- -
- 100%
- +
«Я, конечно, покажу их тебе, – продолжал он, – только ты просмотри их тайком, незаметно, чтобы не застал тебя за этим занятием вон тот товарищ» и Гендос указывал на кого-нибудь из присутствующих, придавая, интимность разговору. После просмотра молодое воображение возбуждалось, а душевная наивность Гендоса подталкивала на взаимность…
Сейчас он дефилирует вокруг костра с биноклем на шее, то и дело вскидывая его, в надежде засечь на берегу моря какую-нибудь очередную земную русалку. Затем уходит в вагончик и через некоторое время появляется с гитарой. Перебирает струны, настраивая гитару и мурлыча напевы, а затем поёт с цыганским надрывом:
Ах, ночка черноглазая,
Ах, звёзды-фонари,
Не бродил ни разу я
С любимой до зари.
Но от безумных ласк моих
И полных грёз речей,
До зари прекрасная
Не сомкнёт очей.
Н.Г. Болгов
…Так как брага была на исходе, а новая (в 36-ти литровой фляге) ещё не созрела, за вином на разъезд вызвался ехать с шофёром Гендос. А в это время за походным столиком колдовал Николай Георгиевич. Он нарезал маленькими квадратиками хлеб и делал «ювелирные» бутербродики с маслом и сыром: для закуси – само то. Рядом на костерке булькала уха, тройная, из разного ассортимента рыб.
Николай Георгиевич Болгов человек среднего роста, коренаст. Одет в энцефалитку, на голове – шляпа с накомарником, закинутым наверх. Обычно, когда палит солнце, в маршруте каждый одевается полегче, а новички, пытаясь ещё и загореть, едут к месту работы по пояс обнажёнными. Болгов на голое тело надевает энцефалитку, казалось бы и так жарко, а он утепляется. Но, как выяснилось, эффект отнюдь обратный. Под курткой тело всегда холодное, хотя слегка и увлажнённое. Своеобразный нательный кондиционер.
До появления в партии Николая Георгиевича в поле мы ездили на грузовиках с открытым кузовом. Уазик, отделанный по его замыслу, превратился в комфортабельное средство передвижения. Задняя дверца задвигалась (штырь в паз) и в переднее окно ветер не дул, создавалась воздушная подушка, хотя свежий воздух был гарантирован. Кузов был отделан фанерой и стальным листом, а сверху покрыт брезентом. Можно было стоять в полный рост, а если расстелить матрасы и спальные мешки, ехать и ночевать можно было с комфортом. И солнце, и дождь теперь были неопасны.
Сын профессора, преподававшего в Горном институте петрографию, Николай тоже учился там, правда, до второго курса. Потом почему-то перевёлся во Всесоюзный заочный политехнический институт в Москву и окончил его заочно за десять долгих лет. Всё время работал в золоторуднной экспедиции, начиная с коллектора. В Гидрогеохимическую партию пришёл уже старшим геологом. Карты, которые он составлял со свойственной ему аккуратностью, выглядели классно и изысканно, они были безупречны и красивы.
Говорят, что собака и её хозяин становятся похожи друг на друга. Но любитель птиц, Николай Георгиевич был схож (в профиль) с Сорокопутом. Птица по оперению и размерам схожа с воробьём. Но это для других. Болгов же все тонкости характера и повадки этой птички хорошо знал, внимательно наблюдал и ухаживал за ней. В квартире у него Сорокопут чувствовал себя вольготно…
А как он ловил рыбу?! Как тянул, сидя на резиновой лодке, сазана?! Нежно, не спеша, водил его из стороны в сторону: восторг был на его лице – улыбка и сияние глаз.
И рыба его чувствовала и тянулась к нему. Он всегда щедро её подкармливал. А как готовил снаряжение?! Какие красивые, с любовью отшлифованные были у него поплавки?.. Все принадлежности были аккуратно уложены в специальном ящике.
