По реке времени: Амур, Лапландия, Балканы, Палестина… Ваш корреспондент встретился с…

— Это мой младший брат, Михаил, — Елена с теплотой смотрела на офицера и приветливо пояснила, — он здесь от Хабаровского краевого радио. Журналист». День был пасмурный, но светлые глаза капитана слегка прищурились.

Однако, я не боялся смотреть ему в лицо, помня советы отца не прятать свой взгляд при любом случае, стараться быть открытым. Искал что-нибудь такое, за что можно было «зацепиться» мыслью. А самое главное, глядеть без вызова, не нахальничать.

— Здравствуйте, товарищ капитан, вот мои документы». И сразу, с места, не останавливаясь: «В этих местах мой отец воевал. Водил грузовик во время хасанских событий, доставлял на позиции боеприпасы, а обратно, в медсанбаты — раненых, обожжённых, покалеченных. Несколько раз попадал под обстрелы, был контужен. После учений получил от маршала Блюхера — именные наградные серебряные часы. За умение и находчивость. Правда, потом бабушка их куда-то дела, после того как с маршалом что случилось, ну.. сами знаете».

Капитан молча слушал мой торопливый рассказ, легонько постукивая по раскрытой ладони моим паспортом с потрёпанной гербово-малиновой обложкой, и, как будто, смотрел мимо меня, туда, где стояла сестра Елена с приехавшими докторами, медсёстрами, суетился у автобуса водитель — кореец..

— А Вы на Елену Константиновну очень похожи, — наконец он прервал мой поток воспоминаний, — даже как-то приятно. — А отец-то жив? — уже теплее поинтересовался он, и спокойно, уверенно протянул руку: «Капитан Рудаков. Журналистов уважаем. — И добавил твёрдо: «Когда правду о нас пишут. Без всяких там околичностей. Пойдёмте со мной. Надо вас оформить как положено, раз Вы тут такой особенный». И, уже обращаясь к сестре, сказал: «Елена Константиновна, вечером с Людой ждём вас на любимый пирожок. Обязательно!».

Одноэтажная застава пряталась под медовыми кронами лип и дрожащих тополей на окраине посёлка.

В дежурке, пропитанной незабываемым запахом солдатского быта, сержант наряда козырнул капитану, и быстренько вписал меня в историю заставы — журнал посещений. Рудаков повернулся ко мне: «Транспорт на высотки будет через два часа. Подождать можете в красном уголке. Но если хотите, покажу как тут живём: столовая, жилые кубрики, ну и прочие картины из нашей тихой погранжизни. Теперь это уже не скрываем». Сказал как бы легко, но чувствовалось, что трудно давалось ему говорить, не лежала душа к такой открытости своей особенной службы.

Не хотелось его огорчать, но в этих стенах чувствовалось как-то неуютно — давно не ремонтированное внутри помещение всем своим видом приглашало на свежий воздух. Вслед за офицером вышел на улицу.

— Давайте покажу немного наш городок, — капитан двинулся вперёд, увлекая меня за собой, — тут много чего интересного есть: своя баня, пекарня, спортгородок, учебная «КСП».

— Да, с детства мечтал побывать на границе, — ответил я, — у нас в городе на стадионе только в День пограничника солдаты показывали свои умения». Обогнув свежевыкрашенную казарму, подошли к спецполосе, что скрывалась среди уютных сосен. Присели на скамейку. Капитан взял в руки хворостинку, стал показывать на песке образцы следов:

— Вот здесь мои ребята и тренируются на всём, что есть. Проходят «КМБ», изучают всякие повадки нарушителей.

Раньше много политических было. Теперь времена другие, вроде как «соседские», но инцидентов с торговцами вполне хватает. Контрабандисты воруют у нас многое, если не всё — тигровый ус, когти, кости, лапы гималайских «мишек», желчь оленей, рога молодых кабарожек, семена лимонника, жень-шень. Всё это у них до сих пор волшебным зельём считается. Везут к себе в Поднебесную. Продают там очень выгодно. Своё зверьё там бить страшно — смертная казнь светит им за это. А у нас — отпетый либерализм. Они и насмехаются над нами. Даже в открытую.

