- -
- 100%
- +
Пока компьютер перезагружался он закрыл глаза, положил голову на мягкий подголовник и размеренно задышал. Запертый от внешнего мира, он чувствовал себя в полной безопасности. По непонятной причине он совершенно не волновался перед предстоящим запуском. Больше беспокоило то, что наступит после: прямые эфиры, миллионы глаз, нацеленные на него, дурацкие вопросы и вымученные улыбки. А ведь он здесь чтобы заниматься исследованиями, и больше ничем другим, а вместо этого вынужден стать «лицом экипажа», а проще говоря мальчиком для битья, шутом и скоморохом в одном флаконе.
Неожиданно в шлюзовой модуль влетела Нака. Молчанов не сразу заметил девушку. У всех скафандров были опущены зеркальные стекла, защищающие от ультрафиолета, поэтому Нака тоже не могла его видеть. Сколько времени продолжалось взаимное неведение сказать трудно. Когда Молчанов открыл глаза Нака уже расположилась у терминала управления шлюзованием, который находился сразу напротив скафандра Молчанова. Она вытащила инструменты из сумки и развешала перед собой на липучках, раритетный фотоаппарат болтался, прицепленный к поясу. Нака соорудила для него специальный чехол, чтобы сохранить ценную находку в целости.
Молчанов решил поздороваться, но в последний момент передумал. Как он объяснит ей свой полуголый вид?
Нака повернулась к скафандру Молчанова. У него перехватило дыхание. Нака придвинулась еще ближе, остановившись на расстоянии нескольких сантиметров от шлема. Молчанов машинально откинул голову назад. Почему она так смотрит? Наконец, до него дошло – Нака всматривалась в собственное отражение в стекле шлема. Девушка высунула язык и медленно провела им сначала по верхней, затем по нижней губе, прищурила глаза, потом поцеловала воздух.
Молчанов даже не дышал, завороженно наблюдая за ней.
Потеряв интерес к зеркалу, Нака вернулась к терминалу. Молчанов выдохнул. Она подключила модуль – компьютер, следом в воздухе спроецировался экран и клавиатура, она принялась нажимать кнопки, попутно насвистывая какую – то мелодию себе под нос.
Нет, так нельзя. Молчанов должен сказать ей о своем присутствии. Это по крайней мере неэтично с его стороны. С каждой секундой промедления он все больше внедряется в ее личное интимное пространство, на что не имел никакого права. Как должен поступить воспитанный мужчина? Именно так – выйти наружу, извиниться, придумать дурацкую историю и принять заслуженное порицание. «Задремал» – отличная версия, с кем не бывает после бессонной ночи.
Как только Молчанов, наконец, решился раскрыть себя случилось нечто совсем неожиданное – Нака начала петь. Сначала вполголоса, потом громче. Все больше погружаясь в работу, она кажется, и сама не замечала, как слова лились из нее. Хотя Молчанов не понимал ни слова (она пела на японском), песня показалась ему доброй, а главное хрупкий, почти юношеский, голос Наки придавал песне особый налет нежности. Молчанов не мог шевелиться, и не потому что боялся выдать себя, он не мог позволить ни одному лишнему звуку нарушить то музыкальное великолепие, которое звучало в шлюзовом модуле. Все внутри него поднималось вслед за тем как ее голос преодолевал невообразимо высокие октавы. Больше всего ему хотелось только одного – чтобы она не останавливалась.
Нака так увлеклась, что, орудуя отверткой и борясь с болтами шлюзового терминала, раскачивала головой в такт несуществующей музыки, двигала телом и игриво шевелила бедрами. В следующее мгновение она схватила невидимый микрофон, вытянула перед собой руку, обращенную ладонью вверх к несуществующим зрителям, закрыла глаза и затянула грустную, лиричную серенаду. По окончании слезы выступили у нее из глаз. Не нужно было перевода чтобы понять – она пела о чем – то драматичном, близком для нее.
Молчанов наблюдал за Накой, разинув от изумления рот. Сообщить ей о своем присутствии сейчас было бы опрометчивым поступком. Он давно упустил момент и увидел слишком много. Нака слишком застенчива и замкнута, его появление как минимум напугает ее, и что еще хуже нанесет ей психологическую травму. В голове опять заговорил Омар Дюпре. Молчанов принял единственно правильное решение – переждать в скафандре пока Нака закончит свои дела и покинет модуль.
