Йа Йолка. Русский киберпанк
- -
- 100%
- +
– «Он страдал, а ты только пиздиш», – прочитала косо надрубленную ножиком под крестом подпись Ёлка. – Без мягкого знака, вот же грамотеи…
– Хорош нудеть, Ёлка. Тебе, в общем, задание, сейчас закатаешь рукава своей курточки и достанешь пакетик со стаффом вот из этой мусорки.
Марго внушительно, с деловитой серьёзностью саданула сапожком по конусу разбитой бетонной урны, которая одним своим видом в этом напрочь засранном, забытым Иисусом месте как будто олицетворяла всю жалкую тщету и ненужность бытия.
Ёлка, брезгливо нахмурившись, аккуратно заглянула в урну. Там, среди подтаявшей жижи снега, в куче каких-то сгнивших объедков и засохшей блевоты действительно торчал уголком целлофановый пластик пакетика.
– Чо высматриваешь-то? Действуй давай…, – Марго подтолкнула Ёлку к мусорной урне.
– Блин, ну я не знаю… А это точно то. что нам надо?
Марго утомлённо закатила глаза:
–Ой, Ёлка, не знаю как тебе, а мне это точно надо. Не ссы, я тебе потом руку протру влажной салфеткой.
В подтверждение своих слов Марго выудила из сумочки пакетик с влажными салфетками. Ёлка, наконец, решилась. Закатив рукав курточки на правой руке, она быстро сунула кулачок внутрь урны и достала пакетик с травянистой смесью.
– Супер, Ёлка, ты иногда можешь быть клёвой. Оботри эту хрень вот салфеткой.
Протерев влажной тряпицей и пакетик, и свою руку, Ёлка торжественно вручила траву сиявшей от радости Марго.
– Ну чо, раскумаримся? Зря ездили что ли в эти ебеня… Пошли, я знаю тут неподалёку одно местечко, там точно никто не спалит.
Схватив Ёлку снова за руку, Марго потащила её из сквера. Шли недолго, – опять через какие-то проулки, бараки, мимо подозрительно косившихся старух… Внезапно вынырнули у бетонных стен того же самого огромного завода. Параллельно стенам тут были проложены укутанные в алюминиевый утеплитель трубы местной теплоцентрали, – оказывается, идеальное место не только для бомжей, но и для неприкаянных тусовщиков. А на то, что тут периодически кто-то собирался, указывали ошмётки подростковой жизнедеятельности: оборванные картонки, хабарики, стеклянная тара из-под пива…
Спрятавшись под импровизированный навес из ржавых, кривых арматурин, торчащих из пробитого остова стены, забившись в уголок, Марго с Ёлкой на пару минут притихли. Марго просто курила сигаретку, Ёлка, нахохлившись, подавленно посматривала по сторонам. Пейзаж был, в общем, довольно безрадостным: между заводом и располагавшимися вдали жилыми бараками расстилался громадный замусоренный пустырь с узкой, протоптанной в снегу дорожкой, уходящей вдаль, к далёкому, едва видневшемуся кладбищу. В прогалинах дырявого навеса тоскливо подвывал ветер, скатывая временами снежные дорожки…
– Ну что грустишь, Ёлочка? Давай доставай пивас из рюкзака, догонимся. Я сейчас ещё косячок сверну, вообще будет по кайфу. Балдеть нужно в удовольствие… Знаешь кто это сказал?
– Кто? – Ёлка, зябко поведя плечами, потянулась к рюкзаку.
– Я сказала, – рассмеялась Марго, от радости прихлопнув сапожками по алюминиевой поверхности трубы.
Ловко распотрошив вынутую из сумочки беломорину, она зачерпнула «гильзой» травянистую смесь из целлофанового пакетика. Глядя на уверенные, отточенные движения Марго, возившаяся с пивом Ёлка тоскливо думала о том, что ей в компании крутых девчонок места не будет никогда.
– Давай вначале пивка дёрнем… Хотя одна бутылка – это вообще ни о чём. Надо было винище брать … Эх ты, Ёлка, Ёлкище, убожество моё ненаглядное…, – Марго сделала большой глоток, сразу чуть ли не ополовинив бутылку.
Стараясь подавить быстро поднявшуюся из глубины души обиду на это «ненаглядное убожество», Ёлка тоже сделала большой глоток и, конечно же, поперхнулась.
– Вот я о чём и говорю, всё у тебя через жопу. Ты синьку-то хоть раньше вообще пробовала?
– Мы с папой иногда вино пьём… Не в кафе, а дома у него, когда настроение есть…
– С папой вино, – снова передразнила Ёлку Марго. – Ты чего, такая папина дочка что ли? Хоть бы тусовалась нормально… Не ботаничка вроде, а такая овцуха.
Допив пиво, Марго рыгнула и резко запустила бутылку в сторону пустыря – та, изящно спируэтив в воздухе, ткнулась в мягкий снежный наст. Чиркнув зажигалкой, Марго подожгла кончик косяка и хорошенько затянулась. Затем, медленно выдыхая, расслабленно прикрыла глаза:
– Охуенный стафф… На, попробуй.
Марго протянула дымящуюся «гильзу» Ёлке, и та с опаской, осторожно зажав её большим и указательным пальцем поднесла к губам. Крепко втянув внутрь в себя кумар, Ёлка поперхнулась сладковатым, саднящим дымом, и под заливистый хохоток Марго закашлялась, – крепко, до слёз из глаз.