— Вы здесь так давно, Алексей Егорович, — обратился я к нему, — что за «соседей» можно и не переживать».

— А, так и про меня знаете? — глаза капитана уже не были такими прохладными, — Елена Константиновна уже поди всё порассказала. Ох, эти женщины. Нигде, никак от них ничего не скроешь. Да и сам не скроешься. Всегда выведут на чистую воду», — и продолжил, — местный я. Дальневосточник коренной. После училища не стал проситься на запад, хотя мог. А жена очень хотела. Там у неё все родственники. Даже обижалась немного. Но что поделать — не могу бросить свой край. В армии под Москвой служил. Что-то не очень показалось. Вернулся. Отучился здесь. Тут свадьба случилась, и всё прочее. А Людмила сама из Питера. Но всё же уговорил её. Теперь привыкла. В отпуск ездим часто».

— А что, Ваш отец, действительно был с маршалом знаком?». Глаза капитана блеснули живым, неподдельным интересом.

Константин Васильевич (отец) с мамой.1938 г. (личный архив)

— Да, он в какой-то в праздник, навеселе, рассказывал: «Когда в армию призвали, по здоровью в лётчики прошёл. Отправили, правда на курсы воздушных стрелков. Отучился. Посадили на самолёт. От природы довольно метко стрелял. И однажды, на учениях в присутствии маршала, учебную мишень так изрешетил, что её сразу списали. Когда самолёт сел, подводят офицеры к полководцу, а тот и говорит: «Отлично боец, вся мишень — в мясо, решето.. Учился долго?». Ну, не растерялся, хоть и впервые в жизни перед собой самого Блюхера видел: «Нет, я от природы такой хваткий, да и охотиться люблю в тайге. А здесь как на охоте — всё видно, только строчи». Похвалил меня: «Если все так стрелять будут, со страху никто через границу и не полезет». А потом пожал руку, сильно так, и прибавил: «Молодец, солдат. Учись, лётчиком станешь. Нам такие нужны. Держи от меня на память». И кладёт в ладонь часы с цепью, крупные, красивые. Видел подобные у хозяина каретной мастерской, в своём городе Хабаровске, когда у него, голодный, подмастерьем работал в нэпманские годы.

В казарме получше разглядел, а там чёткая надпись: «Лучшему бойцу РККА от маршала В. К. Блюхера». Меня бойцы обступили, смотрят так, уважительно. А наш «комод», командир отделения, значит, отозвал меня в сторону, и тихо говорит: «Ты с этим подарком шибко не носись. Сейчас знаешь, какие времена, опасные. Сегодня командир, генерал, маршал, а завтра — ну, прям, никто…» И медленно отошёл в сторону.

«Потом учебка закончилась, — продолжал рассказывать отец. То ли самолётов таких не было, то ли вспомнили, что я шофёр, взяли и пересадили на штабную машину. Командиры хвалили за хорошее вождение. А когда вся эта потрясуха в июле возникла, из штаба округа меня перевели в 40-ю дивизию водителем. Переменил пять машин. Только одно слово про них и говорили мужики-водители: «Прощай, родина». Кабина деревянная, зажигания нет, заднего хода тоже, двигатель ручкой заводной включали. Пока навертишься, сто раз устанешь…

В общем, беда. Когда бои начались, спал часа по два-три в сутки. Машину всегда наготове держал. Раненых, убитых целыми днями вывозил. Не запахом бензина пропитался, а духом крови. Уж и сбился со счёта, скольких перевёз в тыл. Как затихало, вперёд выдвигался на линию, там подбирал кого-нибудь. Санитары не справлялись — всегда им помогал грузить.

После тех событий вернулся домой. Неделю пил горькую. Всё солдаты в кровавой пене озёрных берегов снились. Жаловались, плакали во сне: «Почему ты нас не забрал. Нам в воде холодно». Подарок памятный матери сразу отдал. А она возьми, перед соседкой-то да и похвастай: «Моему сыну сам маршал Блюхер часы серебряные за умелую стрельбу подарил». Старшина мой, армейский, тогда как в воду глядел. Маршала к тому времени уже врагом народа назначили, и сапогами в подвалах до смерти забили. Только потом стране объявили, что был расстрелян.