Внезапно внутри скафандра загорелись лампочки, заработал экран – компьютер перезагрузился и принялся сигналить громким писклявым звуком, будто где – то поблизости случился пожар. Молчанов от неожиданности стукнул по экрану головой, тот в ответ запустил автоматическую проверку всех систем. Скафандр завибрировал, включилась подача горячего воздуха в систему скафандра – запустился тест на теплостойкость и герметичность.
Нака в замешательстве осмотрелась. Она не понимала откуда исходит этот звук.
Далее компьютер скафандра должен включить внешние клапаны и спустить тестовый воздух. Учитывая расположение клапанов, горячий воздух вместе с нотками запаха Молчанова вырвется Наке прямо в лицо.
Молчанов не стал разбираться какого цвета провода питания, высунул руку из рукава, схватил общий моток подводки к компьютеру и вырвал с корнем. Экран погас, как и остальные лампочки. Молчанов задержал дыхание и выпучил глаза, наблюдая за реакцией Наки.
Девушка вернулась к своим делам, решив, что ей показалось.
Внутри скафандра было, как в бане. Молчанов обливался потом.
Нака все не уходила. Напротив, она развела бурную деятельность: в ее руках мелькали проводки, какие – то приборчики, изолента, она вскрыла терминал, орудовала в нем инструментами, как хирург оперирующий брюшину пациента.
Молчанов никогда не оказывался в столь нелепой ситуации. Задыхаясь от жары, он сидел в скафандре в полуметре от Наки уже сорок минут (или больше?), словно шпион в окопе. А ему еще требовалось закончить дела в лаборатории – проверить крепление приборов и грузов, чтобы они не пустились в пляс, когда корабль начнет набирать скорость.
Наконец, Нака закончила с терминалом, прикрутила его обратно и улетела. Молчанов выбрался из скафандра, словно из газовой камеры. Он хватал ртом прохладный воздух и не мог надышаться. В голове все плыло, мокрое от пота тело чесалось, капельки открывались от него и летали по модулю. Молчанов схватил спецкостюм и принялся обтирать себя им, словно полотенцем.
Нака вернулась в модуль.
– Андрея – сан.
Она вскрикнула и обеими ладонями прикрыла рот.
– Эм, привет, – сказал он первое, что пришло в голову.
Молчанов был полуголый, с растрепанными мокрыми волосами, слипшимся в бараньи рога. Путей выкрутиться у него не оставалось. Неловкое молчание длилось невыносимо долго.
Нака перевела взгляд на скафандр Молчанова раскрытый на распашку.
– Вы все время были… – произнесла она сквозь зубы. – Вы видели… Я же тут…
Глаза девушки взорвались краснотой. От стыда она чуть не разрыдалась.
– Это не то, что ты думаешь, – Молчанов приблизился к ней.
Ее взгляд упал ему на трусы. Она зажмурилась и, резко отвернувшись, стукнулась лбом о ближайший скафандр.
Молчанов быстро натянул спецкостюм на мокрое тело. Самый отъявленный вояка в армии делает это медленней.
– Ты не ушиблась? – спросил он.
Она потирала ладонью лоб и не решалась обернуться. Ее трясло, будто облитую ледяной водой.
– Я был занят ремонтом скафандра и не заметил, как ты прилетела. Прости, я не хотел тебя напугать.
– Почему вы не сказали?
Молчанов пожал плечами.
– Просто мне очень понравилось, как ты поешь, – выговорил он.
Она неконтролируемо хохотнула и тут же поежилась. Слезы выплеснулись из ее глаз, но это не были слезы обиды.
– У тебя талант, точно говорю, – подхватил Молчанов. – Я ничего подобного в жизни не слышал.
Нака повернулась, но голову не поднимала.
– Вы это специально, чтобы меня успокоить.
Молчанов закатил глаза, выпрямился и запел:
– На – на – наааа. Ла – лаааА.
Он пытался воспроизвести нотки мелодии ее песни. Вышло у него это абсолютно ужасно, впрочем, как и должно быть у человека, обделенного слухом и голосом. Нака не смогла долго сдерживаться и улыбнулась, а когда Молчанов перешел на фальцет расхохоталась. Он закончил и поклонился на пример японского самурая.
Нака еще какое – то время нервно хихикала. Она уже смогла на некоторое время задерживать взгляд на Молчанове, хотя в глаза смотреть так и не решалась. Она указала пальцем на терминал. Молчанов проследил за направлением. Слева от терминала на липучке висел модуль – компьютер. Молчанов отцепил его и вернул ей.
– Мне пора, командир ждет, – сказала она.
– Мне тоже, – сказал Молчанов.
– Пообещайте, что никому не расскажите об этом, – ее голос опять задрожал.
Молчанов изобразил будто застегивает рот на молнию.
– А ты пообещай, что больше не будешь зарывать в себе такой талант.
Она кивнула и улетела.
Молчанов конечно лукавил. Он знал о ее пристрастии к пению из личного дела. В детстве она посещала музыкальную школу в Токио где была лучшей ученицей. Преподаватели прочили ей эстрадное будущее, но девочка все больше тянулась не к развитию вокала, а к многотонным железякам, рычащим огнем. Отец Наки – известный конструктор погиб под завалами после бомбардировки вместе с разработанным им реактором. Матери удалось вывести дочь с потоком беженцев в США. На новом месте им пришлось трудно. Чтобы не умереть с голоду мать скиталась с дочкой по стране, работая то уборщицей, то сиделкой. Нака помогала матери как могла, а когда та заболела девочке пришлось взвалить на себя не только уход за матерью, но и поиск пропитания. После смерти матери до попадания в группу Террос доктора Ричарда Патела следы Наки теряются. Сама она не любила комментировать этот период жизни, ссылаясь на то, что он был тяжелым. Известно, что увлечение фотографией помогло ей зарабатывать небольшие деньги за съемки пейзажей и животных по заказу географического портала в Сети. Позднее она тренировалась в составе первого марсианского экипажа пока не покинула его при странных обстоятельствах. Поговаривали, что Ричард Пател выгнал ее, хотя она утверждала, что ушла сама. Мир так бы и не услышал никогда о скромной японской девушке Наке Миуре, если бы не трагическая случайность. Чарли Хэнлон, отобранный на место второго пилота путем голосования пользователей, за неделю до старта разбился насмерть на своем электрокаре. Нака была одним из десятка дублеров, но, неожиданно для всех выбор пал именно на нее. Так никому неизвестная девочка вдруг очутилась посреди информационного шума, к которому была совершенно не готова.
Молчанов покинул модуль и столкнулся лицом к лицу с командиром Стивенсоном. Тот внимательно осмотрел Молчанова, затем перевел взгляд на шлюзовой модуль.
– Ты провел там почти три часа. Почему?
Стивенсон должно быть проверил перемещения Молчанова по датчику на запястье. Но зачем?
– Тестировал скафандры, – быстро ответил Молчанов.
Стивенсон переменился в лице.
– Ты вскрывал их?
– Да, сэр.
– Кто сказал тебе это сделать?
Молчанов несколько секунд собирался с мыслями.
– Никто. Просто решил убедиться, что все порядке перед стартом.
– Скафандры протестированы на Земле и опломбированы. Это написано в своде правил безопасности полетов. Доступ к скафандру должен иметь только владелец.
– Я не подумал, сэр.
– Ты осознаешь последствия своего поступка? Скафандры – это очень сложное оборудование. Сотни людей работали над их подготовкой, они соблюли все процедуры, а ты их нарушил. Как мы теперь можем гарантировать, что скафандры работоспособны?
– Я все проверил. Они полностью работоспособны.
– Ты не слушал меня.
– Простите, сэр. Я…
Стивенсон сверлил Молчанова взглядом и ему стало не по себе.
– …мне нечего сказать с свое оправдание.
– Если хочешь помочь, то должен непременно сообщить мне. Ты не имеешь права заниматься не свойственной тебе работой без моего одобрения.
– Да, сэр. Я обещаю, такого больше не повториться.
Стивенсон отлетел в сторону, затем обернулся.
– Я обязан сообщить об этом инциденте в ЦУП. Подготовь все то, что ты мне сейчас сказал в письменном виде.
– Да, сэр.
Члены экипажа заняли места в креслах посадочного челнока. В случае неудачного пуска реактора, челнок должен был отделиться от корабля и вернуть экипаж на Землю.
«Прайм—1479, это ЦУП. Все готово к запуску. Запуск подтверждаем»
– Вперед к звездам, – Покровский выставил руку перед собой. – Предупреждаю, старт с Земли покажется вам пешей прогулкой, господа. Летописец, ты приготовил блевательный пакет?
Нака поочередно проверяла крепления каждого члена экипажа. Когда она была рядом с Молчановым, на ее лице мельком отразилась улыбка, предназначенная только ему. Молчанов никак не отреагировал. Нака это заметила, и улыбка так же быстро исчезла с ее лица.
Подготовка к запуску затянулась, в ЦУПе нервничали. Командира Стивенсона, кажется, это совершенно не волновала, он действовал по инструкции и, если что – то шло не так начинал все процедуры заново. Наке он не очень – то доверял. Возможно тому виной была смерть Чарли Хэнлона. Скотт и Чарли были друзьями, вместе служили в ВВС. Возможно то, что его место заняла Нака Миура злило командира.
Реактор постепенно наращивал мощность. Скорость быстро росла, вжимая членов экипажа в кресла.
Запуск прошел штатно, без сучка и задоринки.
Мир ликовал, отовсюду сыпались поздравления. На связь выходили какие – то люди – звезды, политики, большинство их них Молчанов не знал. Каждый болтал о мужестве, далее следовали несколько фраз о важности миссии и их личном вкладе – ничего интересного. Нужно отдать должное командиру Стивенсону. Его сознание будто разделилось надвое, одна часть внимательно отслеживала происходящее на корабле, другая отвечала однотипными фразами вроде: «Спасибо, мы вам очень признательны» или «Мы вас не подведем».
Рекорд скорости установили на третьем часу. Спустя еще десять члены экипажа смогли покинуть кресла. Основной этап разгона был завершен. Корабль покинул околоземную орбиту и вышел на курс к Марсу.
– В течение ближайших двух недель реактор будет работать на полную мощность чтобы двигатель нарастил запланированную скорость. После реактор перейдет в режим экономного расхода исключительно для обеспечения корабля электроэнергией. Всем спасибо за работу, – подытожил командир Стивенсон.
Нака, Молчанов, доктор Пател похлопали в ладоши, Покровский присоединился последним, но хлопал громче всех. Стивенсон кивнул и покинул модуль, не дождавшись окончания аплодисментов.
В ту ночь Молчанов спал крепко. Ему снилось, что он на небольшой лодке спасался от мощной воронки, создаваемой огромным водопадом. Как бы он не старался грести веслами, его затягивало в водную пучину. На утро ему так и не удалось вспомнить, спасся он или нет.
ГЛАВА 3
Телеметрия. Прайм—1479
Атмосферное давление: 99 Кпа
Температура внутри: 24,3 С
Температура снаружи (датчик солнечный): 111 С
Температура снаружи (датчик теневой): —185 С
Курс: 1,1
Пройденное расстояние, км: 2 300 524
Задержка связи (сек): 2,3
Скорость км\с – 13,2
***
Молчанов летел от модуля к модулю, а по пятам за ним следовал экран. За каждым его словом следило почти полтора миллиарда пар глаз. На линзы виртуальных очков транслировались блоки заготовленной информации: история модулей, их предназначение, описание приборов и советы по поведению. Блоки сменял режиссер трансляции, а Молчанову всего лишь требовалось зачитывать текст с естественным выражением лица.
Бальтазар то и дело отвлекал Молчанов дурацкими вопросами, вроде тех: «каково космонавтам ходить в туалет?», или «где на станции можно уединиться чтобы снять „мужское“ напряжение?». Многие вопросы были заготовлены, как и ответы, импровизация приветствовалась.
Бальтазар лучше других чувствовал публику. Здесь ему помогал не только опыт, но и технические ухищрения. Показатели пульса и давления пользователей передавались в общую базу данных. В реальном времени Бальтазар отслеживал реакцию людей и, если они начинали скучать, вбрасывал очередную провокацию.
– Всего лишь пять человек, полтора года вместе. Никуда не сбежать, не уединиться, – рассуждал Бальтазар. – Как не сойти с ума?
Режиссер подсказывал Молчанову правильный ответ:
«Мы летим на Марс для того чтобы работать, а не строить личные отношения»
– У нас нет времени на личные отношения. График работы расписан по минутам, – ответил Молчанов.
Не обходил режиссер стороной и главную звезду:
«Бальтазару: а как же личное общение?»
– А как же личное общение? – спросил Бальтазар.
«Совет – коротко отшутиться. Требуется увеличить темп».
– На то оно и личное, все останется между нами.
– А ты интриган. Ну же приоткрой нам завесу. Кто из экипажа по – настоящему невыносим?
«Допускается упомянуть – Ричард Пател. В отношении остальных негатив не желателен».
– Таких на борту нет.
Они проследовали через старый российский модуль – самый большой на станции. Заваленный мешками и коробками до небольшой узкой полосы посредине, он не представлял никакого интереса.
– Мы и не заметили, как Андрей привел нас в святая святых, друзья, – Бальтазар вскинул руки. – Реакторный модуль. Посмотрите, какая удача. Командир Скотт Стивенсон здесь. А кто второй? Ммм, единственная девушка на борту, красавица Нака Миура.
Нака улыбнулась и сделала кивок на японский манер. Увидев, виртуальную камеру, она засмущалась.
– Дорогой командир Стивенсон, я все же воспользуюсь возможностью и поздравлю вас лично с успешным стартом.
– Благодарю, Бальтазар.
Бальтазар зааплодировал.
«Втянуть в диалог Наку Миуру».
– Простите, что мы вот так вломились и отвлекли вас, коллеги. У вас должно быть полно работы. Вы заставляете всю эту махину работать, невероятно.
– У нас была лучшая подготовка, – сказал Стивенсон.
– Тогда, если позволите, командир мы отвлечем вас еще на пять минут.
– Не возражаю.
– Нака, девочка моя. Мое сердце разрывается, глядя на тебя. Такая хрупкая, а твои глаза, они наполнены одиночеством. Скажи, ты чувствуешь себя защищенной среди всех этих огромных железных штуковин, и таких горячих мужчин?
Нака перевела неуверенный взгляд на Стивенсона. Тот глядел в камеру, выпрямив шею, как во время строевой подготовки. Следом девушка перевела, ищущий спасения, взгляд на Молчанова.
– Да, – начала она неуверенно. – Я чувствую, будто рождена для этого.
«Требуется мощный эмоциональный отклик. Зритель хочет видеть в ней ранимую женщину».
– Как ты думаешь, папа гордился бы тобой?
Нака застыла, ее руки, оголенные до локтей, покрылись гусиной кожей.
– Я надеюсь, – почти шёпотом произнесла она.
– Когда ты смотришь вокруг, на то, что сделано его руками, ты ощущаешь присутствие его души?
На ее лице появились едва заметная улыбка.
– Папа со мной всегда, здесь, – она положила руку на грудь.
– Я понимаю тебя, моя девочка.
Повисла тишина.
«Переводить тему».
Экран с Бальтазаром отлетел от Молчанова и углубился в модуль. Проследовал мимо генератора, питающего корабль, осмотрел реактор, напоминавший локомотив старого поезда. Сделав круг, экран остановился у топливного блока.
– Ох, а это то, что я думаю? Здесь хранятся эти юркие частицы.
Нака приблизилась и остановилась напротив камеры.
– Нейтральный газ, – сказала она. – Топливный блок – главное наше сокровище после воды.
Топливный блок был похож на большое чугунное яйцо на подставке. Поверхность обвязывали стальные трубки и множество датчиков, отслеживающих почти сотню показателей.
– Я слышал они очень привередливые и сохранять их не просто.
– Нейтрали живут всего несколько микросекунд, но этого достаточно для реакции. Чтобы сохранять их долго мы понижаем температуру внутри блока до минус двухсот семидесяти двух градусов.
Бальтазар нахмурил брови.
– Не так давно, кажется, это было в Италии, произошла авария на электростанции. Их холодильник вышел из строя и пришлось на неделю оставить без света целый город, пока не доставили новое топливо. Кто доставит вам топливо если холодильник сломается?
Командир Стивенсон решительно подлетел и остановился перед Накой, закрыв ее собой.
– У того завода не было резервной системы питания, а у нас таких систем две. В случае выхода реактора из строя, блок батарей будет питать корабль в течении двух недель. А если и этого будет мало, то пленочные солнечные батареи раскроются автоматически за шесть минут и двадцать три секунды, – Командир Стивенсон осмотрелся, будто пытался охватить взглядом все полтора миллиарда человек. – Хочу еще раз попросить тех, кто распространяет слухи, что с кораблем что – то не так. Все это не правда. Экипаж Прайма—1479 продолжит системную работу и выполнит задачу.
«Высказать поддержку словам командира».
– Я присоединяюсь к словам командира, – сказал Бальтазар. – Вы сейчас творите историю, друзья.
Молчанов проследовал в свою лабораторию. Он заранее подготовил Блопа – специальную куклу, напичканную электроникой и датчиками, повторяющих человеческий организм – настоящее произведение инженерного искусства. Молчанов хотел показать его в работе, но Блоп почему-то отказался включаться.
– В последнее время я спрашиваю себя, правильно ли мы поступили, что перестали верить ученым? – рассуждал Бальтазар, заполняя паузу пока Молчанов возился с Блопом. – Десять лет назад это было оправданно. Мир стоял на грани катастрофы, все менялось так быстро, новые открытия могли погубить все то, что нам удалось создать за тысячелетия. Мы решили, что пришло время остановиться.
«Карцикулы лактис – марсиане на земле».
– Мы сами повесили эту ширму, за которой перестали слышать голоса разума. Десять лет назад Андрей Молчанов первым доказал, что на Марсе есть жизнь. Десять лет он знал. Теперь ты можешь сказать вслух. Андрей, каково это победить?
Молчанов поднял голову на экран, из которого Бальтазар смотрел на него, как на мессию. Режиссер транслировал придуманную историю, в которой Молчанов, словно Галилео Галилей с папкой, наполненной сенсационным открытием, бегал по кафедрам, спал на пороге космических агентств под проливным ливнем, прохожие его пинали и толкали, окунали в грязь. Десять лет он ждал и, наконец, его триумф состоялся.
– Заголовки в СМИ сильно преувеличивают мою работу, – сказал Молчанов.
– Но как же? – возмутился Бальтазар. – Вот работа, она прямо передо мной на экране.
– Я всего лишь предположил, что на Марсе могут обитать особые грибковые микроорганизмы – карцикулы лактис. Очень редкие на Земле. Они живут в горячих вулканических водах с высоким содержанием углекислого газа. Подобных гипотез тысячи.
«Не вдаваться в детали работы».
– Мне кажется, ты скромничаешь, Андрей.
Внезапно Блоп включился и просигналил громким противным писком.
– Оу. Вот это да, – затараторил Бальтазар. – Роботы в космосе, мы попали в фантастический фильм прошлого века.
– У Блопа нет движущихся деталей, он не может убить нас или захватить управление кораблем, – объяснил Молчанов. – Скорее это манекен с датчиками.
Они говорили еще сорок минут. Молчанов устал. Эфир выматывал сильнее чем он предполагал.
– Есть! – воскликнул Бальтазар. – Два миллиарда в прямом эфире.
«Поблагодарить пользователей».
– Спасибо всем, что проявляет интерес к нашей миссии. Благодаря вам она и состоялась.
Молчанов говорил без энтузиазма, изредка поглядывая на Блопа и уже представлял, как разместит его на внешней площадке. Ранее он с помощью руки – манипулятора благополучно заполнил внешние контейнеры образцами микроорганизмов и растений.
– Ты кажется заскучал, мой друг?
Молчанов вздрогнул.
– Ты слушал, о чем мы говорили с нашим пользователем #МаксомБорном?
– Да.
– И что скажешь в ответ на его вопрос?
Молчанов сделал вид, что вспоминает.
«Бальтазару: повторить».
– #МаксБорн спрашивает, как ты относишься к появившимся в Сети, так называемым расследованиям. В них утверждается, что на Марсе на самом деле не может быть жизни. Якобы фото марсианина – это подделка НАСА для привлечения к себе внимания.
Молчанов набрал побольше воздуха в легкие и выдохнул.
– Я отношусь к любым мнениям с уважением. Да, условия на Марсе не пригодны для жизни человекоподобного организма. Кислорода там почти нет, как и жидкой воды, очень холодно, и еще много – много причин. Но есть снимок, который сделал марсоход Террос—1. Снимок неоднократно проверялся специалистами. Этот факт невозможно игнорировать.
«Бальтазару: Поддержать».
– Ты умыл их одной левой, мой друг. Скажи, что ты ожидаешь от первой встречи с марсианами?
– Я предпочитаю не гадать, – отмахнулся Молчанов.
Лицо Бальтазара, блестящее, как ограненный бриллиант, слегка перекосилось.