Кулуары кафе

Или прикрытие. В конце концов… у Майка было разрешение на хранение оружия. И хранилось оно в сейфе прямо в его офисе. И сейф тот был открыт уже с час как. И руки его уже были в крови девушки, лежащей у его стола. А дальше…

– Ясно. Выставят все так, словно я съехал крышей и пострелял всех в офисе.

Ароматы жасмина и лаванды приятно щекотали нос. Майк снова хихикнул, устремив взгляд к потолку. Он не думал ни о чем. Почти ни о чем. В минуту страха и мучения он задумался лишь о том, насколько же многогранна судьба человека, который обманывал судьбу так долго, что сам в итоге оказался на её месте…

Тело обмякло всего спустя пару минут после того, как красивый флакончик лёг обратно в папку, прикрыв собой фотографию с улыбчивым мальчиком, смотрящим прямо в объектив невидимой камеры. В папке же остались и выписки из больничной карты, и фотографии двух тел на операционном столе. Там же осталась фотография могильной плиты, на которой ровным почерком было выведено: “Майк Сашанэ, любимый муж и отец”.

Энтони Давич

Энтони любовно поглаживал фотографию, стоящую над камином. Поглаживал именно так, как это делают все старики с богатым прошлым и размеренным настоящим – медленно, спокойно, сверху вниз. С фотографии на старика глядела девушка лет двадцати шести. Каштановые волосы аккуратно собраны в пучок, зеленые глаза из-под очков с любопытством разглядывают невидимого фотографа. На шее – красивое опаловое ожерелье с тонкой серебряной цепочкой. Девушка лучезарно улыбается.

– Эх…

Энтони вздохнул. Глубоко, хрипловато. Затем потянулся к одному из многочисленных карманов его просторной утеплённой жилетки. Оттуда он выудил носовой платок. И обильно высморкался в него. После, осмотрев содержимое, извлеченное из носовых отверстий, он недовольно скривился и сунул платок обратно в карман. Он улыбался. Он смотрел на свою дочь и улыбался. Приятные воспоминания нахлынули на него с головой. Парк, сахарная вата… веселые бегающие глазки цвета изумруда. Эх…

Энтони вернул фотографию на место. И перешел к следующей. На ней была уже другая девушка. Да, те же каштановые волосы, те же любопытные глаза. Однако на этот раз ей было на вид лет 18, и выглядела она куда как более… как бы это сказать… наивно. Да, она выглядела наивно: курносая, веснушчатая, с ярко накрашенными глазами все того же зелёного цвета. Одета в кожанку, волосы распущены, на шее виднеется маленький фрагмент татуировки. Не переставая улыбаться, мистер Давич картинно нахмурился.

– И ведь говорил же ей… не нужна тебе татуировка эта… но нет же. Ничего я не понимаю, видите ли. Ничего…

Энтони аккуратно поправил толстый монокль, которым в последнее время пользовался всё чаще. Зрение у него было уже далеко не такой острое, как раньше, да и непрекращающийся насморк вкупе с артрозом не добавляли его сутулой фигуре сексуальности. Почесав белесую, словно покрытую снегом, шевелюру, Энтони вернул фотографию на место. Затем он заглянул в камин и, убедившись, что поленьев в нём хватит на несколько часов, зашаркал к книжному шкафу.

– Понабивают татуировок… а потом позорятся… эх, что за дети пошли нынче. Что за дети…

Гостиная, тускло освещенная двумя торшерами и камином, проводила фигуру Энтони длинной тенью. Тень переползла с мягкого потрёпанного ковра на замшевое кресло (по правде говоря, замша была синтетической, но Энтони это мало волновало. Все его ныне живые друзья с уважением относились к такой роскошной вещи, а сам мистер Давич аккуратно умалчивал о синтетическомм происхождении ткани). Оттуда тень перепрыгнула на небольшой чайный столик, расположенный рядом с креслом. И, убедившись, что старик отошел на достаточное расстояние, тень мягко прыгнула на старый магнитофон, из которого лилась тяжелая музыка тромбона.

– Так… мне бы… например… хм…

Прищурившись, мужчина сквозь призму морщин пытался разглядеть книжные полки. Полки же в свою очередь разглядываться никак не желали, плывя и растягиваясь в глазах старика полуразличимым бельмом. Зрение у него было уже не то, да и сдвинутый почти на самые глаза лоб с морщинами не способствовал… кхм… широкому взгляду на мир. И этот маленький каламбур всецело описывает то, как именно в данный момент выглядел старик.

– Пожалуй… сегодня у нас будет Драйзер. Почему бы и нет?

Выловив наконец-таки необходимую книгу, Энтони удовлетворенно крякнул и, развернувшись на пятках, направился к выходу их гостиной. Не поднимая глаз от пола, он давно отработанным движением приподнял свою сосновую трость и, аккуратно щелкнув по засаленному выключателю, погасил свет. Затем Энтони прошаркал в коридор. Криво улыбнулся часам с маятником, раскачивающимся туда-сюда, и, проверив замки на своей двери, аккуратно принялся подниматься наверх.

Хотя подниматься – это сильно сказано. У Энтони болело правое колено, которое ему 2-го апреля 87-го года раздробил хулиган в уличной драке. Тогда Энтони здорово досталось, но и хулиган не отделался одними синяками. Того увезли в больницу, где диагностировали сотрясение, два сломанных ребра и выбитый зуб. За что Энтони пришлось потом отмазываться у местного шерифа, Марка, которого два дня назад сбил его собственный сын, будучи вдрызг пьяным. Причём паренёк был настолько пьян, что даже не заметил сбитого им человека и протащил тело через половину города, окропив кровью шесть улиц и два микрорайона.

Но мы отвлеклись. Обряд подъема по лестнице у Энтони состоял из ряда простых, как грабли, но старых, как Брюс Ли, действий: поставив одну ногу на ступеньку, Энтони ставил трость на ту же ступень и, придерживаясь за деревянные перила, аккуратно поднимал больную конечность. Такой подъем обычно занимал до пяти минут и со стороны выглядел достаточно жалко. Однако мистер Давич не жаловался: перспектива спать на диване в гостиной его не прельщала, да и к обряду своему он уже в каком-то роде прикипел.

– Эх… раз… да еще… раз…

На этот раз Энтони удалось поставить рекорд. Две минуты сорок восемь секунд. Новая улыбка озарила его лицо. Он даже руку поднял и, сжав в кулак, резко дёрнул её вниз – йес! Удалось!

Старая привычка засекать время на старых ролексах дала о себе знать – у старика мигом поднялось настроение, отчего он, аккуратно пританцовывая и стараясь не выронить зажатую под мышкой книгу, прошаркал в ванную. Сейчас ему предстоял не менее стандартный, но куда как более богатый на события процесс умывания. Тут уже начинались настоящие приключения: Энтони нужно было аккуратно почистить зубы старой, но крепкой щеткой, затем сполоснуть своё правое, гноящееся ухо и, наложив новую повязку, причесаться. Да, у старика была очень странная привычка: каждый раз, перед сном, он причёсывался. Чем непременно смешил свою ныне покойную жену Карэн.

– Энтони, ты же не на бал собираешься! Будет тебе, иди спать.

На что Энтони лишь отмахивался:

– Отстань, женщина. Мужчина должен быть всегда свеж, даже если ложиться спать!

Шуточная перебранка зачастую заканчивалась тем, что Энтони причёсывал свою седую голову, а затем, почёсываясь, шёл к кровати. После чего раздевался и, аккуратно присев, закидывал больную ногу на кровать. Обычно в такие моменты лицо его выражало нечто среднее между раздражением и умиротворением: его одновременно не удовлетворяла болящая нога, и в то же время ему нравилось быть старым, и иметь некую отличающую его от многих стариков особенность в виде трости.

Лишь после того, как обе ноги окажутся на кровати, он ложился и, протерев пенсне, принимался за книгу. Однако сегодня настроение у Энтони было куда более приподнятое, чем обычно. И потому в спальню он не направился. Причесавшись, он вышел из уборной и прошел мимо своей спальни по небольшому коридорчику вглубь дома. Там его ждала дверь, освещенная одной тусклой лампочкой.

– Надо бы и впрямь лампу заменить.

Энтони порылся в карманах своей жилетки и, вытащив оттуда ключ, попытался открыть дверь. Вышло у него это не сразу, пусть мистер Давич и очень старался. Однако неудача его нисколько не расстроила – напротив, он даже приободрился. В очередной раз улыбнувшись, он провернул взвизгнувший ключ в старом замке. Аккуратно нажал на дверную ручку. И, открыв дверь, вошёл в комнату. Вернее, в комнатушку: комната эта была крайне мала и представляла собой помещение полуспартанского убранства. Старая кровать с продавленным матрацем, обшарпанный стол с не менее обшарпанным стулом. Под потолком располагалась лампочка, висящая на голом проводе. Там же находилось вентиляционное отверстие, в котором мягко шумел работающий вентилятор.

Энтони подошел к столу. Аккуратно положил на него книгу, затем – пенсне. Туда же отправилась его жилетка. Рядом со столом он поставил свои тапочки, облокотил трость о стенку. И, аккуратно размяв кисти, приблизился к кровати. Лицо его прямо-таки сияло: он был в более чем приподнятом расположении духа. На удивление, он был… почти что счастлив. Почти.

– Так… ну что, как дела?

Спутанные каштановые волосы, разбросанные по грязной подушке, едва ощутимо шевелились под дуновением легкого сквозняка. Руки, ободранные и искусанные в нескольких местах, неестественно вывернулись, запястья посинели, а путы, которыми девушка была привязана к спинке кровати, чернели от спёкшейся крови. Обнаженная грудь с рядом синяков дополнялась оголенным плоским животом, легкое вздутие которого начинало выводить Энтони из себя. Но не сегодня.

– Молчишь. Понимаю… ну, ничего. Я тебя разговорю. Сегодня отличный день!

Мистер Давич подошел к кровати. Нежно погладил бедро девушки и, аккуратно проведя рукой от колена к паху, любовно причмокнул.

– Эх… хорошая ночь будет!

Он аккуратно поправил приоткрытый рот девушки. Нежно погладил её шею, едва коснувшись татуировки в виде черепа с двумя костями, сквозь которые вился уж.

Брюки вместе с массивным ремнем упали на пол. Вслед за ними отправилось и нижнее белье Энтони. Лампа под потолком несколько раз моргнула – видимо, рядом проходящая линия испытала какую-то перегрузку. Однако лампа всё еще горела. Вентиляция все еще работала, не позволяя тёплому майскому воздуху проникать внутрь. Камин на первом этаже дома всё еще горел. А с фотографии в пустоту всё еще смотрела девушка в кожаной куртке с татуировкой на шее и ясными зелеными глазами…

Память

– Здравствуй.

– Эм… привет.

– Приятно с тобой познакомиться. Меня зовут Ал. Можешь называть меня так.

– Ал… А как зовут меня?

– Ты не помнишь?

– Ну… если честно, нет.

– У тебя множество имен. Разных, несозвучных, иногда даже чересчур пафосных. Но, в целом, смысл у них примерно один.

– И какой же?

– Погоди. Ты еще не готов. Скажи мне, что ты помнишь? Любое яркое воспоминание, что в голову придет.

– Я… я помню вспышку. Как будто солнце взорвалось. Ярко, громко. Страшно. А потом ничего не помню. Темнота, пустота. Но вот я здесь.

– Хорошо. Что ты еще помнишь?

– Лица. Испуганные лица людей. Бегущих куда-то, силящихся от чего-то спрятаться. Они… они пытались убежать… от меня?

– Что ты, нет. Боже, да как тебе такое на ум прийти могло? Нет, не от тебя они бежали. От кое-чего пострашнее.

– От чего? Пока я не могу сказать.

– Почему, Ал? Почему нет?

– Я же говорил – еще рано. Потерпи немного.

– Ну… хорошо. Обещаешь, что ответишь?

– А смысл мне врать? Я просто хочу понять, что с тобой произошло и как тебе помочь.

– Помочь? А что со мной не так?

– Ты… ты был ранен. Серьезно. И я хочу понять, что же произошло. Но для понимания мне придется задать тебе еще ряд вопросов.

– Хорошо. Я готов.

– Чудно. Итак… с воспоминаниями мы более-менее разобрались. Теперь к более интересным вещам. Ты помнишь, в чем была твоя задача?

– Нет… кажется, нет.

– Хм… странно. Хорошо. Думаю, вопрос о том, кто ты, лучше тоже не задавать. Тогда… давай так. Я сейчас быстро проведу пару тестов, а после вернусь к тебе. Пока отдыхай. Лады?

– Ты не оставишь меня здесь одного? Мне страшно.

– Не оставлю, честное слово.

– Хорошо, Ал. Я буду ждать…

– Ал? …

– Ал, ты здесь? …

– Ал, мне страшно. Ты здесь? Отзовись, умоляю. …

– Ай! Черт, больно! Ал, мне…

– Больно. Да, я слышал. Извини, переборщил немного. Так лучше?

– Да… пожалуй, да.

– Хорошо. Приступим. Для начала: тебя зовут Норман.