А мать, по доносу соседки, потащили в НКВД. На улице Волочаевской, знаешь, наверное, дом большой серый. Там их контора была. Допрашивали. Били. Зубов лишилась передних. После войны прожила всего два года и умерла в 1947 г. А могла бы жить ещё».

При этих словах у капитана как-то поджались губы, лицо стало серьёзным. Он выпрямился, и, видимо, желая переменить тему начавшейся искренней беседы, уже как-то суховато спросил, бросив взгляд на часы:

— На сопки поедем?

— Конечно. Это сейчас? — мне не терпелось посмотреть места, где восемьдесят лет назад, здесь, между трёх границ, лежащих передо мною, как на ладони, под ливнями свинца страдал, извиваясь и плача от жестокой боли, маленький кусочек нашей кровавой истории.

Капитан пригласил за собой, и через несколько минут запылённый заставский «уазик» двинулся к вершинам сопок. Далеко слева остался старый посёлок, и тягостно-молчаливое кладбище с покосившимися памятниками. В густой приозёрной траве нас почти не было видно. Только высоко, в сером влажном небе, пели пеночки и звенел колокольчиком невидимый жаворонок. Здешняя влага и тепло — рай для местного разнотравья и нарушителей границы. И они же, сущее наказание для пограничных нарядов — в высокой травой легче спрятаться или скрыться.

Тормоза скрипнули у основания пологой сопки. Сейчас здесь снова вечная тишина. Только шорох ветра и сладковато-приторный запах тёплой болотной воды говорят о том, что внизу, у скатов сопки, плещется бесконечными мелкими волнами совсем небольшое озеро. Хасан… Его воды сегодня молчат о давних кровавых событиях. Лишь торопливые синицы-гаечки неутомимо снуют по стеблям цветущего камыша, снова и снова затевая свои простые песенки.

Озеро Хасан. Три государства. Три границы. (фото Интернет)

Десять минут, и мы на макушке сопки. На военных картах Генштаба России это всего лишь высота 157,0. Под именем Заозёрная. К западу, извиваясь блестит волнами тоже пограничная река Туманган (Туманная). Но она уже корейская. Гордится узким, как девичий стан, железнодорожным мостом, убегающим отполированными рельсами из России к себе, в страну Утренней свежести. А там, среди далёких крон деревьев — частые ряды тёмно-синих крыш, геометрически чёткие, аккуратные квадраты рисовых и овощных полей в корейском посёлке Туманган.

А если глянуть слегка направо — перед нами уже лёгкий, голубовато-серый пейзаж Поднебесной. Заботливые и трудолюбивые последователи великого Конфуция быстро и красиво обустроили приграничье — в густой зелени перелесков прячется большая многоэтажная гостиница-пагода из дымчатого благородного кварцита с рестораном под крышей, скоростными лифтами и смотровыми площадками, принимая в свои стены красивую ленту свеженькой бетонки.. Только у них лучше всего получалось с туризмом. Граница, поделённая на три государства. И слышен только шорох одного на всех бродяги-ветра, немого свидетеля здешних кровавых событий, разорвавших мирное время восемьдесят лет назад..

Внизу, у подножия сопки, белел небольшой треугольник. И я сразу догадался, что это.

— А к тому памятнику пройти можно? — спросил я после недолгого молчания. Капитан коротко мотнул головой: «Там уже всё. Нельзя. Граница, — и добавил, — здесь таких памятников много. Хоронили сразу, кого нашли. Возить некогда было. Да и некуда. Время такое шло, что незачем всем было знать, откуда такие потери вдруг объявились. Пойдёмте, покажу братскую могилу. Тут, неподалёку высотка 112.3.Сделано большое захоронение».

Оз. Хасан. Захоронение советских воинов на высоте 112.3 (фото Интернет)

Мы вернулись на соседнюю сопку. Заозёрная. Своим названием и покоем она оправдывает неуёмную прорву времени. Та же бесконечная дымка до самого горизонта, и то же тёплое, душное безмолвие голубоватой, почти океанской, пустоты. На военных картах это высота 157.0. Но в памяти людской она осталась, как одна из двух сопок смерти за озером Хасан.

