Государство Двоих, или Где соединяются параллели

4

Получение визы оказалось процессом небыстрым. У Веры ушло на него больше месяца, тем более что требовалась виза как США, так и Мексики.

В консульство она ездила одна. Билет и отель заказывала через интернет, тщательно планируя маршрут. Как Саша и говорил, цены были безумные. А что если и правда Сан-Франциско исключить из маршрута? Пара исправлений на сайте бронирования билетов: да, так значительно дешевле. Но где тогда пересечься с Юрой? Стрелочка курсора в задумчивости замерла на экране. Видимо, придётся созваниваться с ним уже в Мексике, выяснять номер в отеле, подгадывать с датой. Хотя, конечно, всё это не главное. Главное – она не побывает в городе, очаровавшем её. Мышка вновь ожила, возвращая первоначальный маршрут.

Кроме того, у Веры имелась одна черта характера, идущая вразрез с остальными, довольно мягкими, чертами, – неспособность добровольно отказаться от рождавшихся в её голове стремительных решений. Упорство в реализации таких, зачастую авантюрных, идей носило почти патологический характер и было наиболее частым, хотя едва ли не единственным предметом Сашиного недовольства. Вот и сейчас: что мешало прислушаться к доводам рассудка и составить маршрут соразмерно своим доходам и основной цели поездки? Главная причина, вне всяких сомнений, была в том, что идея уже поселилась в Вериной голове и не давала ей покоя. Доводы рассудка вынуждены были отступить.

Вчерашний разговор с Юрой усугубил странное беспокойство и нетерпение: Юра сказал, что не всё идет так, как ему бы хотелось. В частности, в момент приезда Веры его жена, Таня, будет в командировке и поэтому, к сожалению, не сможет вместе с ними поехать в Мексику (изначально предполагалось совместить конференцию с небольшим отдыхом). Таня работала в крупной финансовой корпорации, и неожиданно возникла необходимость ехать куда-то на переговоры. Узнав, что и Саша не приедет, Юра совсем расстроился. К Саше он относился с большим уважением. Но почему-то Юрино расстройство показалось Вере обидным. То, что они, Вера и Юра, встретятся, тоже ведь имело какое-то значение, и почему бы радости от их предстоящей встречи не затмить грусть от того, что Саши и Тани с ними не будет?

Но главное, всё уже было решено, билеты куплены, встречи намечены и предстояло далёкое и приятное путешествие.

5

Перелёт через Атлантику – на редкость утомительное времяпрепровождение для пассажиров эконом-класса. Но не для Веры. Затекшие ноги, неудобное сиденье, боль в спине, плохой кофе и невкусная еда – всё это не имеет никакого значения, если каждое мгновение ты осознаешь, как всё дальше и дальше отступает Старый Свет, тает невидимый океан и как под тобой проносится, словно на школьной карте, пёстрый Американский континент.

Пункт назначения – совсем на краю Западного побережья, и когда следишь на экране за маленьким самолётиком, ползущим над схематической Америкой, кажется: вот сейчас он проскочит мимо и по инерции унесётся в Тихий океан. Но нет: самолетик на экране разворачивается, чтобы принять более удобную для приземления позицию вдоль побережья (теперь уж точно не проскочит), а реальный самолёт приступает к посадке. Пассажиры начинают просыпаться, к гулу двигателей примешивается гул голосов, уши словно набиты ватой, сердце ускоряет темп.

Оторвавшись от слежения за виртуальной картой, Вера прильнула к иллюминатору. Островок тумана на стекле, образовавшийся от дыхания, на миг ухудшил видимость. Вера слегка отстранилась, оставляя на стекле отпечатки лба и кончика носа, и улыбнулась этому забытому детскому ощущению от прилипания к окну. За очередной горной цепью наконец стала видна береговая линия. Белая пелена плотным покрывалом наползала с океана на материк. «Haze», – смакуя понравившееся ещё в ту поездку слово, прошептала Вера.

Как и положено, над Сан-Франциско стояла дымка. А когда самолет погрузился в неё и быстро проскочил казавшийся сверху таким плотным покров, открылся залив с двумя линиями мостов, пересекавших его в разных направлениях. Самолет дважды сделал круг над живописным заливом – второй ниже первого, – как будто желая похвастаться своим пассажирам самобытной красотой города, дать возможность всем его рассмотреть.

