затрещины. Я толкнула дверь уже посмелее и тут же пожалела об этом: присутствие волшебника подействовало на меня слишком сильно, сердце сделало перебой, и я чуть не распласталась на полу.
– Ты еще кто такая? – спросил волшебник.
В глаза мне бросился ужасный беспорядок. Везде громоздились тарелки с объедками, наполовину вылизанные кошачьим языком; костей с хрящами и корками на них было столько, что хватило бы на прокорм целому стаду поросят.
Протухшие изысканные яства, как выяснилось, воняли куда хуже протухшей простой еды. Наверное, из-за сливок и соусов. Самый черствый хлеб, самый старый сыр пахли просто черствым хлебом и старым сыром, но в этой комнате несло давно не мытыми подмышками дюжины благородных дам.
Как он может выносить этот смрад? Ведь достаточно мановения руки, волшебства, заключенного в одном украденном сердце, чтобы тарелки сделались чистыми навсегда! Я, конечно, не знала, как устроено волшебство, но что в нем толку, если с его помощью нельзя даже протереть пол.
Оторвавшись от созерцания бардака, я увидела волшебника. Он небрежно раскинулся на троне – большом, темном троне, я именно такой себе и представляла; трон был из той же сияющей, как бриллиант, черноты, что и все остальное в этом доме. Зрелище великолепное, что и говорить, но, может, ему хотелось бы подушку-другую? У него что, и кровать из той же ненормальной черноты?
Голова волшебника покоилась на сиденье; одна рука свисала, другая была закинута на спинку; ноги свешивались с подлокотника, образуя черный треугольник. Казалось, что у волшебника нет костей – как у вороньего пугала. Пока я глазела на него, он шевельнул белыми пальцами, которыми держался за спинку трона, и перстни на них заискрились.
– Я спрашиваю, кто ты такая? – повторил волшебник, не удосуживаясь повернуть ко мне голову и продолжая пялиться в потолок.
Я разглядывала его профиль – аристократический нос-клюв и четко очерченный подбородок, – запомнившийся мне еще в деревне.
Руки и ноги волшебника, походившие на брошенные кое-как камышовины, не утратили грации. Мне хотелось сосать их во рту, как палочки корицы. Хотелось прижаться щекой к его подошве; тогда я сделалась бы счастливой, такой счастливой, что могла бы умереть от счастья.
Я приблизилась, и волшебник наконец взглянул на меня повнимательнее. Воображаю, что́ он увидел: короткая, крепко сбитая фигура со спутанными с дороги рыжими косицами (из них, наверное, до сих пор торчало сено), непримечательное лицо, пухлые щеки и маленькие голубые глазки.
Еще я подумала, что его изящный волшебный нос, возможно, учуял запах несчастья, впитавшийся в меня с самого рождения, а если это несчастье испускало свет, то волшебник его еще и увидел. Хотя, если честно, мне в тот момент было все равно.
Волшебник, задрав бровь, оглядел меня с головы до ног, но боль у меня в груди почти прошла, и я даже обрадовалась, хотя попала в очень странное место и чувствовала себя неуверенно. Но пусть рассматривает меня в упор – причем приговор, без сомнения, не в мою пользу, – лишь бы эта ужасная боль прекратилась.
– Фосс, – сказала я и подумала, не прибавить ли «сударь», но решила, что волшебник этого не заслуживает – слишком много бед он мне причинил.
Мне не нравилось, как меня тянуло к нему. Чем ближе я подходила, тем ближе мне хотелось подойти. Мне казалось, что я смогу избавиться от напряжения, которым он меня одарил, только если он расстегнет собственную кожу, как накидку, и позволит мне забраться внутрь.
Волшебник опустил ноги и сел как положено, волосы колыхнулись безупречной черной волной и упали на щеки и шею. Теперь, подойдя ближе, я разглядела золотой ободок вокруг зрачков серо-голубых глаз. Я могла бы смотреть в эти глаза, забыв о еде и питье.