Как-то рыбачили на северном берегу реки Или у Чулакских гор. Расположились на определенном расстоянии друг от друга, чтоб не мешать. Закинули удочки, и… рыбка пошла только к нему – Болгову. Шофер Боря не выдержал: «Георгич, говорит, продай мне своё место за бутылку водки, у меня совсем не клюёт. Сижу без толку, а ты вон как мечешь». Долго канючил, и Георгиевич уступил. Поменялись местами. Но результат оказался тот же. Шофёр проспорил бутылку.
…Рыбалка рыбалкой, но поразило меня другое. Это было на Балхаше, в районе Чиганака. Николай Георгиевич, как всегда, вытаскивал окуней одного за другим. Наловил полный брезентовый мешок, предназначенный для шлиховых проб. А когда стали собираться домой, поделил всю свою рыбу на всех поровну. И так было всегда. Такой он был человек.
…Приехал с вином Гендос. Пока «банковали» с вином и закуской, Гендос неожиданно выпалил:
– А у меня есть отличная книга американского профессора Харриса «Сто способов секса». Могу дать для ознакомления. Там не только описание позиций, но есть иллюстрации их.
– Ну, кому что, а Гендосу бабы, – отреагировал кто-то. А Николай Георгиевич продолжил:
– Ты, Гена, случайно на подводке не служил?
– А причём здесь подводная лодка, тем более после неё вообще о женщинах думать не захочется.
– Не скажи. Когда я учился в ВЗПИ, – продолжил далее Георгиевич. – У нас был однокурсник студент, как только приезжал на сессию в Москву, только и думал о том, где подцепить «бабцу». Дело в том, что он служил на подводной лодке, слегка облучился и у него произошёл обратный эффект – ему постоянно нужна была баба, поэтому он частенько пропускал лекции, а потом у всех клянчил конспекты.
В.А.Бернадский
Мы вдвоём в моей палатке лежим на раскладушках, курим махру в самокрутках и беседуем. Края палатки задраны наверх и закреплены верёвками, чтобы не закрывали пространство. Вокруг царит тишина. Все, кто были у костра, разбрелись по палаткам на ночлег. Полярная звезда высоко в небе прямо над нашими изголовьями исторгает свой вечный серебристый свет. И вообще весь небосклон высвечен звёздами, а море и степь, словно зачарованные яркими брызгами звёзд, замерли в удивлении – стоит тишина.
– Когда я вырвался из Гулага,– заговорил Василий Анисимович Бернадский,– прежде всего я поехал в Москву к друзьям. А потом записался на приём к Александру Трифоновичу Твардовскому. Стихи мои ему передали раньше. Его заинтересовало стихотворение «Судили тройкой катапультой».
Я вошёл к нему в кабинет. Что бросилось в глаза? – это его жёлтое лицо. Среднего роста человек доброжелательно поздоровался со мной. Достал из сейфа коньяк, наполнил рюмки.
– Я ознакомился с Вашими стихами и готов принять участие в их публикации,– сказал он.– Но должен Вас предостеречь. Обязан это сделать. Готовы ли Вы после всех Ваших испытаний оказаться вновь там, откуда только что освободились? Подумайте…
– И ты знаешь,– сказал с некоторым сожалением Бернадский,– я не решился. А Солженицын решился, и стал в одночасье знаменитым. Не думалось мне тогда, что жизнь в стране повернётся так круто. А оказаться снова там, откуда еле вышел – не был готов, духом своим. Воздухом ещё не надышался.
…Я предпочёл слушать Бернадского и не задавать вопросов, тем более что тема была серьёзная по своей жизненной драматичности. Я спросил только один раз:– Сколько Вы в общей сложности находились в заточении?
– Тринадцать лет,– ответил он.
Из сумбурных рассказов Василия Анисимовича я узнал следующее.
Началась его каторжная жизнь с ареста, когда он служил в армии… Из Печорского Гулага их небольшая группа устроила побег – цель была: попасть на фронт. Готовились тщательно. Пережаривали пшено с постным маслом – это была основная пища. По пути один из них умер от болезни. Схоронили в безлюдном лесу. При подходе к железно-дорожной станции нарвались на патруль – при обстреле ещё один беглец был убит. Бернадский тогда был ранен. Пуля застряла в паху. Извлекли её в тюремной санчасти.
Однажды его поместили к уголовным уркам. Но он, войдя в камеру, проявил смекалку – начал читать с пафосом стихотворение «Босяки» воровской романтики, – которое накануне сочинил. Произвёл благоприятное впечатление. Позднее Бернадский у себя в редакции газеты «Вечерняя Алма-Ата» с гордостью говорил: – Меня на каторге произвели в «почётного вора в законе» только без права голоса. Но о ворах, если серьёзно, отзывался очень некорректно: – это не люди, а звери, они беспощадно жестоки, не достойны уважения.
Однажды был свидетелем лагерного бунта, когда зеки убивали друг друга, тогда и ему «самому» пришлось «уложить» человека, но как он говорил: «это было ничтожнейшее существо».
Освободился Василий Анисимович в начале 60-х годов из Карлага. В Алма-Ате ему нельзя было проживать, поэтому поселился у знакомых в посёлке Фабричный. Вскоре ему «из тех мест» доставили мешок с его рукописями. Но многие стихи в заточении ему приходилось заучивать, не записывая. В Карлаге в последнее время он выступал на подмостках тюремной сцены. Сохранилась фотография.
В редакции газеты «Вечерняя Алма-Ата» он сотрудничал со дня её образования. Жить было негде, приходилось ночевать на работе, спать на столах. Бернадский единственный заведующий отделом – беспартийный.
– Потом я ещё раз ездил в Москву, повидался с друзьями.– Об одном из них рассказывает:
–Интересный человек, кандидат наук, а билетов в электричке принципиально не берёт.
Жена его говорит, что он на штрафах уже израсходовался больше чем стоят проездные билеты…
…Светает. Из другой палатки выходит Баскарма. Подошёл к затухшему костру. Развёл огонь. Погремел флягой. Подошёл к нашей палатке: – Василий Анисимович, вставайте, пойдёмте к костру, попробуем брагу – влияет или не влияет?
Так начался новый день для всех нас, а не только для «Аниса» Бернадского, – праздный день.
… С Бернадским я впервые увиделся в 1962 году, когда приехал из армии в отпуск, хотя заочно уже знал о нём. Тогда он читал нам с женой свои стихи в кафе «Шолпан». Дело в том, что его старенькая мать жила тогда у брата моей жены, она «водилась» с его дочкой Майей. Позднее жена выслала мне в часть одно из первых его стихотворений, опубликованных в газете. Оно называлось « Мажоры»:
«…Просто видится взору,
Просто верится мне-
Невесомые горы
Пики тянут к луне,
Отражаясь в заливах
Самых ласковых глаз…
Рядом город счастливых,
Ожидающий нас…»
Коллеги:
(разговоры у костра)
Тема: «Кто как приходит домой пьяный?»
Поэт Бернадский:
– Мой хороший приятель Павел Петрович Косенко – писатель,
у него есть повести о Достоевском, о Павле Васильеве, он работает в журнале «Простор» зам. редактора. Меня поражало всегда то, что он очень интеллигентно приходил домой. Соберёт всю свою волю: идёт ровно, не качаясь, доходит до жены и говорит: «Прости, дорогая». После чего падает и совершенно отключается.
Н. Г. Болгов:
– У нас один буровой мастер в золоторудной экспедиции рассказывал: «Я когда прихожу домой сильно пьяный – падаю с порога на колени перед женой и с чувством произношу: – Королева моя! Любимая… – И на коленях иду, иду за ней, тянусь руками и губами к подолу её. И знаешь, проходит».
Баскарма (Виктор Васильевич Дурнев):
– А я однажды, чтоб не ворчала жена, купил с премии два торта, несу в обеих руках по торту. И чтоб нажать на звонок, поставил торты на ступеньки лестницы. Открывается дверь – жена как глянула на меня, я и забыл про торты. А утром на ступеньках их не оказалось.
А Бянкин Георгий Михайлович – нач. химлаборатории, когда мы сидели у его друга-корейца в Манкенте, с театральным пафосом исповедовался:
– Я не только скверный муж, я к тому же и лицедей. Иногда я притворяюсь сердитым, когда вхожу домой пьяный: «Всё надоело! До каких пор всё будет продолжаться?!»– кричу, а сам устремляюсь к кровати.
Назавтра мы у него спрашиваем:
– Ну, как дела, Георгий Михайлович? Как вы на этот раз «рассердились»?..
Отвечает:– Не успел я вчера рассердиться, как дочь всё поняла.
…Георгий Михайлович в тот раз удивил нас, сказал, что у корейца мы ели цыплят, но нам показалось, что всё-таки ели мы собаку – уж очень мясо было жёстким. Да разве можно разобраться в мясе после такого количества выпитой водки?..
В. И. Сташков:
– Да что там перед женой. Однорукого Федю Князева помните – старшего бурового мастера? Когда он в Алма-Атинской экспедиции работал, буровики рассказывают. Запил он «по-чёрному». Его буровая стояла в каком-то посёлке напротив магазина. Вот он тяпнет вина, поспит – и в магазин, снова тяпнет, поспит – и в магазин. Ну а дальше, как в анекдоте. Надо было переезжать на новую точку, а Федя пьяный «в дугу». Буровики видят, он «готовый», загрузили его в вагончик и переехали на новую точку. Станок поставили, забурились. Федя проснулся, встаёт и идёт, как всегда, в магазин напротив. Глядь, а магазина нет. И как говорят буровики, повертел головой из стороны в сторону и… закукарекал. ( Все смеются):
– Ну, ты, Ваха, даёшь?!
– А я что? – За что купил, за то продал.
– А где сейчас Федя Князев?
– Сейчас он работает завхозом в театре Лермонтова, иногда даже на сцену выходит в качестве однорукого статиста. Ему там нравится, артист – не халам-балам.
…У Фёдора Васильевича Князева мне, автору этих строк, довелось работать на заре своей геологической деятельности. В его буровом отряде я работал целое лето – документировал скважины, пробуренные ударно-канатным способом. Тогда уже у него не было левой руки по самое плечо. Говорили, трамваем отрезало. Когда он заполнял наряды, то обычно на край листа ставил гирю, чтобы не сдвигался лист с места, и писал.
Как-то я спросил у него: – А кем Вы были в армии?
– Боцманом,– буркнул он как-то так, что мне больше не захотелось ему задавать вопросов.
Да и с какой стати он бы стал исповедоваться передо мной? Я тогда был юным романтиком. Начитавшись Чернышевского о Рахметове, я усиленно закалял себя: спал в палатке на кровати с металлической сеткой без матраса и даже простыни, хотя по ночам было холодновато. Князев, видимо, считал меня ещё пацаном, не серьёзным малым. Да и в самом деле, съезжаясь на базу экспедиции в конце каждого месяца, мы – молодёжь (а тогда нас молодых в экспедиции было много – начинались съёмочные работы по всему Казахстану, требовалось много специалистов) обычно собирались в привокзальном ресторане, сдвигали столы и начинали хлестать пиво под звуки гитары, ни о чём серьёзном не думая. Причём соревновались: кто больше выпьет. Я выпивал кружек пять-шесть. Побеждал, как правило, Игорь Кочергин, выпивая не меньше десяти кружек. Веселились дня три, а потом снова разъезжались по отрядам.
А с Князевым действительно казус был. На ударном бурении сначала шурф роют, потом туда колонну сажают. Так вот, однажды Федя подошёл к буровой, зачем-то начал заглядывать в шурф, и упал прямо головой вниз. Я его еле за ноги вытащил. Оказывается, равновесие подвело – у него же руки по самое плечо не было, вот и развернуло. Я даже увидел на дне отпечаток его черепа. А когда я уезжал на отгулы, он вдруг попросил меня, чтобы я об этом никому не рассказывал.
Фёдор Васильевич, конечно, тогда выпивал в отряде, но не в такой степени, как о том рассказывал Сташков у костра. Хотя, в связи с этим, упомяну о казусе, который произошёл по моей наивности.
Начальником Тау-Кумской группы партий, куда мы все тогда относились, был Дмитрий Николаевич Гуков. Очень оригинальный человек. Будучи постоянно в тюбетейке и рубашке, с засученными рукавами, он смотрел на всех голубовато-стальным взглядом и производил очень странное впечатление. Во-первых, не поймёшь, какой он был национальности. Тем более что женат был на казашке, у которой было трое дочерей – не его. Поговаривали, что он где-то на золотых приисках отбывал срок (правда, кто тогда из образованных людей не побывал в лагерях?). Во-вторых, на базе у него была отдельная пристройка к бане специально для него, так как он весь был в татуировках и скрывал их от любопытствующих взоров.
Я помню, как первый раз после окончания техникума зашёл к нему в кабинет с направлением в его группу партий. Он меня, «зелёного салагу», встретил как министра: назвал по имени-отчеству, вывел из кабинета – показывает кухню, где мне надлежит питаться, рассказывает, как пройти к общежитию, где мне надлежит жить. Да так помпезно и важно. Наверное, посмеивался про себя.
А потом, когда я уже побывал в поле у Феди Князева на буровой, он зазывает меня и спрашивает:– А как там старший мастер пьёт или нет?– Я опешил:– Ну, это, говорю, не ко мне вопрос. А он: – Ну, значит, пьёт!.. Так из меня «сделал» сексота. Потом Федя обиженно мне говорит:– Ты зачем сказал про меня, что я пью? Я возмутился:– Я вообще считаю ниже своего достоинства говорить про такие дела, это он на пушку Вас взял.
Интриган был Дмитрий Николаевич. Во всех отрядах у него были осведомители.
…Отработал я год и поехал к матушке в Чимкент в отпуск. А в партии нас тогда много было молодых техников. С некоторыми я хорошо сдружился. Помню, из Чимкента я отбил телеграмму ребятам такого содержания: «Рубите лес, приеду через неделю». А Гуков, видимо, всю почту просматривал. Вызывает Сашку Виприцкого (мы его Пиринским звали – сигареты были Пирин – болгарские, он их курил) тоже техника, спрашивает: – Какой лес рубить будете?.. А улица в посёлке называлась Казлесская, на ней и стояла наша партия. Виприцкий расхохотался:– Это, говорит, у нас поговорка такая – «Рубите лес, мы будем сплавлять его англичанам!».
Тема: О людях, которых нет у костра.
Рассказывает Игорь Михайлович Кочергин:
– Когда работали на съёмке полумиллионного масштаба на Джунгарском листе, был у нас шофёр Андрюха Тихонов. В любое время суток готов ехать куда угодно, хоть пьяный, хоть трезвый. И в машине разбирался хорошо. Помнишь ты Андрюху-то, Виктор?
– Как его не помнить. В Талды-Курганской экспедиции работал. Его все знают. Про них с Малишичем ещё анекдот ходит.
– Об этом-то я и хочу рассказать. Дело было так. Малишич по ночам храпел, как лев. Никто с ним в палатке спать не мог. Один Андрюха мог: тому всё равно – храпишь ты или спишь, как младенец, потому как Андрюха бывал часто «под мухой». Однажды поздней ночью проснулся Малишич от собственного храпа. Смотрит, а Андрюха сидит посреди палатки абсолютно голый, чиркает спички и поднимает горящие над головой.
– Что Ви тут делаете, Ёпи Вашу мать? – вытаращил глаза Малишич (он же со всеми на Вы). А Андрюха: – Чё – чё? – Шта – ны ищу.
…Малишич-то в партизанах был вместе с Тито. Такой эпизод рассказывал. Когда, говорит, попали мы к немцам в плен (конечно, без Тито). Большое скопление народу было. Немцы через решетку кидают куски хлеба, и люди бросаются за ними, как собаки. А немцы смеются. Жуткая картина.
– А как Малишич к нам-то попал?
– Да после войны, влюблённый в социализм, приехал в Москву и поступил на геофак. Окончил, женился, потом ещё раз женился на Анне Игнатьевне Шандыба. Она курировала всю нашу съемку в Казахстане. А Малишич был ответственный за Джунгарский лист.
– А где он сейчас?
– В тематической партии работает и всё сильнее разочаровывается уже в коммунизме, а не только в социализме. Мечтает о Югославии.
Рассказывает Баскарма (Виктор Васильевич Дурнев):
– Борис Ефимович наш коллега и друг из КазИМСА работал и жил праведно. Но однажды от всего этого устал и решил отдохнуть.
Будучи начальником партии, он получил на всех зарплату и вместо того, чтобы ехать в поле и раздать её рабочим, плюнул на всё и улетел на юг в Крым с красоткой. Долго был «положительным», скромным, а жизнь идёт и соблазнов много, а зарплата в КазИМСе мизерная. Вот и решил – будь что будет– стать «отрицательным».
– Ну и что дальше было?
– Всё нормально. Прокутил всё, отдохнул и явился снова в контору.
Гена: – Ну, молодец Ефимович, отродясь бы не подумал.
– Теперь он просто старший геолог. А умница, между прочим, особенно «асс» по меди.
Гена: – Ещё бы не «умница», а смелость какую надо иметь.
– Конечно, всё с него сдёрнули, но это уже не романтично. Тянули с его мизерной зарплаты по 25 процентов ежемесячно.
Гена: – Зато человек отдохнул, «оторвался» хоть раз в жизни.
– Слушай, Гена,– прервал его неожиданно Николай Георгиевич Болгов,– утешь геологов, спой песенку про «звёздочки». У тебя хорошо получается. Тем более, сейчас это будет кстати: ночь, костёр, звёзды…
Гена: – Костёр, звёзды, а девочки где? Песня-то о них…
Болгов:– Обязательно девочки? Вон повариха тётя Феня, да собака Пальма – это тебе не девочки? Ты пой, а там, глядишь, и девочки тебя услышат, и придут.
Гендос поёт песню – серенаду:
Ночь так ясна,
Светит луна,
В небе мерцают безмолвные звёзды,
Но на глазах у меня пелена:
Лишь о тебе мои грёзы.
Припев:
«Да» или «нет» -
Дай мне ответ:
Быть иль не быть мне с тобою.
Буду, как вечным огнём, я согрет
Только твоею любовью.
В милых глазах
Блики костра,
Сердце ж моё обливается кровью -
В сердце кипит неуёмная страсть
Та, что зовётся любовью.
Припев:
«Да» или «нет» -
Дай мне ответ:
Быть иль не быть мне с тобою.
Буду, как вечным огнём, я согрет
Только твоею любовью.
… Баскарма продолжает прерванный песней разговор:
– Кстати, о Борисе Ефимовиче Зауре Андашева вспоминает. Она, оказывается, училась с ним в одной группе в институте. Были они на учебной практике в Каратау. Стояли у водоёма, где, водилось много водяных змей. Но дело не в змеях. Купались всё равно, не боясь змей – они в воде не кусаются. Так вот, как-то Борис Ефимович выходит из палатки в плавках – трусах, а на них спереди написано: «Дорогому Боре от любящей Лили». А Боря был тихий такой. Все как увидели надпись – попадали со смеху. Это студентка – медичка ему сделала подарок. Боря смутился и потом уже не появлялся в этих трусах. Вот такой был Борис Ефимович.