Иду следом за капитаном. Неожиданно поймал себя на мысли, что надо ступать след в след. Граница. Война ушла, а мысли о страхе остались. Восемьдесят лет назад здесь обильно лилась кровь наших пограничников и простых солдат. Сопки, стоящие над зеркалом воды озера, стали немыми свидетелями жестоких схваток за обладание ими.

Мой провожатый, обернувшись, увидел, как я осторожно ступаю по влажной почве еле заметной тропы.

— Тревожные наряды перестали делать обходы возле воды. После дождей земля часто отдаёт Их, — заметил капитан, обводя привычным взглядом округу, — а останки утонувших спрятало озеро. Местность болотистая, от дождей линия воды у берегов часто меняется, вот и вымываются кости павших. Японцы после перемирия всех своих забрали, и после кремации отдали родственникам, как вечных героев храма Ясукуни, где молится император, глядя на их имена. Это потом имена камикадзе тоже стали там же почитать».

Место водружения знамени 118 Ачинского стрелкового полка 40-й стрелковой дивизии 6 августа 1938 г. на сопке Заозёрной

— Вот мы и пришли, — он остановился возле скромного надгробного камня с надписью и рисунком флага. Здесь наше знамя воздвигли, и как бы всё затихло. А ожидание новой войны осталось. Сторожило целых три года».

— С чего же всё началось, Алексей Егорович?, — ожидание раскрытой тайны будоражило меня, — вы здесь, как бы, хозяин этих мест.

— Давайте присядем, что ли, рассказ долгий, — и указал на большие, обветренные валуны рядом с монументом. Достав сигарету, капитан задумчиво покрутил её пальцами, и, видя что я готов его слушать, начал спокойно и доходчиво рассказывать о тягостной картине давно минувших событий.

— Проблема возникла из-за того, что линия границы здесь довольно условна. По Хуньчунскому договору 1886 года между Россией и Китаем разграничение провели кое-как, без точной привязки к местности. Будто приложили карандаш к карте и просто провели линию: будет «так-то и так-то». Россия оставила за собой озеро и эти высоты, не отметив чёткой границы по их склонам. Цинскому Китаю было всё равно, чьи эти мелкие сопки, его интересовали более крупные вопросы. Да и в царской России не особо задумывались о точности границ за каким-то мелким болотистым озером. Подумаешь, два километра длиной да 800 метров шириной. Да ещё трясины вонючие кругом. Были и более красивые пограничья. А тут что?

— Потом пришли чанкайшисты, за ними белокитайцы, — торопливо вставил я свои «пять копеек».

М.К.Андреев-Амурский на российском берегу озера Хасан. (личный архив)

— Да. И не только они. Японцы захватили Маньчжурию, обозвали её Маньчжоу-Го, посадили в ней императора-куклу под именем Пу-И, осмотрелись, и стали таскаться через границу. Мы в целом отбивались неплохо до июня 1938 года, пока к ним не сбежал генерал Генрих Люшков — начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю, комиссар государственной безопасности 3-го ранга. Тот ещё негодяй. Сам-то он из семьи еврейских торговцев, одессит. Как его не разоблачили, не представляю. Столько людей пострадало, а он — нет. Да ещё и сбежал с целым комплектом секретнейших карт Генштаба по Дальнему Востоку, нашу агентуру в Китае, Японии сдал почти всю.

Когда Сталин из польской прессы узнал о его предательстве, Кремль как будто вымер. Во время моей учёбы в Пограничной академии, рассказывали, что ярости его не было предела. Все просто боялись в те дни ему на глаза показываться. Даже маршалы ходили потихоньку, чтобы Хозяина не разозлить. Это же какой скандал вышел на весь мир — генерал-еврей, любимчик Сталина, сбежал к японцам и выложил им важнейшие секреты на Дальнем Востоке. Правда, в Токио, куда его привезли, Люшков попытался торговаться, но японцы честно объяснили ему, кто он такой, и сразу дали по рукам, пригрозив выдать обратно Москве».