Странно было чувствовать все это, осознавать, что ты все это чувствуешь, и понимать, насколько смешны твои чувства.
– Фосс? Это еще что за имя?
Стервец невоспитанный, сказал бы Па. У волшебника и правда было лицо, просившее хорошей оплеухи, – равнодушное и в то же время высокомерное, как будто его абсолютно не заботило, что происходит вокруг. Он утвердил локти на коленях, оперся подбородком на руки, отчего стал похож на взирающую на мир с карниза горгулью, и уставился на меня в ожидании ответа.
Наконец я неохотно сказала:
– Цветок такой. Растет в моих краях.
Волшебник наверняка решил, что в жизни не видел ничего, что меньше походило бы на цветок. Не поспоришь. Я всегда стеснялась своего имени. Волшебник ожесточенно потер нос.
– Ты пришла за заклятием? У меня сегодня сил нет, – объявил он. – Обратись к кому-нибудь еще.
Да он смеется. На мне уже лежит одно заклятие, и оно мне совершенно ни к чему.
– Нет, – сказала я.
– Тогда зачем ты пришла?
Мне захотелось сказать: дверь у тебя не заперта и без охраны – люди наверняка то и дело входят и выходят. Я всмотрелась в серо-голубые глаза с золотистым ободком, ища признаки узнавания, но ничего не обнаружила. Я почувствовала себя оскорбленной. Ясно было, что он меня забыл.
– Чего ты хочешь? Приворот? Чтобы зачаровать любезного? – Он издевался не столько надо мной, сколько над собой, но я пока не собиралась втягивать иголки.
– Вы что, торгуете заклинаниями?
– Иногда. Я в этом смысле ничем не лучше какой-нибудь знахарки. Просто мои привороты подороже.
– Мне не нужен приворот.
Волшебник начинал терять интерес – совсем как маленький мальчик. Пощипал рукав, повертел головой, покусал ноготь и начал:
– Ну тогда…
– Я хочу наняться к вам в прислуги, – неожиданно сказала я. Слова сами выстроились у меня на языке и вылетели изо рта.
– А… Ладно.
Волшебник щелкнул пальцами. Черный кот явился, как дым.
– Кот покажет тебе, где что.
Я заморгала. Не ожидала, что он согласится так быстро, да еще не задавая вопросов.
– Ну же, давай убирайся. Я размышляю.
Я наклонилась, чтобы подобрать грязную тарелку.
– Оставь! Оставь. Потом заберешь. Иди.
Кот, воздев хвост, как знамя, двинулся к большим дверям, поглядывая через плечо – убедиться, что я не отстаю. Я распрямилась и последовала за ним, с каждым шагом, отделявшим меня от волшебника, чувствуя, что боль снова усиливается.
И все же теперь мне было в тысячу тысяч раз легче, чем в деревне. А если болеть будет не сильнее, чем когда ноет в животе, такую боль я вполне перетерплю.
Дверь открылась, как… да, как по волшебству, и кот просочился в щель. Оглянувшись один-единственный раз, я увидела, что волшебник снова раскинулся на троне и уставился в потолок, только теперь пальцы одной руки щелкали, словно в такт неслышной музыке. Имени его я не спросила.
Глава 7
«Я хочу наняться к вам в прислуги». Что за дурость. Неужто я и правда возмечтала провести остаток отпущенных мне дней, отскребая эти странные черные плитки и отмывая грязные тарелки!
Но слова сами собой всплыли в моей голове, как только я поняла, что волшебник не узнал меня. Я ожидала… что ж, если он меня не узнал, то я ждала, что хоть вспомнит, что сотворил со мной. Наверняка на мне остался знак, какая-нибудь невидимая магическая подпись, свидетельство того, что волшебник сорвал мое сердце, как яблоко, хотя бы даже часть сердца?