Сегодня Вера была, наверное, самым благодарным зрителем. С каждым кругом, описанным лайнером, в её душе вздымалась новая волна чувств. И чем ниже опускался самолёт и чем отчётливее делались картины города и отдельных строений, тем сильней эти чувства отзывались земным пьянящим восторгом. У Веры мелькнула мысль, что сходное ощущение жадного узнавания, на грани с dеjа vu, наверное, испытывают люди, когда возвращаются на Родину после долгого отсутствия.

Может, это и есть ностальгия? Кто сказал, что ностальгия бывает только по тем местам, где ты родился? Наверное, Вера имела дело с неким антиподом ностальгии – по тем местам, где ты мог родиться, но почему-то не родился, по чужой далёкой земле, которая ждала три года и честно дождалась, не изменившись и тем самым не предав твоих воспоминаний, как это зачастую случается с воспоминаниями юных лет, сохраняющими предметы, улицы и дома в гораздо более крупном и привлекательном виде, чем есть на самом деле, обрекая на разочарование всех, кто после долгих странствий возвращается к местам своего детства.

Но вот уже паспортный контроль и вопрос о цели Вериной поездки. Американский офицер кажется ей старым знакомым. «Business», – говорит Вера и скрывает невольную улыбку, возникшую от ощущения непонятного счастья (когда цель поездки деловая, так не улыбаются). И вот она, везя перед собой багаж, выходит в зал ожидания. Юра уже здесь. Он видит её и, нетерпеливо заканчивая несвоевременный телефонный разговор с кем-то из пациентов, уже улыбается и обнимает её. А через пять минут они несутся по системе эстакад и тоннелей прочь с территории аэропорта навстречу городу мечты.

6

Юра с Таней покинули СССР весной 1988 года.

Путь всех эмигрантов пролегал по известному маршруту: «Венская опера – Римские каникулы – Американская трагедия». Вена и Рим служили «перевалочными пунктами» для отбывающих из СССР в недружественные США. Там пересматривались документы, оформлялись новые бумаги. Как правило, люди «застревали» в Европе на неделю-две, и это, по правде говоря, были прекрасные дни, наполненные впечатлениями и ожиданиями.

Человек обычно имеет некое представление о тех местах, где собирается побывать. По очевидным причинам советские граждане знали о Европе мало. Однако про Вену почти каждый слышал, что она славится оперным театром. Поэтому, прибывая в Австрию, считали своим долгом посетить Венскую оперу. В театр шли даже те, кто и вовсе оперу не любил; это было что-то вроде традиции – отдавали дань тому единственному и скудному представлению о городе, которое имели. И действительно, если кому придётся рассказывать, что побывал в Вене, тебя обязательно спросят: «Ну и как там Венская опера?» И что это получится, если ты ответишь, что в опере не был? Вроде как: «Слона-то я и не приметил». Поэтому первая станция в маршруте ошалевшего от впечатлений эмигранта называлась «Венская опера». Стоит ли говорить, что Юра с Таней тоже там побывали? Одним из ярких эпизодов остался в памяти Юры вопрос одного мальчика: «Мама, а мы что, в сказку попали?» Да, это действительно была сказка. При этом не покидала мысль: «Как же нас обманывали…» Для Юры и Тани сказка длилась две недели, после чего их перевезли в Рим.

«Римские каникулы» получили своё название благодаря неминуемому праздному шатанию бывших советских граждан по Риму. Подготовка документов завершена, все бумаги поданы в нужные инстанции, и оставалось только дожидаться их получения, наслаждаясь красотами и климатом гостеприимной Италии. Однако в 1988 году эмиграция достигла такого невероятного размаха, что отведённая на «каникулы» одна неделя обернулась пятью… месяцами. Объяснялось это неспособностью бюрократического колеса, пускай даже и европейского, вращаться в таком немыслимом темпе. Разумеется, в формате «каникул» все пять месяцев проходить не могли, причём по очень банальной причине – материальное пособие не предполагалось платить так долго. Пособие было урезано настолько, что не хватало на еду, не говоря уже о передвижении по стране и посещении музеев. Возник финансовый кризис.