Тут капитан остановился. Было видно, что ему с трудом даётся такое признание, да и меня внутри терзало неприятное, обидное чувство случившегося тогда, в далёком времени, гнусного предательства одного из высших чинов военной власти.

— Я слышал, что его потом ликвидировали сами японцы. Это правда? — мне захотелось хоть как-то ощутить радость справедливого возмездия.

— Да, жандармы его вернули для разведки в Маньчжурию. Но уже после войны с Германией, в 1945 году, — капитан достал новую сигарету, спокойно прикурил, — предатель снова попытался чего-то им доказывать о своей незаменимости. Но время было уже другое, они сами торопились, лишь бы живыми убраться из Китая. Быстро прикончили его при очередном споре, в отделе контрразведки, в Дайрене. К нам попали данные, что его не хотели оставлять живым — только предложили застрелиться. А он, конечно, струсил, отказался. Потом труп кремировали. Они же не любят оставлять следов».

Мы ненадолго замолчали. Небо над сопками посветлело, океанский бриз разогнал жиденькие, кучерявистые облака. Солнце встало у нас за спиной, напоминая о полуденном времени.

Карта боевых действий у оз. Хасан (фото Интернет)

— Его предательство разбудило интерес японцев к нашим военным возможностям, — капитан заговорил так убедительно и внятно, что я на минуту представил себя на занятии в Академии, где он, может быть, даже читал курсантам что-то интересное, -они же там, в Китае, сидели как на горячей сковородке, и должны были убедиться, что на Севере, т.е. у нас, силы РККА для войны с ними будут не готовы. Так оно, в общем и случилось.

— Как же вышло, что они догадались? — мой вопрос не застал капитана врасплох.

— Начальник Посьетского погранотряда полковник Гребенник сообщил в штаб данные разведки, что японцы готовятся захватить сопки, ну и получил приказ упредить врага, занять высоты. Наш постоянный наряд в десять человек, и запасная застава ещё 30, выдвинулись на эту сопку 8 июля, заняли её. Тогда же здесь были такие правила — кто первый занял место, тот им и владеет. И японцы, кстати, тоже знали. Я же говорил, чётко обозначенной границы не было. Верх наш, а склоны внизу — их. Наутро,9 июля, они скрытно, полуротой, подошли и попёрлись наверх, вспыхнула перестрелка. Врага вытеснили вниз. Потом, уже ночью, мы поставили заграждения из колючей проволоки, и опять же сделали всё по приблизительной границе. Окопы вырыли полного профиля. Чёткой разметки на местности не было. Тем более, что всё в тёмное время ставили, наспех.

— А утром снова бой? — снова предположил я.

— Конечно. Японцы подтянули новые подкрепления. Начались столкновение уже нешуточные. Дальше — больше. Только через две недели местные начальники сообщили в Москву. Маршалу Блюхеру сердито из Кремля позвонили, приказали разобраться и доложить. Он и разобрался — прибыл на высотки, приказал передвинуть заграждения назад, на четыре метра ближе в нашу сторону. А этого не имел права делать — армия никак не должна вмешиваться в дела погранвойск. Но японцев это уже совсем не устроило, они стали подтягивать новые силы, накапливать войска на берегах своих рек за сопками.

«Хозяин» страны не особо-то стал и разбираться в ситуации, просто лично распорядился разгромить врага, не переходя государственной границы, не расширяя территории конфликта. Вместо реальной помощи, для контроля своих слов и дел, «Он» направил в штаб маршала Блюхера своего верного соглядатая, Льва Захаровича Мехлиса, главного комиссара Красной Армии, и по совместительству, верного «смотрящего» за военными.

Личностью, скажу, он был неприятной во всех смыслах. Особенно, своей мерзкой, жуткой склочностью, злобностью по отношению к профессионалам-военным. Некоторые втихую даже называли его главным «опричником». Говорили, если его в армии держать, так и врагов тогда вообще не надо — всё само по себе рассыплется от бездумной жестокости. Когда в Академии учился, не раз слышал, какие дурные легенды ходили о его отвратительном поведении в войсках..