Я чувствовала странную обиду и неуверенность. Что дальше? Волшебник не сожрал меня живьем, не выпил кровь сразу по моем прибытии (отчасти я ожидала, что так и будет), но и сердце в бумажном пакете мне не вернул.
В груди болело. Я понимала, что сердце не восстановилось (я смутно надеялась, что, как только появлюсь здесь, оно впорхнет на прежнее место, как почтовый голубь в знакомую голубятню), а значит, оно все еще или у волшебника, или где-то в его доме.
Неужели он собрал так много сердец, что сбился со счета? Неужели позабыл тех, чьими сердцами завладел? Но почему тогда только мне казалось, что если я не притащусь к самым его дверям, то непременно умру?
Я, конечно, пока не спросила его об этом, и этому не нужно удивляться. Надо было сначала собраться с духом. Но теперь я служанка в его доме, и необходимое время у меня есть.
– Проклятые коридоры, – сказала я коту, когда мы тащились по сияющей черноте. Я знала, что кот меня не понимает, но больше поговорить было не с кем. – Прямо анекдот. Это сколько же ему надо времени, чтобы до уборной добежать?
Словно услышав мои слова – подозреваю, что именно это и произошло, – коридор с чихающим звуком сложился, как складывают простыню, и стал короче. Только что я стояла посреди необъятного пространства – а теперь вдруг оказалась у двери, от которой до двери тронного зала, оставшегося у меня за спиной, было всего пять шагов. У меня перехватило дыхание.
– Спасибо, – поблагодарила я неизвестно кого, придя в себя. И не без опасения открыла дверь.
– Ну, господин Кот, что у нас здесь?
За дверью оказалась кухня или то, что в этом доме сходило за кухню. Кот прошествовал внутрь и оглянулся, чтобы убедиться, что я следую за ним, после чего вспрыгнул на длинный стол, изготовленный из того же глянцево-черного материала. Кота можно было рассмотреть на столе только по сверканию желтых глаз.
Как только волшебнику живется в такой темени? Она, конечно, выгодно подчеркивает его красивые глаза и скулы, но жизнь – это нечто большее, чем красивые глаза и скулы, к тому же кому здесь ими любоваться? Кроме кота?
На кухне, конечно, оказалось еще больше грязных тарелок; объедки протухли настолько, что над ними жужжали бы тучи мух, если бы в этом доме водилось нечто столь прозаическое, как мухи. На кухне стояла сладковатая вонь, а окон, которые можно было бы открыть, не предвиделось.
Насколько я могла понять, в громадном Доме вообще не было окон. Единственным источником света служили мрачно мерцающие люстры.
– Мне нужна вода, – сказала я коту. – Должна же здесь где-то быть вода, чтобы помыть тарелки. И мыло. И поленья для очага, чтобы вскипятить воду. Мне надо помыться самой и помыть загаженные тарелки. Как ему обычно подают еду?
Я медленно оглядела кухню. Ни буфетов, ни корзин с продуктами. Ничего. Только стол, а на столе – тарелки. Он что, сам себе готовит? Волшебным образом? При мысли о том, что мне придется есть еду, приготовленную посредством магии, у меня скрутило желудок.
Черный кот пронзительно мяукнул.
– Жалко, что ты не разговариваешь, – сказала я.
– Ну почему же?
Я оглянулась через плечо, словно здесь был еще кто-нибудь говорящий. Наконец мне пришлось признать, что кот – единственный возможный источник голоса.
Я невольно повернулась к нему:
– Так ты все же умеешь говорить?
– Вообще-то не умею. Но ты пожелала, и я заговорил, – объяснил кот.
Слова, исходившие из кошачьей пасти, звучали странно и как будто с иностранным акцентом. Ему плохо давались «б» и «в».
– А такое бывает? – спросила я.
– Здесь – бывает. Чаще всего.
– Вон как. – Что ж, теперь у меня в этом месте появился союзник. – А какая у тебя кличка?
Кот, кажется, не понял.