Были те, кто роптал и подавлял в себе естественные и культурные потребности, а были и другие, кто пытался искать работу. Разумеется, работу можно найти только неквалифицированную. Юра относился ко второй категории, и он не боялся и не стеснялся никаких занятий. «Ты должна прокатиться по Италии и всё посмотреть, раз уж мы здесь задержались, а я постараюсь заработать немного денег», – сказал он Тане и устроился чистить конюшни на местный конный завод. Это занятие принесло бесправному переселенцу приличный по советским меркам доход, а его жене дало возможность объездить большую часть Италии. Естественно, что он и слышать ничего не хотел о том, чтобы Таня тоже работала: «Твоя задача – совершенствовать английский, чтобы начать зарабатывать в Америке сразу, как только мы туда доберемся, тогда и я смогу учиться», – отвечал он жене.

«Американская трагедия» – это словосочетание стало понятно только по прибытии. Вожделенная Америка, такая долгожданная, взлелеянная и превознесённая в мечтах, краше которой ничего, казалось, и быть не могло, перед которой Вена и роскошный Рим должны были служить чем-то вроде тренировки восприятия, чтобы не онеметь от восторга, – эта Америка проваливала все ожидания.

Вена была прекрасна, Рим оказался ещё прекраснее. Доверяя тенденции, от Америки ждали, что она поразит, убьёт наповал своей красотой, богатством, роскошью и ещё Бог весть какими чудесами, но вместо всего этого их встретила Филадельфия со скучным видом американского порта, не обременённого никакими смысловыми и культурными нагрузками, кроме собственно портовых функций и соответствующей инфраструктуры крупного города. К тому же это была конечная станция в их путешествии. Движение на запад было завершено, и новых впечатлений не предвиделось. Им выдали документы и обеспечили безнадёжно маленьким социальным пособием и жильём.

Разве таким представлялся итог всех мытарств? Перед ними должен был раскинуться океан с бесконечными возможностями и море свободы, а вместо них оказались лишь неизвестность и предоставленность самим себе. Странники вместо сказочного Эльдорадо попали в страну, где не было всемирно известной оперы, не было готики и барокко, где всем управляло Ratio и другие управляющие были не в фаворе. Это была страна победителей, бизнесменов или, на худой конец, трудоголиков. Она не была создана для поэтов, художников, неудачников и мечтателей.

Так хотелось думать (и думалось) поначалу. И многим потребовалось немало времени, чтобы расстаться с этим представлением.

Во-первых, океан возможностей всё-таки обнаружился, только он не выбрасывал свои дары тут же к ногам растерянного путника. Сперва необходимо было построить судно, освоить правила управления, вооружиться картой и компасом, а затем уже отправляться реализовывать эти самые возможности. Никакой предоставленности самим себе тоже не было, точнее, она была у тех, кто сам её выбрал. Кое-кто сообразил, что на пособие худо-бедно можно прожить, и не торопился приступать к работе. Тех же, кто имел хоть какие-то амбиции, страна добросовестно «вела»: были организованы бесплатные языковые курсы и экзамены, выплачивалось пособие и предоставлялось какое-никакое жилье, что позволяло учиться, не заботясь о необходимости выживать. Во-вторых, готика, барокко и опера оказались не столь уж необходимыми компонентами для каждодневной жизни. Тем более очень скоро многие поняли, что Европа со всеми её атрибутами стала отсюда куда доступнее, чем с берегов их бывшей Родины. А ещё здесь был Нью-Йорк, готовый удовлетворить любые, самые капризные притязания.

Требовалось ещё изменить в себе отношение к деньгам. Деньги вовсе не были в Америке «кумиром» (как учила Советская власть), но и не были «презренной монетой». Они измеряли результат твоих усилий. Разговоры «в пользу бедных» не культивировались – бедным здесь по мере возможности помогали. Лежать на диване, употребляя алкоголь, и декларировать «тщету всего сущего» в Америке, что характерно, тоже оказалось проще и комфортнее, чем в СССР, но только у окружающей публики не было ни времени, ни интереса обращать на декламатора внимание. Трудно было прослыть пророком, лежа на диване или под забором. Многие по привычке полежали-полежали, а потом встали и пошли овладевать новой (или сильно видоизменённой старой) профессией. Да, эта страна была создана для победителей, но не в меньшей степени она была создана и для неудачников. Здесь было ощутимо лучше и тем и другим. И чем быстрее люди это понимали, тем скорее налаживалась их жизнь.

Танина профессия и знание английского позволили ей быстро найти место, и сразу стало немного легче сводить концы с концами. Месяца через три усердных занятий Юра успешно сдал языковой экзамен и тоже хотел начать работать, но жена продолжала настаивать на дальнейшем его обучении – теперь уже медицине. Таня высоко оценивала способности мужа и видела у него впереди большую перспективу.

7

Дорога от аэропорта до городка Лафайет занимает около часа. Трафик в середине дня не напряжённый. Юрин автомобиль несётся быстро и бесшумно. Что тут скажешь: хорошая дорога, хорошая машина. Неожиданно Веру охватило чувство хмельного восторга: от смены часовых поясов, быстрой езды по холмам и сбивчивой торопливости речи, что случается, когда у людей много чего накопилось сказать друг другу.

Юра, как человек с высокой скоростью мышления, при этом увлекающийся и невероятно энергичный, говорит быстро, русскую речь перемежает английскими фразами, перескакивает с одной темы на другую и даже ухитряется менять скорость автомобиля в зависимости от темпа разговора.

Заняв пассажирское сиденье, Вера получила преимущество – она может не только слушать Юру, но и наблюдать за ним. Очень скоро Вера поняла, что она не просто смотрит на него, но именно разглядывает. Поскольку он вынужден следить за дорогой, у Веры появилась возможность делать это без ограничений и совершенно безнаказанно. И ничего, что в её распоряжении только Юрин профиль – этого вполне достаточно, чтобы составить представление о его обладателе.

Выглядит он моложе своих лет, совсем не изменился. Правильная форма головы и осанка, идеально причёсанные волосы (должно быть, очень жёсткие, раз ветер не может растрепать их), «умный» лоб – с морщинами над бровями, как часто бывает у людей, даже во взрослом состоянии способных проявлять любопытство и удивляться окружающему миру. Взгляд, чуть заметно прищуренный за счёт нижнего века, но в то же время открытый за счёт верхнего: редкий, удивительный, с радужкой в виде восходящего солнца. Взгляд пытливый и призывный. Цвет глаз – тёмно-карий, почти чёрный. Крупный нос с чувственными ноздрями, красивая самоуверенная линия рта, скромно оттенённая двухнедельной щетиной (наверное, как и волосы, тоже очень жесткой). И в этот момент ей вдруг ужасно захотелось дотронуться до его волос и понять, действительно ли они такие жёсткие и густые, как кажутся.

Пока Вера впитывала его черты, оживляя воспоминания и сопоставляя их с новой действительностью, Юра рассказывал о своих планах. Но неожиданно сам себя прервал, решив показать Вере Университет Беркли, который они проезжали. На мгновение он повернулся к ней. Вера смутилась, как будто он застал её за каким-то неприличным занятием, и густо, как школьница, покраснела. Юра, к счастью, не мог видеть эту её реакцию, поскольку быстро вернулся к созерцанию дороги. Вера, старательно остывая, послушно рассмотрела Университет и, даже когда они его проехали, на всякий случай продолжала смотреть в окно.

Минут через двадцать они оказались возле Юриного дома. Нет, их семья пока ещё не перебралась в новый дом. Временно отделка была приостановлена, поскольку, как оказалось, старый дом ещё не был продан: Юра решил перед продажей его отремонтировать. Восточный отсек с гостевыми комнатами был временно нежилым, и условия Вериного размещения оказались комфортными только благодаря тому, что Таня была в отъезде. Юра выделил Вере комнату в западном крыле, где жили они с женой. Комната его шестнадцатилетнего сына Майкла находилась на первом этаже.

Было девять часов вечера, когда Вера немного привела себя в порядок после дороги, разобрала вещи, и они оба вышли на кухню. Юра приступил к приготовлению ужина.

– Майкл будет сегодня поздно, – говорил он, быстрыми движениями нарезая овощи. – Он недавно звонил и просил разрешения после дискотеки остаться ночевать у друга в Сан-Франциско, но я ему не разрешил. Он знает прекрасно, что ему запрещено возвращаться домой позднее часа ночи. И то я пошёл на уступки: час ночи – это поздновато. Так что в его интересах появиться дома хотя бы не позже.

– Послушай, а ты не слишком строг с сыном? Может, ему понравилась какая-нибудь девушка? А если у всех его друзей уже есть девушки? Представляешь, они останутся с ними до утра, а Майклу придётся уехать. Что он скажет ей? «Мне папа не разрешил»?

– Вера, о чём ты говоришь? Он прекрасно знает, что когда закончит школу с хорошим баллом и поступит в колледж, то сможет делать всё, что ему вздумается. Я уже не смогу его контролировать. У нас с ним есть договорённость, как он должен учиться, во сколько возвращаться домой, чем заниматься вечерами, а я за это купил ему компьютер, и ещё его ждёт машина и курсы на лицензию в конце года. Он мне многое обещал и должен держать слово.

«Если он и с женой столь принципиален и деспотичен – бедная Таня», – подумала Вера. Всё это время Юра царил на кухне. Именно царил. Он каким-то образом умудрялся занимать собой её всю, хотя площадь её была вовсе не маленькая, а сам Юра – средней комплекции. Достигался этот эффект быстрыми перемещениями из одного конца кухни в другой, вызывающими соответствующее движение воздуха, громкой речью, выдвиганием различных ящиков, открыванием дверец шкафов, выниманием продуктов из холодильника, сервировкой стола. Всё это производилось без пауз и практически одновременно. Вообще, если Юра царил на кухне, остальным лучше было уйти и заняться своими делами, в крайнем случае – сидеть в сторонке и наблюдать за ним, но ни в коем случае не пытаться поучаствовать в процессе или помочь чем-то. Это расценивалось всегда как помеха, при этом выказывалась неприязнь и раздражение в отношении нерадивого «помощника». Он всегда и всё делал сам и один.

Три года назад, когда Вера смотрела, как Юра оперировал в своём госпитале, она удивилась, что он работает без ассистентов. Даже самые сложные операции он делал в одиночку – там, где обычно работают трое. Два года назад в Петербурге, когда на операцию по принятым в России стандартам намывались трое докторов, Юра из вежливости не препятствовал, но затем, во время самой операции, либо мягко отводил руки ассистентов в сторону, либо просил «подержать что-нибудь», таким образом занимая ненужным делом услужливые, но ему мешающие руки коллег.

Юра был разносторонне талантлив, невероятно трудоспособен и энергичен. Его познания удивляли, а энергия и идеи заражали даже самого флегматичного собеседника. В прошлую встречу в Петербурге – они тогда ехали куда-то в центр города – он сказал Вере: «I have flame in my heart and fire in my hands». Он действительно «горел» каждую минуту своей жизни. От Тани Вера успела узнать, что ее муж довольно часто просыпается по ночам со словами: «Всё! Я наконец понял, как надо это сделать», и спешит к компьютеру, чтобы что-то записать или зарисовать, либо начинает сонной Тане излагать очередную концепцию. Тане это испортило немало ночей, и много раз за эти годы она не высыпалась. Он мало проявлял ласки и говорил отрывисто и даже строго, нередко раздражался на ее «непонятливость». «Да, тяжело быть, наверное, женой одарённого мужа», – посочувствовала ей как-то Вера. Таня ничего не ответила, но движением глаз и губ показала, что «да, тяжело». И в тот же миг Вера ей почему-то остро позавидовала – позавидовала счастью быть разбуженной среди ночи, праву возбуждённо обсуждать с ним новые проекты и концепции придуманных им операций, видеть ежедневно работу его мысли, разделять тяготы тяжёлых будней, смотреть, как он засыпает рядом глубокой ночью, не успев пожелать даже спокойной ночи от безмерной, сбивающей с ног усталости, а потом лежать рядом и слушать его дыхание и тихо, безропотно любить этого деспотичного, невыносимого, редко проявляющего ласку и заботу после многих лет семейной жизни, но такого редкого, пылкого и одарённого человека. Однако это мимолётное чувство родилось у Веры тогда – давно, и тогда же оно улетучилось и почти забылось.