Одиночное плавание

Глава третья

Командир эскадры контр-адмирал Ожгибесов решал в послеобеденной тиши кабинета весьма деликатную проблему: как и где назначить тайное свидание подруге любовницы, соблюдя при этом такую скрытность, чтоб ни один сторонний глаз, начиная от всевидящего ока жены, кончая рентгеновским взором начальника особого отдела и не менее могущественной в женском мирке гарнизона его давней пассии Азалии Сергеевны, – ни одна душа не смогла бы о том проведать. Разумеется, Ожгибесов отдавал себе отчет, что обманывать сразу двух (двух ли?) женщин весьма недостойно в его летах и при его должности старшего морского начальника Северодара.

На Страшном суде, а он виделся Виктору Викторовичу только в образе парткомиссии флота, он мог сказать в свое оправдание только одно: виноват, больше не повторится – это последняя, закатная любовь.

Вот она! Ее везут к нему под окна, будто нарочно, чтобы лишний раз подразнить сердце старого женокрада. Потешное шествие свиты Снежной Королевы огибало колоннадный особнячок штаба эскадры и поднималось по Главной улице на вершину Комендантской сопки.

Старуху Зиму, по распоряжению Ожгибесова, соорудили, за неимением в Заполярье соломы, из щепы, стружек и планок на заводе по ремонту атомоходов. Зажечь ритуальный костер предстояло Юной Весне, в пышно батистовый наряд которой, как всегда, была убрана самая красивая девочка северодарской школы, дочь командира подводной лодки Катя Крикуненко. Одетая поверх белого платья в гуцульский полушубочек, она стояла на автотроне Снежной Королевы среди пенопластовых льдин с Королевой же – в мантии из фольги, выпотрошенной из снарядов для постановки радиопомех.

Об этой женщине Ожгибесов знал все, что только смог узнать от Азалии Сергеевны, ее приятельницы и начальницы, директрисы музыкальной школы, и начальника особого отдела полковника Барабаша. Вся информация была получена под благовидным предлогом: Азалия Сергеевна рекомендовала Людмилу Ивановну Королеву в качестве домашней учительницы музыки для дочерей адмирала.

– Что за птица такая? – спрашивал Ожгибесов у Барабаша, озабоченно хмуря брови. И начальник особого отдела докладывал, предварительно заглянув в свою легендарную досье-картотеку:

– «Королева Людмила Ивановна, русская, двадцать пять лет, беспартийная, уроженка города Петропавловска, окончила гидрометеотехникум и музыкальное училище. В Северодаре шесть лет. Имела допуск для работы в торпедно-технической базе лаборанткой, в настоящее время преподаватель музыкальной школы. Была замужем за командиром подводной лодки «буки-сорок» капитаном 2-го ранга Королевым, детей нет. Личная жизнь: поддерживает отношения с дирижером эскадренного оркестра майором Доренко, командиром батареи ПВО капитаном Семеновым и командиром подводной лодки «Б-34» капитаном 2-го ранга Медведевым. В настоящее время связь с последним наиболее регулярная».

– Что значит «связь»? – не без легкой ревности уточнил Виктор Викторович.

– В том смысле, что он чаще других бывает у нее дома. А уж чем они там занимаются – это можно выяснить особо.

– Спасибо, Матвеич, за исчерпывающую информацию. Хоть одна служба работает у нас как положено.

– Я вам без бахвальства скажу, – расцветал польщенный Барабаш, – кого ни назовете в Северодаре, я вам всю его подноготную выдам. И без компьютера!

Словом «подноготная» начальник особого отдела, как и большинство его коллег, обозначал весьма неудобное в произношении понятие – «духовный мир человека», не говоря уж про такую заумь как «микрокосм».

Ожгибесов подошел к высокому итальянскому окну (итальянскому! Сподобилось же кому-то выстроить здание штаба в стиле генуэзского палаццо и где – в Заполярье!), чтобы получше рассмотреть Снежную Королеву.

Хороша!

Озорно улыбаясь, Королева бросала в толпу снежки, забыв про царственное достоинство. При каждом взмахе она изгибалась с изяществом амазонки и посылала белый комок не по-женски сильно и ловко. Один из них полетел в сторону штаба и ударился в будку часового.

«Нет, есть и в нашей дыре штучки не хуже столичных! – порадовался Ожгибесов. – Хороша, чертовка! Вылитая Людмила Сенчина!»

Через четверть часа эта красавица будет вручать ему каравай-солнце. Ему, властителю сего града, который он только что назвал «дырой», но не позволил бы этого сделать никому другому…

Два телефонных звонка взрезали тишину адмиральского кабинета. Вызывали красный – московский – аппарат, и черный – эскадренный.

– Минуту ждать! – сурово бросил он в черную трубку. – Контр-адмирал Ожгибесов слушает! – молодцевато доложил он в красную.

Звонил офицер-порученец из приемной главнокомандующего Военно-морским флотом капитан 1-го ранга Морозов. Когда-то он был помощником на лодке Ожгибесова, теперь – опорой и надеждой его в главкомате, или на языке северодарских остряков – «волосатой рукой в Москве».

– Приветствую, Виктор Викторович! Только что получили РДО от твоей «единички» в Александрии. (В Александрии в среднем ремонте стояла подводная лодка «Б-40»). Читаю: «Ввиду ультимативного требования новых египетских властей покинуть порт в течение суток и угрозе захвата корабля силой, подготовил ПЛ к взрыву. Прошу указаний. Капитан 2-го ранга Королев». Вот такие пироги. Перешли-ка мне список личного состава. Если что… будем представлять весь экипаж к правительственным наградам…

«Посмертно», – добавил про себя Ожгибесов то, что не произнес Морозов.

– Список передам сегодня же. Есть ли надежда, что все уладится без взрыва?

– В том случае, если Королеву успеют передать шпонки для гребных винтов. Принимаем меры. Буду держать тебя в курсе. До связи!

Ожгибесов опустил красную трубку, взял черную.

– Товарищ адмирал, оперативный дежурный по эскадре капи…

– Что стряслось?

– На «Б-410» заклинило в люке торпеду. Инерционные предохранители, по-видимому, сняты с действия.

– Где она стоит?

– У Шестого причала.

– Гоните ее на внешний рейд. Буксиру-спасателю – готовность к выходу.

– На рейде волнение в три бала.

– А вы хотите экспериментировать в гавани? «Б-37» забыли?

– Вас понял, товарищ адмирал.

– Выполняйте!

– Есть.

Ожгибесов потер седеющие виски. Эх, не зря к его эскадре прикипело прозвище «дикая». Впрочем, за пять лет командования он привык к неожиданным и всегда пренеприятным вводным.

Первым порывом было немедленно мчаться на место происшествия. Но удержался. Его появление лишь наэлектризует обстоятельства. А там сейчас нужны спокойные нервы. Абатурову хладнокровия не занимать. Волевой мужик.

Настольные часы в дубовом футляре – германский трофей – торжественно возвестили, что адмиральский час – блаженное послеобеденное время – истек. Начиналась служба – бешеная, нервная, всегда готовая рвануть либо взрывом начальственного гнева, либо взрывом тротила, а то чего и похлеще…

Адъютант осторожно заглянул в дверь.

– Звонят из горисполкома, спрашивают, будете ли вы на Празднике?

«А пошли они к…» – едва не сорвалось у Ожгибесова, но, вспомнив, какая женщина будет вручать ему каравай и, возможно, он ее при этом поцелует, Виктор Викторович потянулся к фуражке. Будь что будет! Может, последний поцелуй в жизни.

– Скажи – выехал!

В машине он посмотрел на часы: «Управлюсь минут за десять». Тревожная мысль: «рванет или не рванет на четыреста десятой» вдруг сменилась другой проблемой: целовать всенародно Снежную Королеву или нет. С одной стороны, вроде как ритуал, с другой, Азалия – она там наверняка – и так уже кое-что себе смекает. У этих татарок кошачья интуиция…

«Нет. Не стану целовать. У нас еще будет время».

Странная женщина: бывший муж сидит на мине с тикающим механизмом, другой ее поклонник, того и гляди, взлетит на воздух, а она веселится на весь город. Взрывоопасная женщина! Странно и то, что он – градоначальник и командир эскадры, загнанный в просвет между двумя взрывами, всерьез решает: целовать – не целовать…

Он поцеловал ее… Не удержался! Принял из Людмилиных рук огромный каравай с налепленными поверху кривоватыми лучами, передал кондитерское изделие адъютанту и трижды под радостный рев зрителей приложился к нарумяненной, но холодной щеке – воистину Снежная Королева. Краем глаза заметил, как Азалия поджала губы.

Сказав несколько приветственных слов, рванув шнур фальшфейера, Ожгибесов передал пылающий факел Юной Весне. Та подожгла стружки под чучелом Старухи Зимы, и оранжевое огнище взвилось выше столба, с петушиной клеткой на вершине. Петух заорал, подзадоривая первого пытателя счастья – мичмана-крепыша, который, бросив на снег китель и поплевав на ладони, резво полез по шесту…

Ожгибесов вскочил в черную адмиральскую «Волгу».

– На шестой причал!

Глава четвертая

А в Москве весна плавила последний снег по задворкам, уже вовсю парил на припеке влажный асфальт, и помощник флагманского механика Третьей бригады подводных лодок капитан 3-го ранга Дубовский весьма пожалел, что прилетел в столицу в шинели, а не в легком флотском пальто. Тяжелую шинель с чернокаракулевым воротником – северофлотский шик! – он решил оставить у земляка-белоруса в Техупре, у него же взять летнее пальто и лететь в Гродно налегке.

Отпуск!

Ему «простили» не отгулянный месяц за прошлый год. А в позапрошлое лето его отозвали из флотского санатория в Хосте, дав насладиться январским снежком на курортных пальмах всего две недели. Но теперь-то уж он возьмет свое – черта с два телеграммы из Северодара отыщут его на хуторе под Сморгонью в Гольшанской пуще. Там ждет его Веруня Доброскок, пылкая казачка, заброшенная судьбой и первым мужем в Принеманский край. Она у него тоже не первая жена, но может быть последняя и на всю жизнь. Хорошо бы узнать поточнее… Как раз именно это и предлагала ему сделать цыганка в аэропорту, специализировавшаяся на авиапассажирах.

– Всю правду скажу, алмазный мой! Я не цыганка, я сербиянка, я не гадаю, я вижу. Посеребри зеркальце, жемчужный!

Дубовский посеребрил кругленькое облезлое зеркальце в морщинистой коричневой ладошке – червонцем.

– А ждет тебя в жизни, янтарный…

– Нет, ты мне на текущий месяц прогноз выдай.

Цыганка глянула ему в глаза.

– Ой, бирюзовый, дальняя дорога тебе будет! Казенный дом – казенные хлопоты. Разлука тебя ждет, изумрудный, ой, большая разлука с червонной дамой твоей…

Не поверив ни единому слову и пожалев червонец, пущенный на серебрение дурацкого зеркальца, Дубовский зарезервировал место на вечерний рейс до Гродно и отправился к земляку в Техупр. Рослый, спортивный, с лицом римского воина под навесом золоченого козырька черной фуражки, он уверенно шагал по незнакомым улицам, ловя на себе весенние взгляды встречных женщин.

Техупр размещался на Маросейке в бывшей гостинице «Сибирь», описанной Толстым в романе «Воскресение». Если верить легенде, то кабинет начальника Техупра адмирал-инженера Степуна находился как раз в том самом номере, где Катюша Маслова отравила клиента-купца. Теперь грозный гневливый адмирал – гроза флотских механиков – немало отравлял здесь жизнь своим подчиненным.

– Ну, что нашли? – рявкнул он в селектор.

– Так точно, – робко ответствовал динамик, – он в столовой, сейчас приведут.

– Сейчас – бабий час! Немедленно ко мне! Его уже двенадцать минут ко мне ведут!

Счет оперативного времени шел если не на минуты, то уж точно на часы. Через семнадцать часов и двадцать минут истекал срок ультиматума, предъявленного командиру «Б-40». Новая египетская администрация, забыв про Ассуанскую ГЭС и судоремонтный завод, отстроенный и подаренный им СССР в Александрии, требовали немедленного вывода всех советских кораблей из тервод Египта и эвакуации военно-воздушной базы в Мерса-Матрухе. Все корабли были поспешно выведены, кроме злополучной «Б-40», которую политический кульбит вчерашних союзников застал в разгар среднего ремонта – с разобранными дизелями и демонтированными гребными винтами. Один дизель героически собрали и опробовали, но это вовсе не решало проблемы. Гребные валы были голы как стебли сорванных цветов. Шестилопастные винты, похожие на отлитые из бронзы гигантские эдельвейсы, лежали на причале рядом с лодочной кармой в безнадежном ожидании монтажа. Чтобы закрепить винты на валах, нужны были шпонки. Шпонки – бронзовые клинья особой конфигурации – лежали на подоконнике в кабинете Степуна. Их только что доставили из Сормова, где строилась когда-то «Буки-40». Ее родные – штатные – шпонки лежали невесть где, скорее всего, их переливали в какой-нибудь кустарной александрийской кузне в статуэтки Нефертити или вытачивали из них дверные ручки – все три увесистые детали были похищены позавчера из корпусного цеха неким багдадским вором с александрийской пропиской. Без шпонок гребные винты болтались на валах как тележные колеса на осях.

Конечно же, крепеж без труда можно было бы выфрезеровать здесь же, в соседнем цехе, но судоремонтный завод закрыл советский заказ. Это было сделано под нажимом американцев. Разведка 6-го флота США, осведомленная, что «Б-40», вооруженная секретными телеуправляемыми торпедами, делала все, чтобы военно-дипломатическая ловушка, в которую попала подводная лодка, держала несчастную субмарину как можно крепче. Если бы подводные лодки могли, как ящерицы, отбрасывать хвосты, «Буки-40» давно бы оставила злополучную корму у александрийского причала. Но… Шпонки. Даже одна спасла бы положение. Ушли бы в море на одном винте, а там, у борта плавмастерской поставили бы остальные. На худой конец, можно было бы на самой плавмастерской отыскать в ЗИПе все три шпонки и забросить с водолеем в Александрию. Но беда была еще и в том, что ни на одной из двенадцати подводных лодок, зависавших в котловинах Средиземного моря, не было подобных шпонок, ибо на «Б-40» стояли нестандартные гребные винты, проходившие «опытную эксплуатацию в условиях боевой службы». Получалось так, что незамысловатая деталь становилась тем мечом, которым лишь можно было разрубить гордиев узел, стянувшийся вокруг «Б-40». Без шпонки не закрепишь винт, без гребного винта не выйдешь в море в ультимативный срок – египетские коммандос начнут интернировать корабль. Капитану 2-го ранга Королеву не отстоять секретные торпеды с четырьмя автоматами для верхней вахты да дюжиной офицерских «Макаровых». Значит, будет взрыв у причала – такой же мощный, как когда-то в Северодаре на «Б-31». Будут жертвы, будет международный скандал, будет черт знает что…

Главком уже дважды звонил адмиралу-инженеру и интересовался этими проклятыми шпонками. Ох, не царское это дело… Шпонки. Вот уж точно – белый свет на них клином сошелся…

Нужен был толковый расторопный офицер, который смог бы сегодня же вылететь в Мерса-Матрух пока еще военный аэродром принимал последние транспортные самолеты, эвакуировавшие имущество базы в Севастополь. Этот удалец должен был суметь полулегально пробраться в александрийский порт и доставить злополучные шпонки на лодку. Степуну уже назвали имя такого офицера – капитана 3-го ранга Владимира Дубовского, помфлагмеха с северодарской эскадры. Его только что видели на третьем этаже, он здесь. Сейчас его найдут, – успокаивал себя Степун. Уже придержан вылет транспортного «Ана» на чкаловском аэродроме. И адмиральская «Волга» готова рвануть от подъезда, врубив синюю мигалку…

– Так где же ваш Дубовский, драть его в клюз?! – рявкнул адмирал в селектор.

– Минуту ждать, товарищ адмирал! – увещевал грозного начальника растерянный голос.

Ни сном ни духом не ведая о выпавшей ему миссии, Дубовский кромсал вилкой пиццу в пельменной напротив Техупра и под жигулевское пивко выкладывал земляку капитану 2-го ранга Пацею последние северодарские новости. На свою беду, он сидел рядом с окном, и какой-то дошлый гонец Степуна узрел его сквозь витринное стекло.

Через пять минут помфлагмеха стоял перед грозой флотских механиков.

– Задача ясна? – завершил инструктаж адмирал-инженер тем классическим вопросом, который начисто убивает желание задавать какие-либо вопросы.

– Так точно!

– Вперед и с песней! Кейс вернешь мне, когда прилетишь обратно. – Степун передал свой «дипломат», уложив туда драгоценные шпонки. Неопытный таможенник мог принять их за слитки «желтого металла». Во всяком случае, по весу портфель и в самом деле тянул на пуд золота.

…Адмиральская «Волга», пристроившись за голосящим на все лады «реанимобилем», мчалась по резервным полосам, разверзая заторы на перекрестках. Дубовский – в летнем пальто, пропади оно пропадом! – поминал недобрым словом утреннюю цыганку-сербиянку.

Нагадала, зараза!

Ладно, хоть не задаром зеркальце ей серебрил…

Эх, Веруня, Веруня… Кто бы мог подумать, что путь в Сморгонь лежит через Александрию?

Катер контр-адмирала Ожгибесова нагнал «410-ю» в глухой и безлюдной бухте под горой Вестник, обрывавшейся в море сразу же по выходе из Екатерининской гавани. Подводная лодка угрюмо покачивалась в полуамфитеатре красноватых гранитных утесов, длинное черное тело ее походило на всплывшую торпеду, готовую взорваться от малейшего толчка. Катер опасливо воротил от нее свой маленький форштевень. Ожгибесов с тоской смотрел, как приближается обреченный корабль, но сидеть в кабинете и ждать ужасных новостей было просто невыносимо. В конце концов, он сам бывший минер, может быть, придет на ум что-нибудь путное…

Он ловко перепрыгнул на перо отваленного руля глубины и принял рапорт командира прямо на палубе носовой надстройки. Покачивало и поплескивало.

– Где торпеда?

– Уже на стеллаже, товарищ адмирал. На качке сама из клина вышла.

– Почему оборвался трос?

– Проводим расследование, товарищ адмирал.

– Виновных наказать моей властью.

– Есть.

Ожгибесов не смог скрыть огромного внутреннего облегчения: он даже не взгневил как следует голос. У Абатурова у самого физия сияла на все двенадцать румбов: пронесло! Это вам не пуля у виска просвистела, это торпеда с плеч свалилась. Все живы и будут жить, несмотря на все адмиральские громы и партийные молнии.

– Значит, так… – Ожгибесов собрал лицо в привычную маску. – Сейчас приведете корабль и личный состав в порядок и встанете к городскому причалу. Будете принимать народ до семнадцати ноль-ноль. Дальше по плану.

– Есть.

Водоворот древнеязыческого празднества затянул в себя и «четыреста десятую» с экипажем. По давней традиции два раза в год – в День Первого Солнца и в День ВМФ – эскадра предоставляла горожанам одну из подводных лодок для внутреннего осмотра. Поток северодарцев – старых, малых, юных и зрелых – выстраивался к трапу диковинного корабля. Северодар не баловал своих обитателей зрелищами, и многие, особенно мальчишки, лезли в лодочные шахты и люки как в некий аттракцион, благо бесплатный. Экскурсионное шествие всегда открывала Снежная Королева со своей ряженой свитой.

Непривычно радостный голос старпома грянул с мостика по трансляции:

– Внимание, внизу! Освободить место под люком! Королева спускается!

Все, кто был в Центральном посту, уставились на зияющий над нашими головами зев широкой стальной горловины, в которую уходил вертикальный трап. Оттуда, из семиметрового колодца, отшлифованного нашими спинами, из шахты входных – рубочных – люков, уходящей, если смотреть в нее снизу, в самое небо, вдруг появились на перекладинках трапа две белых модельных туфельки, затем вылез с тугим шорохом кружевной подол пышного платья, шарф, стягивающий и без того узкую, как рукоять кортика, талию, наконец, выскользнули изящные плечи с накинутым белым мехом…