– Как тебя зовут? – уточнила я.
– Мне всегда нравилось имя Корнелий.
Я подняла брови:
– Ну что ж, Корнелий. Стоит тебе чего-нибудь пожелать – и оно появится?
Ну просто сказка. При одной мысли об этих кисельных берегах я покрылась гусиной кожей от раздражения.
– Не совсем, – принялся объяснять Корнелий. – Все получится, только если тебе что-то нужно по-настоящему. Просто так попросить не выйдет. А еще он сам решает, что тебе нужно, а чего не нужно, так что бархатных платьев можешь не ждать. Поверь мне – я месяцами грезил о семге, но так ее и не получил.
– В бархатном платье я бы выглядела сущим чучелом, – призналась я.
Кот кивнул, соглашаясь со мной, но я не слишком расстроилась. Хотя бы животное было честным. Или казалось таким.
– Ты сказал «он», – продолжала я. – Он – это Дом?
– Дом, Он. Это примерно одно и то же. Дом вырос вокруг Него. – Я прямо-таки слышала заглавные буквы в этих «Дом» и «Он», хоть и из маленького треугольника кошачьей пасти.
– Одно и то же?
– Поживешь здесь – увидишь. – Кот говорил все увереннее, речь стала беглой. – А с водой и огнем тут и вовсе проще простого.
Я откашлялась.
– Мне бы воды, – сказала я Дому. – И огня в камине. И… – Ничего, ничего-то здесь не было. – И мыла, – продолжила я, – и тряпок, и корыта – одно мне, помыться, и еще одно – чтобы помыть посуду. И еды.
– Поувереннее, – посоветовал Корнелий.
– Хлеба, наверное, и мяса. И чего-нибудь свежего. Овощей. Фруктов. А еще я не знаю, где у тебя тарелки, чашки и прочее.
Мне снова показалось, что пространство вокруг меня странно чихнуло и перестроилось. Это ощущение сбивало с толку, как когда пропустишь ступеньку на лестнице; вещи не появились – они просто всегда здесь были, просто я их почему-то не заметила.
В камине расцвели красные лилии огня. Перед ним исходили паром два корыта с горячей водой; с них свисали полотенца и небольшие отрезы полотна. Между корытами лежали два длинных бруска зеленого мыла.
Корзины, полные хлеба, мешки, полные свежих овощей, – давно я не видела такой хорошей провизии, после наших-то ужасных урожаев. В роскошной чаше черного хрусталя высилась целая горка фруктов.
Дверь приоткрылась, и стал виден ледник; в нем свисало с серебристых крюков мясо. Стол был уставлен разнокалиберными тарелками и чашками, был здесь и чайник с кипятком, а чайничек для заварки был покрыт стеганым чехлом (черным). Из носика шел ароматный пар.
– Неплохо, – одобрил кот.
– Да уж.
Я коснулась тарелки. Великолепный тонкий фарфор, прозрачный против света. По ободку тарелки шел витиеватый черно-серебристый узор – вороны, сидящие на ветках. Были здесь и красивые, тяжелые соусники.
– А плиты все же нет, – заметила я и тут же услышала – бам! Обернувшись, я увидела за собой плиту из того же черного материала, что и все остальное в этом доме.
– По-моему, ты понравилась Дому, – одобрил Корнелий.
– А как здесь все устроено?
Кот странно двинул спинкой, словно пожал плечами, если бы лапы у него крепились к нормальным плечам.
– Я получаю пищу и воду, когда хочу есть и пить, – объяснил он. – И мышку время от времени.
– Мыши? Здесь водятся мыши?
– Наверное, Дом творит их для меня. У них забавный вкус, и они странно ощущаются на зубах, не как настоящие. Но для разнообразия можно поохотиться и на них. – Корнелий замолчал, полизал лапу. – По-моему, Дом боится, что я заскучаю. Наверное, он и о тебе тревожится.
Я окинула взглядом недавно появившиеся вещи: