Похождения своевольного персонажа. Роман-фантасмагория

Глава 20. Церковный хор

Из автобуса выходили седовласые пожилые дамы и не менее пожилые, но в основном безволосые, джентльмены. Последние с милой старомодностью подавали руки женщинам и горделиво катили за ними их чемоданы.

Для хора были подготовлены три комнаты по количеству участников творческого коллектива. Три ключа, выложенные на стойку в обмен на заполненные анкетки, вызвали замешательство у вновь прибывших. Инге стало неловко перед этими пожилыми людьми, да еще поющими в церковном хоре. Выходило, что по крайей мере одна комната подлежала смешанному заселению.

– Вы извините, – начала было она сбивчивые объяснения. – Это ведь не отель, а хостел. Здесь все очень демократично. По-современному.

– Деточка, не переживайте. Мы все уладим сами, – улыбнулась одна из дам.

– Да. да, – подтвердил старичок с темно-вишневой бабочкой. – Вы, барышня, боюсь, несколько не так поняли. Надеюсь, мы не доставим вам беспокойства во время вашего дежурства.

Он подмигнул Инге и подхватил чемоданы.

Церковный хор поднялся по лестнице и исчез в коридоре. Инга не стала вмешиваться в процесс распределения по комнатам. Никаких жалоб не возникло – и слава Богу. Хотя это и озадачивало. Но Инга слишком устала, чтобы размышлять по этому поводу. Единственное, что ей хотелось, так чтобы у этих милых бабушек и дедушек все было нормально с давлением и сердцебиением, и никому ночью не понадобились бы капли и таблетки, не пришлось бы бежать в дежурную аптеку или, не приведи Господи, вызывать врача.

Инга поудобнее уселась на своем стуле и приготовилась продремать очередную ночь. Остатки мыслей уже начали путаться в ее голове, когда ей показалось, что по лестнице кто-то осторожно спускается. Инга приоткрыла глаза, посмотрела вверх и увидела на ступеньках стройные женские ноги в игривых кроссовках и модно потертых джинсах. Обладательница ножек продолжила спуск, и Инга увидела ее целиком. К ее удивлению, это оказалась одна из хористок. Кроме джинсов и кроссовок на ней был бомбер отчаянного марганцовочного цвета, или, если хотите, цвета фукси, и шляпка, лихо заломленная набрекень.

– Окно, надеюсь, открывается? – деловито спросила хористка.

– Да, разумеется, – Инга приоткрыла окно, встревоженно взглянув на женщину. Может ей плохо? Воздуха не хватает?

Дама решительно сдвинула горшки с припылившимся денежным деревом и никогда не унывающим фикусом Бенджамина, рывком открыла створку и выглянула наружу. Сунув в рот сложенные колечком большой и указательный пальцы, она заливисто свистнула. В ответ раздался свист октавой ниже. Дама оглянулась на Ингу, лукаво усмехнулась и перекинула ногу через подокойник.

– Вы собираетесь на прогулку? Может быть вам открыть дверь? – предупредительно поинтересовалась Инга.

– Ну что вы, деточка? Так гораздо романтичнее. Дверь – это ведь так обыденно.

С этими словами дама перекинула через подокойник вторую ногу и съехала вниз явно в чьи-то уверенные руки. До Инги донеслись удаляющиеся довольное хихиканье и глубокое баритонное мурлыканье.

«Ну и хорошо, что дверь не пришлось открывать», – подумала Инга с облегчением, к которому примешивалось восхищение хористкой.

Она устроилась на своем стуле, который показался ей еще более унылым, и закрыла глаза. Правда, их тут же пришлось открыть. Лестница поскрипывала под чьими-то шагами, на этот раз тяжелыми. В фойе возникли три хориста. Они потоптались рядом со стойкой, учтиво ожидая, когда взгляд Инги приобретет осмысленность и она будет готова с ними говорить. Слово взял джентльмен, в котором Инга узнала хориста с темно-вишневой бабочкой. Сейчас бабочка была темно-изумрудной и на лавандовой рубашке смотрелась сногсшибательно.

– Барышня, извините великодушно, что пришлось вас побеспокоить, – церемонно обратился он к Инге. – Будьте так любезны, подскажите, где здесь (туалет, дежурная аптека, неотложная помощь – пронеслось в голове у Инги) квир клуб?

«Наверное, я ослышалась, – подумала Инга, – или дедушка что-то перепутал».

– Как вы сказали? Какой клуб?

– Квир.

– Это, где собираются… – пустился было в объяснения другой джентльмен. На его шее был небрежно повязан шелковый шарф глубокого синего цета в мелкий белый горошек. Вкупе с замшевой курткой он придавал его владельцу элегантную неотразимость.

– Да, да, я понимаю, – поторопилась его заверить Инга. Она вовсе не хотела показаться этим почтенным хористам ветхозаветной. Сверившись с гуглом, она дала им название и адрес.

– Надеемся, бар там стоящий?

Инга ничего не могла сказать по поводу насыщенности бара. Она дала уклончивый ответ в виде понимающе-ободряющей улыбки и поторопилась вызвать такси.

Стул за стойкой манил ее, словно это был мягкий диван – так хотелось спать.

– Милочка.

Инга вздрогнула и чуть не свалилась со стула. На нее участливо смотрела пожилая дама в оливковой пижаме, населенной неисчислимыми зайчиками. Их уши торчали в разные стороны, от чего казалось, что зверьки вот-вот разбегутся. Кажется, она уже видела эту дама среди выгружающихся из автобуса участников церковного хора.

– Извините, ради Бога, что пришлось вас потревожить, но мы с девочками хотели бы провести на кухне вечеринку. Нет-нет, это не будет шумным мероприятием. Ведь уже ночь. Так, скромная пижамная вечеринка. Не будете возражать?

Инга взглянула на часы: начало второго. Самое время для вечеринок.

– Нет, конечно. Располагайтесь. Будьте как дома.

– Благодарю вас, милочка. Надеюсь, вы к нам присоединитесь, – улыбнулась дама и устремилась к лестнице.

– Девочки, спускайтесь. Не забудьте наш баульчик. Все, что было в холодильнике, все в нем, – последнее прозвучало весьма игриво.

«Девочки» заполнили кухню. На одних были пижамы с модными широченными штанами, на которых красовались засыпающие месяцы или пухленькие котята, на других – бархатные халаты, по обилию отделки больше напоминающие венецианские рокетти. Хористки сноровисто расставляли на столе казенные тарелки и стаканы.

С улица донеслось резкое в ночной тишине урчанье мотоцикла. Оно затихло около хостела, и в дверях возникла фигура парня в униформе с квадратным голубым рюкзаком. Прибыла пицца. Фойе заполнил ни с чем не сравнимый аромат горячих моцареллы и пармезана, свежевыпеченного хлеба, розмарина и кардамона. Инга сглотнула некстати набежавшую слюну.

Коробки с пиццей разложили на столе, все уселись и выжидательно воззрились на хористку в кружевной арафатке, предназначенной для сокрытия бигуди. Та торжественно водрузила на стол и открыла тот самый баульчик. В нем аккуратно, как патроны в пулеметных лентах, стояли банки с пивом. Разнообразием они могли бы поспорить с первоклассными пив-барами.

Хористка в арафатке строго огляделя своих товарок, постучала ножом по стакану и протянула «ляяяя».

– Господи, помилуй. Господи, прости.

Помоги мне, Боже, крест свой донести…

– слаженно пропел хор, после чего хлопнула первая банка. Для вечеринки это был эквивалент выстрела из стартового пистолета.

Инга несла ночную вахту и не могла присоединиться к пиршеству, но перед ней возникла тарелка с благоухающим куском пиццы и привлекательная баночка.

«Мы понимаем, что вы при исполнении. Это очень легкое фруктовое пиво. Бельгийское», – заботливо пояснила хористка в арафатке.

Горячая пицца и пиво сделали свое дело, т. е. оказали расслабляющее воздействие, и Ингу опять начало неудержимо клонить в сон. Однако она еще успела заметить четырех пожилых джентльменов, которые на секунду застыли на нижних ступеньках лестницы, прислушиваясь к происходящему на кухне, потом на цыпочках пересекли холл, подмигнули Инге и один за другим выскользнули за дверь.

Разбудил Ингу вкратчивый стук. Она открыла глаза: часы показвали начало шестого. Никого не было ни в холле, ни на кухне. Посуда стояла на своих местах, стулья аккуратно выстроились около стола, который, кстати, блистал чистотой. Единственное, что напоминало о ночном пиршестве, – скромно стоящий в углу завязанный кокетливым бантиком мусорный мешок.

Стук повторился. Кто-то не решался войти в хостел. Инга открыла дверь, на ступеньках стоял (кто бы мог подумать?) хорист. Его элегантный костюм приобрел изысканную небрежность, из кармана пиджака торчало горлышко плоской стеклянной бутылки.

– Доброе утро, барышня. Извините за столь раннее вторжение, – и мужчина двинулся через холл, пытаясь строго выдержать направление к лестнице. Достигнув ее, он с облегчением оперся на перила.

– Может быть вам кофе сделать? – участливо спросиила Инга и заторопилась на кухню.

Хорист с благодарностью принял стакан с горячим живительным напитком и, воздев палец к небу, вернее, потолку, торжественно произнес:

– Peregrinatio est vita[16].

Взгляд хориста приобрел мечтательность и одухотворенность. Он посмотрел на Ингу, причем было ясно, что видит перед собой он не ее. Отхлебнув поочередно из фляги и стакана, он двинулся вверх по лестнице. Инга, затаив дыхание, смотрела, как он преодолевает ступеньку за ступенькой, балансируя словно канатоходец шестом, флягой и пластиковым стаканчиком. Когда он благополучно добрался до второго этажа и скрылся в коридоре, она облегченно вздохнула.

В восемь – Инга уже собиралась уходить домой – к хостелу подошел автобус, чтобы увезти хор на репетицию и фестиваль. Дамы и мужчины, строгие и немного торжественные, проходили мимо Инги, направляясь к выходу. Она смотрела на них с изумлением: неужели это они гуляли ночью в квир-клубе и пировали в пижамах на кухне?

Из ступора ее вывел замыкающий, тот самый, который заявился три часа назад с бутылкой в кармане.

«Totus mundus agit historionem, – с улыбкой произнес он, проходя мимо Инги. И видя, что перевод столь сложного латинского изречения ей не под силу, смилостивился и добавил, – весь мир играет комедию».

«Это уж точно», – согласилась про себя Инга.

Довольный собой, Николай Евграфович поставил точку.

«Да, весь мир играет комедию. Но найти и сыграть в ней свою роль – это искусство», – добавил он, слегка переиначив Ницше[17].

Глава 21. Пейзаж с руинами

Николай Евграфович чувствовал, что роман выходит на финишную прямую, хотя до финала еще и далековато. А главное – как до него добраться? Даже если очертания эпилога уже весьма ясно просматриваются, путь к нему ведь не должен походить на первоклассное шоссе с еще витающим в воздухе запахом горячего асфальта и ослепительно белой разметкой. Нет, нет, Николай Евграфович вовсе не жаждал увидеть широченные трещины и бездонные выбоины на автотрассе. Но для его повестования больше подходит лесная дорога, забытая богом и редко посещаемая грибниками. Он закрыл глаза и попытался восстановить во всех деталях их семейный поход за грибами.

Тогда он проблуждал час по лесу, нашел две сыроежки и понял, что представления не имеет, в какую сторону идти, чтобы выбраться к машине. Лесная дорога, на которую он набрел случайно, привела его в конечном счете к искомому шоссе, правда, в кимометрах трех от машины. Но это уже мелочи. Сейчас он сидел и вспоминал ту благословенную дорогу: лужу размером с маленькое озерцо, в котором безмятежно отражалось синее небо, неожиданно выглянувшую из-под опавших листьев игривую сыроежку на обочине, лежащее поперек дороги замшелое трухлявое дерево, видимо, поваленное ураганом еще в прошлом веке.

Николай Евграфович вспомнил, как добравшись наконец до машины, где его уже поджидало встревоженное семейство, рассказывал о своих приключениях в лесу и наблюдал, как у детей (тогда еще только вступающих в турбулентый пубертат) округлялись глаза и открывались рты. Еще бы! Ведь их папа собрал целую корзину первоклассных белых и подберезовиков. И совсем недалеко от того места, где они с мамой беспечно заглядывали под листочки и шумно радовались каждому обнаруженному грибочку, из кустов орешника на папу неожиданно вышел матерый кабан, и их папа бесстрашно начал уводить его в глубь леса, бросая за собой драгоценные белые и подберезовики. Зверь послушно шел за ним как ручной. Но вот, когда папа в очередной раз пошарил рукой в корзинке, она оказалась практически пустой – на дне сиротливо лежали только две сыроежки. Ситуация могла стать опасной. Кабан нетерпеливо топтался поодаль в ожидании очередной порции съестного. И их отчаянно смелый папа, произнеся магическое «мы с тобой одной крови, ты и я», объснил зверю, что он отдал ему все грибы и в подтверждение своих слов показал пустую корзину. Кабан оказался очень понятливым и вежливым. Он громко хрюкнул, вроде бы благодарно, повернулся и исчез в зарослях. Папа помахал рукой ему вслед, подхватил корзину и заспешил к шоссе.

Дети, хотя и были потрясены рассказом, но тень недоверия все же осталась, и они обратились к гуглу. Николай Евграфович, не будучи силен в зоологии, с тревогой ждал, что ответит всемирная паутина. К счастью оказалось, что кабаны действительно осенью не брезгуют грибами, и две сыроежки из корзины Николая Евграфовича заняли почетное место наверху всех собранных грибов.

Он вздохнул: что-то его семейство загостилось, пора бы уже и вернуться. Но поток грустных мыслей был перекрыт в источнике: раздался телефонный звонок. Николай Евграфович поспешно схватил мобильник в надежде, что звонит жена или кто-то из детей, но – увы – в ухо загудел отнюдь не бархатный баритон Алексей Константиновича.

– Знаю, что ты очень занят: сессия скоро, да и, наверное, очередное лоскутное великолепие творишь, но удели и мне минут десять своего наидрагоценнейшего времени.

После этого церемонного вступления он перешел к делу.

– Собираюсь проводить эфир. Даже серию задумал. О периодически вспыхивающем интересе к античности. Вот сделал подборку иллюстраций. Может взглянешь? Будет ли интересно, так сказать, широкой аудитории?

Николай Евграфович понимал опасения приятеля, которого современный образовательный уровень время от времени ввергал в один из семи смертных грехов – уныние.

– Уверен, что все будет хорошо, и твой эфир получит миллион лайков, – бодро заявил Николай Евграфович. – Конечно присылай. Посмотрю с удовольствием.

Подборку Алексей Константинович составил со вкусом, знанием дела и, так сказать, целевой аудитории. Если бы много лет назад Николаю Евграфовичу встретился бы такой преподаватель, он бы, наверное, тоже погузился в изучение истории. Сейчас же он сидел перед компьютером и рассматривал фотографии старинных гравюр и картин и современных городских пейзажей, стараясь их видеть глазами среднестатистического, т. е. не очень радивого, студента. Он благодушно и в меру заинтересованно, щелкал «мышью», пока не добрался до картин Робера[18]. Эти золотисто-охристые пейзажи можно было рассматривать бесконечно, Их удивительный мир, где люди живут обычной жизнью среди величественных таинственных руин, завораживал. Они немудряще обживали гигантские развалины: городили неуклюжие загоны для скотины у подножья огромных античных статуй, обустроили портомойню в полуразрушенных термах, сушили бельишко, незатейливо натянув веревки среди руин грандиозных построек. В этих картинах было нечто загадочное: люди копошились у подножий клоссальных коллонад и акведуков, но как бы не замечали их и жили своей простецкой жизнью. Однако они не вызывали ассоциации с суетящимися муравьями, их жизнь, их заботы были такими же значительными, как и деяния древних, запечатленных в циклопических каменных творениях.

Чем больше Николай Евграфович вглядывался в это удивительное соединение двух миров, тем больше он понимал, сколько загадок в жизни каждого человека. Когда он досмотрел подборку до конца, он знал, что уже сделал первые шаги по лесной дороге своего романа.

Инга потянула на себя огромную бронзовую ручку. Резная дубовая дверь нехотя поддалась и открала путь в мир, наполненный ослепительным солнцем и круговертью красок. Инга оставила позади прохладные гулкие залы Национального музея и вышла на площадь. Внизу на монументальных ступенях по-свойски расположились продавщицы цветов, окружив себя банками и ведерками с задористо-оранжевыми, бордовыми, нежно-розовыми хризантемами и астрами. Вокруг конного монумента, как водится, слонялись туристы, щелкая телефонными камерами и тут же отправляя снимки во всемирную паутину – тик ток и бог знает еще куда. Дальше площадь покрывали столики под разноцветными зонтами. Люди наслаждались ускользающим осенним теплом и бездельем. Кто-то задумчиво сидел над чашечкой кофе, кто-то уплетал горячую пиццу, а кто-то внимательно изучал меню и обсуждал выбор с официантом. Над площадью витал дух расслабленности и беззаботности.

Инга выбрала место под зонтиком и заказала кофе и заманчивый яблочный тортик с шариком мороженого. Она только вознамерилась насладиться принесенным десертом, когда услышала рядом:

– Деточка, не будете возражать, если я присяду за ваш столик? Это единственное свободное место в тени. К сожалению, уже не могу позволить себе долго сидеть на солнце, даже и нежарком.

– Да, да, конечно, присаживайтесь, – машинально ответила Инга, не забыв улыбнуться.

На стул опустилась дама в мантилье, подбитой мехом, и эффектной шляпе с высокой тульей и пером густо-лилового цвета. Этот аксессуар притягивал взгляд и пробуждал любопытство и неясную тревогу. Из закоулков памяти он вызывал давно забытые образы. Непредсказуемые, волшебные.

Дама показалась Инге знакомой. Но где она могла ее видеть?

Неспешно размешав сахар и аккуратно без стука положив ложечку на блюдце, дама отпила кофе.

– Как поживает ваш котик? Как вы его назвали?

Вопросы быль столь неожиданными, что Инга растерялась. Откуда она знает про Энлиля?

– Спасибо. Все неплохо. Его зовут Энлиль.

– Наверное, вы удивились, откуда я знаю про кота? Но ведь это вы его впустили в пиццерию погреться и дали ему поесть, не правда ли?

Тут Инга вспомнила посетительницу пиццерии в ослепительных перчатках. Как же она ее сразу не узнала? Но почему она решила, что кот живет у Инги?

– Извините мое любопытство, но где же вы сейчас работаете? – продолжала задавать вопросы дама.

– В хостеле.

«Откуда она знает, что из-за кота меня выгнали из пиццерии? – соображала Инга. – Хотя не сложно догадаться. Наверное, зашла раз-другой, видит – меня нет, ну и сделала вывод».

– И как вам работа?

– Работа как работа, – Инга вспомнла хористов. – Бывает, с очень интересными людьми общаюсь.

– Это замечательно. Люди по большей части не такие, как могут показаться на первый взгляд, не правда ли? – и дама как-то лукаво взглянула на Ингу.

– Это точно, – согласилась та, вспомнив выпорхнувшую в окно пожилую хористку.

– Деточка, а вы не хотели бы сменить, так сказать, амплуа? Найти для себя нечто более творческое?

– Почему вы так подумали? – озадаченно спросила Инга.

Как эта странная дама могла угадать ее мечту, видя ее второй раз в жизни, причем в обстановке, далекой от искусства? Находящийся рядом музей с картинной галерей в данном случае не в счет.

Ингу всегда тяготило однообразие, а работу в хостеле креативной и вдохновенной никак не назовешь, несмотря на то, что действующие персонажи менялись мгновенно и непредсказуемо, как будто отснятые синематографом братьев Люмьер.

Бродя по городу, Инга любовалась старинными особнячками с заросшими миниатюрными садиками, прилипившимися друг к другу доходными домами с местами обветшалой лепниной и массивными входными дверями с матовыми стеклами и узорчатыми чугунными вставками. Она представляла, как идет с группой по старинным улицам с высоченными липами и рассказывает об архитектуре, стильных палисадничках и развлекает слушателей пересказами городских легенд. Она уже и раньше об этом подумывала, и даже вынашивала проект проведения подобных экскурсий и здесь. Но очень-очень глубоко в душе было запрятано еще одно желание – Инга хотела заняться живописью. Во время учебы она на этом поприще не блистала и тихо отошла в сторону, видя гораздо более, как ей казалось, талантливых однокурсников. Сама для себя она решила, что живопись – это не ее, и не стоит тратить на это время, лучше заняться тем, в чем есть больше шансов преуспеть. Начитавшись в интернете советов некого популярного психолога о том, как отделаться от тревожащих мыслей, она представила себе (и постаралась сделать это как можно ярче, в деталях), что закрывает сколоченную из толстых досок дверь в подвал и навешивает амбарный замок. Ключ, как водится, выбрасывается в глубокое озеро. В подвале остается ее желание писать картины. Ему предназначалось уйти в небытие, хотя его и было жалко. Но выяснилось, что делать этого оно упрямо не хотело. Оно выжидало, когда Инга выберется из жизненного хаоса и вспомнит о нем. И вот теперь оно, видимо, решило, что время пришло, и его светящиеся лучики начали потихоньку просачиваться сквозь щели между тяжелыми дверными досками.

– Я, кажется, угадала? – прервала размышления Инги дама. – Это не трудно. Вам, по-моему, нравятся пейзажи? Особенно с архитектурой, с руинами?

– Да, вы правы.

«Наверное, видела меня в музее», – подумала Инга, хотя такой посетительницы она там не приметила.