— Наверное, Он думал, если Мехлис приедет, так всё сразу и переменится в лучшую сторону.

— Нет, скорее всего, Сталину не понравилось слишком осторожное поведение маршала Блюхера на границе в такое сложное время. Ведь сам Мехлис стремление Блюхера остановить конфликт понял иначе, расценил как политическую слабость, тут же настрочил донос, что».. маршал всегда своевольничает, вмешивается в дела погранвойск, да ещё с ущербом для страны». В общем, сделал всё, чтобы «утопить» очередного полководца, заслужить ещё большее расположение Хозяина.

Поэтому, 3 августа 1938 г. Блюхер отстранили от руководства операцией, а потом вызвали в Москву для следствия и расправы.

Уже без него,8 августа бои развернулись с новыми силами. Сталин же приказал-врага разбить, не переходя границы. А как это сделать, если перед сопками озеро, а по флангам — болота и узкие, малопроходимые тропы, совсем не похожие на дороги?

— Там, наверное, и танкам-то негде было пройти, не то, что пехоте, — пытался я вникнуть в картину боя, вспоминая ранее увиденную плакатную карту погранрайона на стене в казарме.

— Самое страшное место было вон там, — капитан встал и показал рукой на места, где танкистам приказали идти в атаку по спешно проложенным настилам (гатям) по краям болотистых берегов озера, — японцы успели подтянуть на сопки орудия, расположить противотанковые ружья и прямой наводкой расстреливали сверху, как в тире, наши бензиновые танки БТ-6. Тонкая броня лопалась, как старый картон, машины сгорали очень быстро, так что мало кто из танкистов успевал их покинуть и спастись. А там болота, вязкая, как масло, зыбучая трясина. Место совсем гибельное — не подобраться к ним, ни спастись бойцам негде.

А всё потому, что прибывшие генералы из пехотных дивизий толком не знали района боевых действий, да и договориться не могли — Москва бешено торопила. Или не хотели. Сейчас уже не докажешь ничего. Не было чёткого плана боевых действий, да и солдатики наши, чего греха таить, даже не умели окапываться в ходе боя — никто же их не учил этому. Потому и потери сразу пошли очень большие от плотного огня японских пулемётов и снайперов, засевших на соседних высотках. Я не историк, но как офицер могу сказать, что район боевых действий был перенасыщен живой силой и техникой раз в 50! В истории войн я другого такого не припомню».

Краем глаза я видел его веки, сузившиеся то ли от ветра, то ли от какой-то внутренней, невыносимой боли, словно терзавшей его мыслями о тех безымянных солдатах, проливших свою кровь на этих туманных сопках и погибших на земле, которую он теперь охранял.

— А кто тогда командовал войсками? — не унимался я, слушая эти горькие признания.

— После смещения Блюхера 3 августа, когда начались большие потери и сопки стали буквально переходить из рук в руки, Москва сменила его на Штерна. И всё равно атаки захлёбывались одна за другой. Танковый натиск никак не удавался, а погода не давала авиации работать. Да и опыта боёв в таких сложных метеоусловиях лётчики практически не имели — то бомбы химические в болота сбросят, то в сопки самолёты врежутся из-за тумана. Хотя японской авиации толком-то и не было, потери в авиаполках оказались на удивление большими: неумение летать, частые неполадки, техническая неготовность авиапарка и обслуживающего персонала.

— Артиллерия наша что, никак не работала?

— С ней тоже много вопросов было. Район ведь был совершенно непристрелянный. По площадям бить бессмысленно. Рекогносцировок, то есть уточнений боевых целей, командиры полков и дивизий практически не проводили — считали это ненужным легкомыслием, тратой времени как на зряшную штабную работу. Да и Москва торопила вопросы решать быстрее, не переходя границы. Там ведь никто и не представлял, какая сложная у озера обстановка. Всё думали победить как в гражданскую — наскоком. А ведь это была уже другая война — техническая, маневренная. К ней мы и оказались совершенно не готовы. «Врагов» искали активно, а к войне по-настоящему, так и не готовились. Сами знаете, репрессии тогда были в самой силе.