–А вот ещё из серии Андашевой,– вспомнил Баскарма:– Вы же знаете Диму Лосева? Так вот какая хохма случилась с ним. У Василия Дмитриевича Малахова был день рождения. Дима Лосев был в числе приглошённых. Погуляли как надо, гости стали расходиться, засобирался и Дима. А ехать ему из второго микрорайона до самого аэропорта. Поздняя ночь, январь, холодрыга. Уговорили его остаться. Выделили место для сна. Улеглись все и заснули. А перед рассветом Зауре (жена Малахова) проснулась, ну и как хозяйка стала осматривать жилище – всё ли в порядке. Глядит, а место, где должен был спать Дима, пустует. Ищет его Зауре и не найдёт. На вешалке висят его пальто и пиджак. Встревожилась. Разбудила сестру Розу. Вдвоём вышли на улицу, обошли дом. Как-никак мороз, а он в рубашке. Ну, думают, если нет в округе, значит, всё-таки живой, кто-нибудь пригрел. Возвратились. Зауре легла, как всегда, рядом с мужем. И тут возьми да закинь на него ногу по-привычке, чувствует,– рядом с Васей под одеялом волейбольный мяч. С чего бы это ему оказаться на кровати? Встала, потихоньку приподнимает одеяло, а там голова Димы Лосева. У самых ног Василия Дмитриевича. Ночью он пошарахался в поисках своего ложа, замерз. И залез к Малахову «валетом» под одеяло.
Кочергин И.М.:– Сливка Андреева очень любит яйца. Однажды сидим в камералке и она вдруг вспомнила о своей «кулинарной» любви, запричитала вслух: «Ох, как я обожаю варёные яйца. Не знаю, сколько бы я их съела». А тут рядом сидел Феликс Соснин, которого прозвали «пасечником», спрашивает у неё:– Какие предпочитаешь: всмятку или вкрутую? – Вкрутую,– отвечает.
– Вкрутую десять яиц ни за что не съешь.
– Съем,– говорит она.
– Не съешь, спорим?– настаивает Феликс Иванович.
– Спорим,– сказала Слива.– Но учти, если я съем – поцелуешь осла, который каждое утро со своим хозяином проходит мимо этих окон.
Соснин, уверенный, что она не осилит такое количество, не раздумывая, подписался.
Через день Сливка у всех на глазах съела десять яиц, правда, последними чуть не подавилась.
Настал черёд Соснина:
– Слива, Томочка (её вообще-то звали Тамарой, а «Слива»– это была её студенческая кличка за привлекательный вид),– заскулил он,– можно я поцелую осла через платочек?
– Нет,– отвечает Слива,– видел, как я давилась яйцами? Вот и целуй ишака в губы без платочка.
На следующий день вся партия вышла посмотреть, как старший гидрогеолог Соснин будет лобызать осла.
– Ну и как же это произошло?– спросил нетерпеливый Гендос.
Кочергин, выдержав паузу, заговорил:– Три дня мы ждали этого момента. Но, ни осёл, ни его хозяин, словно подслушали разговор, больше никогда не проходили мимо наших окон по улице Вишневской.
От автора:
… «Пасечником» не зря прозвали Ф.И.Соснина. Мне довелось с ним работать в 1958 году. Тогда мы в горах Заилийского Алатау маршруты делали верхом на лошадях. Помню, у Соснина был рыжий иноходец, а у меня бурый конёк «Игнатка». Каждый раз мы из маршрута с ним возвращались ночью. Мне это не нравилось, но Феликс был большой любитель заглянуть по пути либо к чабанам в юрту – попить чайку с лепёшкой, либо на пасеку – отведать медку. А те в то время были очень рады геологам, сами зазывали – хотелось им пообщаться, поделиться новостями. Правда, Феликс тогда ещё не был «пасечником». Видно, и другие потом усекли его пристрастие к мёду.