Дверь в стене тоннеля

– Мент и есть мент! Мусор и му…

– Стерва! – бросил он в пипикающую трубку.

«Нашел кого жалеть… Конечно же проверяла номер. Сейчас докладывает боссам».

Он набрал ее номер. Занято. «ЧИД. Что и требовалось доказать. Ну, ничего, у нас еще есть в запасе минимум полчаса». Он оглядел комнату с тем чувством, с каким люди навсегда покидают свои стены. Жить ему здесь уже не дадут. Книги жалко. Хорошие книги подобрались. «Может, успею собрать? В коробку и к соседям? Потом передадут. Поздно, спят».

Звонок. В трубке молчание. Кто-то слушает и молчит. Проверяют? Еще раз? Зачем?

Наконец на том конце провода решились.

– Ал-ло… Это снова я.

По первым же звукам ее поплывшего голоса он понял, что она выпила.

– Ты что, поддала, что ли?

– Пахнет из трубки?

– Водярой так и несет.

– Я водку не пью. «Наполеончика» хлебнула.

– С какой это радости?

– Напугал и еще спрашивает…

«Тянет время. Держит на проводе, чтобы бультерьеры успели… Давай-давай… Все равно не успеют…»

– Напугал, говорю, и еще спрашивает!

– Пугать тебя твои же мальчики станут. Вот они напугают. Будь спок. А я – предупредил.

– Ну и что мне теперь делать?

Ему показалось, что она всхлипнула. Во всяком случае, растерянность она сымитировала мастерски.

– Ты напрасно дурачишься! – рассердился он. – Я-то лучше тебя знаю, на что твои боссы способны. Ты с ними от силы год-два общаешься, а у меня от них десятый год глаза на лоб лезут…

– Я не дурачусь! Я серьезно спрашиваю…

– Это были твои деньги? В пакете?

– Да.

– Что же они тебе не помогли?

– Они сказали, что через четверть часа все деньги ко мне вернутся… Но ты их здорово обставил.

– И что же, плакали теперь денежки?

– Нет, мне сказали, что все возместят.

– И ты поверила? И ты веришь?

– Пока еще да.

– Ты думаешь, что, находясь под колпаком, ты все еще стоишь для них тридцать тысяч баксов?

– Меня он ценит дороже.

– Кто это «он»?

– Не твое дело.

– Извини. Спросил не подумав. Последний вопрос: ты ему уже сообщила телефон, откуда я звоню?

– Да.

– Странно… Тогда зачем ты мне в этом призналась?

– Сама не знаю.

– А разговор этот тянешь, чтобы он успел?

– Н-нет… Он сказал, что разберется с тобой завтра. У тебя есть еще время…

– Раз ты так говоришь, значит, его уже нет.

– Но я же все время говорила тебе правду.

– Вероятно. Но это не может продолжаться без конца…

Она не ответила. В трубке отчетливо послышалось звяканье стекла и бульканье жидкости.

– Ты пьешь?

– Да. Мне страшно. Ты так и не сказал мне, что делать.

– Все равно ты этого не сделаешь. Здесь нужна отчаянная решимость… Неженская решительность.

– Ты думаешь, у меня ее нет?

– Когда на человека несется машина, он резко отскакивает. А ты еще не видишь эту машину. Ты не успеешь…

– На тебя, между прочим, тоже несется… Грузовичок.

– Возможно, что и я не успею… Мы оба не успеем…

– Слушай, а приезжай ко мне! У меня есть что выпить. Ты же знаешь мой адрес.

– Знаю, но не приеду.

– Боишься, подставлю? Боишься… Но все равно ты мне нравишься. Голос нравится. И вообще – ты парень с головой. Они таких ценят.

– Вербуешь?

– Нет. Прощаюсь. Ведь сейчас ты положишь трубку.

– Да. Но послушай меня внимательно. Сию минуту ты соберешь небольшой чемоданчик, который сможешь унести, уложишь туда все самое ценное и душевно дорогое. Выйдешь из дома и уедешь туда, где никто из твоих боссов не додумается тебя искать. Смени фамилию, выйди замуж. Хотя бы фиктивно. Исчезни из Москвы на год, два, три. Забудь про Москву. Начни жить заново. Как будто тебя уже убили, а потом вернули жизнь. И ты – другая. И все вокруг другое. Не трясись над тряпками и квартирой. Будешь жить!

– Хм… Ты все это уже сделал?

– Что все?

– Ну, собрал чемоданчик с душевно дорогим, фиктивно женился…

– Зря зубоскалишь. Ты еще можешь спастись.

– Не хочу. Жить не хочу.

– Нюхнула порошку?

– Нет. Просто надоело все. Пусть будет, как будет. Уберут, так уберут. Мне хлопот меньше.

– Ну, тогда прощай! Мне с тобой не по пути. У меня еще кое-какие дела в этом мире остались.

– Подожди. Не вешай трубку!

– В чем дело?

– Все равно меня первой уберут. Страшно не умирать. Страшно ждать… Вот трубка с твоим голосом лежит на моей подушке. И как будто кто-то рядом. Не вешай… Положи свою трубку на свою подушку. И можешь молчать. Можешь уходить. А я буду думать, что ты все слышишь. И услышишь, как за мной придут, как меня… Пусть. Но только положи трубку на подушку!

– Хорошо. Положил. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи… Милый.

Он и в самом деле положил трубку на подушку. Посмотрел на часы. Запас безопасного времени истек. Пора уходить. Хватит миндальничать. Это плохо кончится. Она конечно же держит его на привязи, на телефонном шнуре. Дешевая игра. Стыдно. Талант. Ей бы в театр на Таганке.

– Алло! Ты меня еще не бросил?

– Нет.

– А как тебя зовут?

– Питон.

– Странное имя. Петя, что ли?

– Ну, считай, что Петя.

– Петя-Петушок… Ну все, больше не буду тебя отвлекать. Спи. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Он снова положил трубку рядом с ухом. Странное дело, ее голос вязал его по рукам и ногам. Давно надо было бежать отсюда, но не было сил шевельнуться. «Как последняя балда лежишь, Еремеев. Придут и пришьют прямо в постели. Тепленького возьмут. Вставай! А вот все равно лежу. Неврастения, Еремеев. Нельзя было с больными нервами в такую игру ввязываться. Бери “капусту” и уходи. В первом раунде ты победил. А второго не будет. Не должно быть. А Наполеон, кажется, так говорил: главное – ввязаться в драку, а там разберемся… Они разберутся. Хватит философствовать! Встаю… Ну? Ни фига… А может, это гипноз? Ясное дело – гипноз… Они же, сволочи, все себе на вооружение берут. Все, что создано умом во вред и даже во благо человеку. Абсолютно все. И яд, и лекарство. Старик Парацельс и представить себе не мог – наступят времена, когда сотрется грань между ядом и противоядием, злом и добром… И все-таки надо вставать. Я же ясно мыслю, четко все понимаю. Надо уходить, пока не пришли ее бультерьеры. Все. Сейчас для начала сяду. Садись! Нет такой команды… Это только собакам – “сидеть”! – кричат. Я не собака. А где Дельф? Вон он, лобастенький, в дверях лежит. Неужто вдвоем не отобьемся?

Капитан Еремеев, подъем!

Ага, встал-таки! Значит, не гипноз. А может, и гипноз, да только есть еще силушка душевная… И все же кое-какие меры безопасности не помешают».

Он достал из ящика стола афганской сувенир – «листик». Пластиковая противопехотная мина умещалась на ладони. Сбоку было выштамповано крылышко, чтобы сброшенные с вертолета «листики» разлетались, крутясь, как кленовые семена-носики. Эта мина была, пожалуй, самым гуманным оружием в Афгане. Она не убивала, а только калечила, выводила бойца из строя. Сорок граммов жидкого ВВ при неосторожном нажатии на пластиковую оболочку дробили стопу или вылущивали руку по локоть.

Он отнес «листик» в прихожую и положил под дверной коврик. Войдут, наступят – взрыв! – замешательство. Он откроет стрельбу первым, прямо в нерассеявшуюся пыль. Потом спустит Дельфа в погоню за убегающими.

Таков был план обороны. Шанс отбиться, конечно, есть, если те не сработают тоньше, быстрее, раньше. Впрочем, какой им резон убирать столь спешно следователя ФСК, который и без того купился за тридцать тысяч зеленых? Взять его под контроль, использовать дальше – вот это им в толк. Сегодня не придут. Будут выходить на контакт… А вот ее уберут. Она им больше не нужна. Она им теперь опасна. Он ее крепко подставил.

Дура-девка…

– Эй, – позвал он ее в трубку. – Ты еще не спишь?

В ответ едва уловил ее тихое мерное дыхание. Спит. А может, все обойдется? Ночью всегда такое напридумается, что утром только диву даешься… Но пистолет с предохранителя лучше снять…

Уже светает. Через два часа откроется метро и пойдут электрички. Значит, через сто минут можно будет выходить. Значит, еще целых сто минут можно подремать, слегка расслабившись. Вон и сердце ныть перестало. Оно уже без стрессов жить не может. Как глубоководная рыбина без давления – вытяни на поверхность – разорвется изнутри…

Разожми зубы, гад! Ты же знаешь, чем это кончится. Немедленно расслабься. Вот так. Все путем. Все отлично, Григорий, нормально, Константин… Вон сколько «капусты». На все хватит – и дом восстановить, и мастерскую поднять, и в Грецию съездить, если захочется… А хочется! Хорошо в Греции, если фильму «Греческая смоковница» верить. Красивый фильм. Душу греет. Море теплое, прозрачное, нежно-голубое. Яхточка, парус и загорелая смелая озорная девушка радостно спихивает тебя в ласковую воду, в которой так приятно обниматься… Неужели такое только в кино бывает?

Два любимых фильма у Еремеева: «Греческая смоковница» да «Белое солнце пустыни». Красноармейца Сухова да на эту бы яхту. То-то бы прибалдел парень… Стоп! Не спать… Отдыхать как в карауле, расстегнув верхнюю пуговицу ворота, согласно Уставу гарнизонной, караульной и внутренней службы. Вытянись, расслабься… Отдохнуть надо. Полная релаксация всех мышц. Силы еще сегодня пригодятся, да и свежая голова тоже.

Нечеловеческий истошный вопль взорвал телефонную мембрану.

– Карина, что случилось?! Алло! Что там, Карина! Карина…

Он напрасно тряс трубку и кричал в микрофон. Трубка молчала. Она походила на маленькую черную мумию, скорчившуюся от ужаса. Еремеев выхватил из-под подушки пистолет, сунул в карман, метнулся к двери и только чудом не наступил на заминированный коврик. Чертыхнулся, вытащил из-под него «листик» и с миной в кулаке бросился из дому. Вперед!

– Зачем?

Надо.

«Дурак! Ничего уже не поправишь. Никого не спасешь. Только сам на пулю нарвешься. Не глупи, Еремеев, это не профессионально. Вообще все, что ты сегодня натворил, это вопиющее разгильдяйство. Рассиропился как последний додик… И все-таки ты к ней бежишь. Питон! На рожон лезешь. Пожалеешь, ой, пожалеешь…»

У подъезда – белый «мерседес». Так… Один мордоворот за рулем, другой – на заднем сиденье. Оба курят. Кого-то ждут. Не по ее ли это душу?

– «Сбавь шаг! Медленнее. Еще. Вот так, достаточно. Запоздалый гуляка спешит к жене… Ага, с миной в кулаке. Спрячь в карман! Только не надо на них так пялиться. Тот, что за рулем, явно из ее бультерьеров. Это же он чуть не сшиб меня на лестнице.

Спокойнее, я им пока по фигу…»

Лифт томительно долго полз на двадцатый этаж. Что они с ней сделали? И сколько их там? Надо стрелять в дверной глазок на любой мужской голос. Чушь. Только при явной угрозе. А может, блокировать дверь и вызвать ПМГ? Поздно. Палец уже нажал на голубую кнопку звонка. Кто-то зажег в прихожей свет. В дверном глазке загорелся желтый зрачок. Еремеев достал пистолет, сдвинул собачку предохранителя…

– Кто? – спросил из-за двери испуганный женский голос.

«Она? Похоже и очень…»

– Это я. Питон.

Он скорее почувствовал, чем смог заметить, как его внимательно рассмотрели сквозь стеклянный глазок. Щелкнул замок, стальная дверь, оклеенная черным пенопленом, приоткрылась.

«Слава богу, жива!»

Карина – как он и ожидал, в жизни она выглядела несколько старше, чем на фотографии, – испуганно, мрачно и удивленно уставилась на него.

– Это я – Питон, – повторил он. – Что случилось? Что за крик?

– Проходи, – бесстрастно бросила она и не очень твердо шагнула в сторону, придерживая на груди распах черного шелкового кимоно с вьетнамским ли, китайским ли драконом. Звериным чутьем он определил, что в квартире никого больше нет. Но, не вынимая руки из кармана и не снимая палец со спускового крючка, быстро заглянул в единственную комнату, прошел на кухню, осмотрел ванную, туалет и снова вернулся в комнату, срединную часть которой занимала двуспальная деревянная кровать под овальным, вделанным в спинку зеркалом. Стена против окна была зазеркалена от пола до потолка, расширяя невеликое жизненное пространство вдвое и умножая вдвое же все вещи – японский велотренажер с мини-компьютером, туалетный столик, широкоэкранный телевизор с видеоплейером… Дверь на лоджию была распахнута, и он немедленно двинулся туда, перешагнув опрокинутое плетеное кресло. Вид с двадцатого этажа на ночную майскую Москву захватывал дух. Но Еремеев сразу же глянул вниз – белый «мерс» все еще стоял у подъезда, с такой высоты он смотрелся не больше спичечного коробка.

– Вот это не мое, – произнесла за спиной Карина, и он оглянулся.

– Что не твое?

– Вот это. – Она показала на маленький титановый карабинчик, защелкнутый за стальной прут балконного ограждения, миллиметровой толщины леска убегала от карабинчика через перила вниз, надо было полагать, до самой земли…

– По нему он спустился, как паук по паутине…

– Кто?

Она поправила спутанные волосы. Тушь под левым глазом слегка поплыла, но это придавало ей лишь некоторый домашний шарм.

– Если я скажу кто, ты решишь, что у меня глюки…

Она вошла в комнату, подняла с пола бутылку белого вермута, стоявшую у изголовья кровати.

– Вот видишь! Она почти целая. Я отпила не больше фужера. От этого не могут быть глюки.

– Не могут, – согласился он и присел на край кровати. «Ничего себе станок», – невольно оценил Еремеев шедевр мебельного искусства, претендовавший на главную роль в обстановке квартиры. Письменного стола здесь не было, да и не могло быть, его заменял журнальный столик с телевизором и видаком.

– Может, выпьешь? – спросила хозяйка, наполняя свой недопитый фужер. Ее нечаянно или намеренно выскользнувшее из-под полы кимоно белое, великолепной лепки колено бросалось Еремееву в глаза, белизна женского тела слепила, словно следовательская лампа на допросе.

– Нет. На работе не пью.

– А ты на работе? – в ее голосе он уловил легкую насмешку.

– Как видишь.

– Тогда принеси из прихожей картонку. Не бойся – она пустая.

Еремеев принес коробку, которая вначале показалась ему упаковкой из-под дамских сапожек только намного шире; на прорезанной крышке пестрела картинка: паук-птицеед хватал своими хелицерами тропическую птичку. Этикетка сообщала, что игрушка сделана на Тайване. Из коробки вылетела бумажка. Карина подобрала ее с пола, прочитала и изменилась в лице.

– Это мой почерк, – прошептала она. – Но я этого не писала!

Еремеев пробежал две короткие строчки: «Мама, я тебя люблю. Очень устала. Прости, если можешь… Я не хочу жить».

– Это неправда! Я хочу жить! – закричала она, отшвыривая записку, словно отмахиваясь от невидимой угрозы. Еще секунда, – и она сорвалась бы в истерику, если бы Еремеев не выплеснул ей в лицо остатки вермута.

– Успокойся!

Она изумленно распахнула на него глазищи, слизывая остро-красным язычком горько-сладкие капли.

– Расскажи, что произошло. Ну? Все по порядку. Слушаю тебя!

Коварное кимоно обнажило почти все бедро, но она совсем не заметила этого, уставясь в распахнутую дверь прихожей.

– Принести воды?

– Нет.

– Положи трубку на место.

Телефонная трубка все еще лежала на подушке. Карина механически переложила ее на аппарат, и это простое действие окончательно вернуло ее в чувство.

– Он принес эту коробку вечером…

– Кто «он»?

– Неважно… Он принес и попросил оставить до утра. У его дочери день рождения, и он сказал, что хочет сделать ей сюрприз. В общем, чтобы она раньше времени не увидела игрушку, оставил ее у меня. В прихожей…

Она замолчала, свесив голову.

– Дальше.

– Он был какой-то не такой… Странный. Очень торопился. Сказал, что забежит утром… У меня весь день скребли на душе кошки. Как-то не по себе было. Потом ты позвонил и напугал еще больше. Потом мы с тобой говорили… Говорили, говорили… Я выпила таблетку супрастина и уснула. Вдруг проснулась, как будто кольнуло что и кольнуло – вот сюда.

Она показала на бедро и тут же прикрыла его полой кимоно. Глаза ее снова расширились от ожившего в памяти ужаса.

– Он сидел на одеяле. Он был живой и тяжелый… Я закричала и стряхнула его с одеяла. И он побежал.

– Кто – «он»?

– Паук! Паук-птицеед. Из коробки… Он был живой. Почти как живой. Он быстро-быстро выбежал на лоджию. Я видела, как он вскарабкался на спинку кресла. А потом такой легкий стрекот раздался, и он вжик – сиганул вниз. По той леске, которую ты видел.

– Это твоя леска?

– Нет. У меня ничего подобного не было. Он сам. Он знал, куда бежал… Это не глюки, ты не думай. У меня крыша в порядке. Но он сидел на одеяле. Я видела. У меня ночник горел. Он испугался. Когда я его стряхнула, он шмякнулся на пол. Он тяжелый был… Ты не веришь? Вот от него же и осталось. Вот, смотри.

Она подняла с пола прозрачный шприц-тюбик.

– Он ткнул им меня в бедро, но в кармане кимоно лежала заколка для волос. Она кожаная, я в Венеции купила. Вот она – видишь? Он ее не проколол.

Еремеев повертел в пальцах кусочек тисненой кожи, каким модницы перехватывают волосы в пучке. Он знал по Афгану, как подобные пустяки не раз спасали жизнь счастливчикам. У него самого валялся в ящике стола портсигар с застрявшей пулей.

– Я же говорил тебе, они постараются тебя убрать. Имитация суицида, чего проще…

– Чего-чего?

– Суицида. Ну, самоубийства на почве стресса, пережитого в Шереметьеве. Все очень логично: не смогла пережить позора, изнасилования…

– Да ничего же не было!

– А ты откуда знаешь?

– Мне врачи в Склифе сказали.

– А записка?

– Это не я писала. Почерк мой. Но я не писала.

Еремеев посмотрел записку на свет.

– Смоделировали на компьютере. Потом аккуратно обвели. Дешевая работа… Листок не из твоего блокнота?

– Кажется… Он попросил как-то, торопясь, листок бумаги. Записывал что-то на бегу… Мой, точно. Это он подделал…

– Такой рослый с усами подковой вниз, как у Мулявина?

– Да. Ты его знаешь?

– Он внизу. Сидит в «мерсе» с напарником.

– «Мерс» белый?

– Белый.

– Тогда он… Он поднимется. У него ключи есть.

За зеркальной стеной глухо стукнул противовес лифта. Еремеев машинально посмотрел на часы: половина четвертого.

– Это он! – вскрикнула Карина, прислушиваясь к шуму поднимающейся кабины. Внутренние стены небоскреба были слишком тонкими для громких звуков. – Пожалуйста, запри дверь!

Она сама метнулась в прихожую, но Еремеев успел схватить ее за руку.

– Ложись! Немедленно падай на пол. Ты уже мертва. Понимаешь? У нас считаные секунды. Делай, как я говорю! Ну!

Карина покорно опустилась на палас, раскинула руки, при этом коварное кимоно приоткрылось в самых соблазнительных местах, так что Еремеев, сам того не желая, стянул одеяло и принабросил его на «умершую». Он опрокинул фужер в изголовье, швырнул на пол подушку и сбросил телефонную трубку. На глаза ему счастливо попался «кодак» – автомат, лежавший на журнальном столике, он схватил его и ринулся в прихожую – «носом к шторму», как говаривал командир подводной лодки, распахнул дверь и вышел в холл. Навстречу ему двигался усатый амбал, хозяин белого «мерса». Тот слегка оторопел при виде распахнутой двери и странного типа, выходящего из квартиры подруги. Не дав опомниться, Еремеев сунул ему под нос красную книжицу:

– Московский уголовный розыск. Прошу быть понятым и подписать протокол осмотра места происшествия.

– Чего случилось-то? – настороженно спросил верзила.

– Обычный суицид. Самоубийство на нервной почве, – как можно равнодушнее пояснил Еремеев. – Проходите. Мне еще второй понятой нужен.

И он уверенно нажал кнопку соседского звонка. Парень нехотя вошел в квартиру и замер в прихожей, опасливо разглядывая «труп» на полу. Вспышка еремеевского «кодака» заставила его вздрогнуть. Следователь несколько раз заснял место происшествия, причем в последний раз в кадр попал и ночной визитер, отраженный в зеркальной стене.

– Вы ее знакомый? – спросил Еремеев.

– В первый раз вижу. Я вообще-то не на этот этаж ехал. Мне выше.

На лице Карины не дрогнул ни один мускул. «Молодец, хорошо играет, – мысленно похвалил Еремеев. – Ей бы на Таганке…»

– Протокол подпишете?

– Нет. По судам потом затаскаете. Некогда мне. Вон соседи пусть пишут.

Из-за плеча парня выглядывала старушка в ночном халате, выбежавшая на звонок.

– Что случилось-то?! Ой, господи!.. Такая молодая. Сердце? Сейчас молодые мрут, как мухи. Все мрут – и старики, и молодежь. Ну и времечко окаянное!

Владелец «мерседеса» направился к лифту, а соседку Еремеев вежливо, но твердо выпроводил из квартиры и захлопнул дверь.

– Воскресай! – разрешил он Карине. Та медленно, точно и в самом деле отходила от смертного сна, поднялась, подошла к зеркалу.

– Боже, на кого я похожа?!

– У нас очень мало времени! Сейчас твой кавалер очухается, и придет сюда вместе с подельником. Собирайся!

– Куда?

– Куда угодно. Но сейчас нужно немедленно уйти отсюда. Слышишь?

– Да, – робко повиновалась она его жесткой напряженной воле.

– Возьми с собой документы, деньги, ценности. Кое-что из одежды. Но самый минимум.

Последнее распоряжение было явно неточным: то, что женщине покажется минимумом, мужчина унесет в двух чемоданах. Гардероб в прихожей по своим габаритам, как и по своей значимости в этой квартире, делил пальму первенства с широченной кроватью. Карина швыряла в объемистую адидасовскую сумку платье за платьем, батники, кофточки, юбки, туфли…

– Уймись! – остановил ее Еремеев. – Одевайся сама.

– Во что?

О, это был чисто женский вопрос, столь хорошо ему знакомый. Тут можно было безнадежно завязнуть во всяких «это мне не идет» и «это сейчас не носят». Голосом, не терпящим никаких возражений, Еремеев рубанул сплеча:

– Джинсы. Кроссовки. Свитер. Куртка. По-походному! Три минуты и никакого марафета!

Он еще раз глянул вниз с лоджии. Белый «мерс» все еще стоял у подъезда. Ждут «труповозку»? Или снова поднимутся оба? А зачем? Похоже, усатый поверил в удачный исход своей акции. А если не поверил? А если спросил себя или напарник спросил его – как так быстро оперативники успели узнать про самоубийство да еще прибыть на место, спустя каких-то полчаса? Да так, что их никто не заметил? Что, как придут разбираться?

– Быстрее, быстрее! – торопил он Карину.

Та все же успела приникнуть к зеркалу, стирая тушь под глазом. Последними в бездонную сумку полетели косметичка и кимоно. Еремеев успел добавить туда и фотоаппарат. Все!

Он сам застегнул молнию и забросил лямку на плечо. Тяжелая, черт… Карина захлопнула дверь и заперла все три замка.

Они вошли в кабину лифта, исписанную фломастерами, как стены поверженного рейхстага. Еремеев нажал подплавленную сигаретой кнопку третьего этажа. Но между седьмым и шестым надавил красную клавишу «Стоп». Встали.

– Подождем пока не уедут. Нам деваться больше некуда. Выход из подъезда только один.

Карина присела на сумку, устало уронила голову на колени, обтянутые голубыми джинсами.

– А как ты узнаешь, уехали они или нет?

– Выждем время – выгляну… Уедут, куда они денутся… А если на твой этаж начнут подниматься – услышим. Вторая шахта рядышком.

– А если не они начнут подниматься?

– Кто еще в пять утра попрется на твою верхотуру?

– Мало ли… Кто-то ночным авиарейсом прилетел, из аэропорта приехал…

– Кто-то уже приехал. Из аэропорта… Будем ждать. У нас времени вагон и маленькая тележка.

– А если они догадаются, что мы тут сидим?

– Ну и зануда же ты!

– Я – Дева. А Девы они все продумывают до мелочей…

– А я – Стрелец. Стрельцы они очень нахальные, и у них всегда на удачу расчет…

– Сколько времени прошло? Я часы забыла…

– Десять минут.

– А как будто полчаса…

– Ждите. Ждите долго.

– Спать хочется…

– Ну и вздремни.

– Вздремнешь тут… Сами себя в клетку засадили.

– Из каждой клетки есть выход. Мой батя так говорил: если в конце тоннеля нет света, то ищи дверь в стене.

– Ну, вот и ищи.

– И найду. На спор найду. На что спорим?

– На «сникерс».

– Дешевишь…

– Поставила бы на баксы, да только ты у меня все отначил.

– Обидел девочку?

– Обидел.

– Не играй в азартные игры. Ты еще дешево отделалась.

– Да если б не ты, вообще ничего бы не было.

– И тебя бы уже не было. Полтора часа как не было бы…

– Ладно. Это я так… Ищи свою дверь.

– Нашу дверь… Ну, смотри – вот она. – Еремеев нажал на желтую клавишу с надписью «Вызов».

– Чо, застряли, што ль? – вопросил голос диспетчерши из недокореженного динамика.

– Марья Петровна? – спросил Еремеев наугад.

– Вера Кирилловна, – поправил голос позавчерашней лимитчицы.

– Кирилловна, это оперативник, который просил тогда лифты остановить. Помнишь?

– Помню, помню.

– Теперь еще одно боевое задание. Позвони дежурному в наше отделение милиции. Скажи ему, что Еремеев просил срочно подогнать к «свече» пээмгэ.