– Ох и дурёха ты, Ёлка. Ты дымоган-то удерживай в себе, так кайфа больше будет. Хотя, что с тебя, толку.
На втором круге тем не менее Ёлка справилась с затяжкой уже гораздо лучше, – действительно придержала дыхание, выдыхая дым с протяжкой и даже получая удовольствие от процесса.
– Ну чо, раскурился, бобёр? Так-то вот, у меня плохого силоса не бывает, даже такие лохушки вроде тебя кайфуют. Эх, Ёлка, всё-таки жить надо в удовольствие, ловить от жизни всё…
Забалдевшая Ёлка смотрела на Марго ошалелыми, осмелевшими глазами:
– Марго, а чего ты обзываешься? Я тебе разве сделала что-то плохое?
Марго же потянуло на философию:
– Да чего ты мне сделаешь плохого-то? Ты бессмысленная, Ёлка, сорри. У меня даже брат и то осмысленней, хотя, как пришёл с армейки, так и завалился на диван, ни хуя не делает, только пиво сосёт. А я вот не хочу как брат… Ёлка, ты вот после школы чем займёшься?
Ёлка задумалась, поглаживая выпавшую из-под шапочки прядь тёмных волос.
– Мама хочет, чтобы я в Пермь ехала. Поступала на юриста или доктора. Пока ещё не знаю, что лучше даже… Ты бы что выбрала?
Марго презрительно скривилась:
– Ты чо, упала что ли? Из чего тут выбирать? Юристика – это скука, кому нужны все эти законы? В рашке они не работают всё равно, у кого бабло есть, то всегда и прав. А врачи… Ну это вообще отвратно. Ковыряться там в больных, с болячками возиться ихними… Жопа полная.
Ёлка потупилась, облизнула подсохшие губы, но всё же решилась спросить ещё раз.
– А вообще, чем хотела бы заниматься?
– Ну блин, Ёлка, что за вопросы. В бизнес идти надо, на ютуб, в блогеры. Мы тут, короч, с парнем двигаемся в этом направлении, только оборудование нужно хорошее, камера там, хуё-моё. Это в Пермь ехать надо, у нас тут не купишь.
Ёлка удивилась, приподняла голову, сняла шапочку с головы:
– Почему на ютуб-то?
– Вот я и говорю, что ты отсталая от жизни. Это реальный шоубиз сейчас в рашке, на ютубе все звёзды. Иван Гай, Марьяна Ро, Соболев, Джарахов и другие всякие. Даже политики двигают сюда, вон Навальный как раскрутился. Ты на его митинге была у нас в городе? Ну вот, а я ходила с девками. Не то, что я там за него топлю, просто, по приколу, сейчас после выборов опять движ собирается как раз…
– Так а какая у вас с парнем идея?
Марго расслаблено покрутила головой из стороны в сторону, – она, казалось, о чём-то задумалась:
– Ну вот с этим пока проблемы. Даня мой предлагает сценки такие стёбные делать, типа … ну не знаю там, как у Редса, только без блевоты и тупых шуток. Правда, у Дани все темы вокруг секса крутятся, он у меня вообще озабоченный, даром, что хер мелкий только. Но, в общем, что-то типа того.
Марго, повернувшись к Ёлке, хитро прищурила глаза, заулыбалась:
– Хочешь, тебя возьмём к себе в шоу? Вот, короч, идея – мы с Даней крутые такие, живём по приколу, бабло стрижем, ездим отдыхать в Таиланд… И твоя жизнь, как бы против нашей, – унылая лохушка, которую все лошат в школе, и у которой одна в жизни радость – выпить с батей своим вина, ха-ха-ха-х… Клёво я придумала, а? Ну вообще…
Марго словила «ха-ха», – её распирало смехом, под раскрасневшимися веками в глазах поблёскивали искорки безумного веселья, и она от возбуждения ёрзала задницей по скользкой поверхности алюминия.
Ёлке же было безрадостно. В её глазах застыло выражение какой-то непонятно строгой внимательности, холодной отстранённости, а внутри внезапно полыхнуло огнём ненависти.
– Перестань, не смешно…
– Не, ну а чо не смешно-то? Это ж правда, Ёлочка, ты ж такая овцуха, блин, лузерша, тебя только чмырить и остаётся. Ты зачем вообще живёшь-то? Ну реально, хернёй страдаешь, а в шоу я бы тебе деньги ещё платила, а-ха-ха-ха, хайпанули бы, Ёлочка…
Марго заливалась смехом, казалось, что ей не остановиться, это уже больше на припадок было похоже. И тут Ёлка не выдержала, толкнув её, она начала мутузить кулачками, по плечу, по голове…
– Сама дура, сама овцуха… ты не знаешь ничего… только ржёшь… чмо… дура тупая… бесишь только… и ты, и все твои дуры…
Внезапный приступ бунта только раззадоривал Марго, она уже хрипела, сипела от смеха, согнувшись и уворачиваясь от рук Ёлки.
А Ёлка вошла во вкус. Размахиваясь, с силой била по голове, подпинывала ногами в бёдра и отчаянно, но топорно, неумело ругалась. Наконец, она даже спихнула Марго со скользкой трубы, и та, отчаянно вереща, съехала вниз, упав в рыхлый, подтаявший снег.
Ёлка, приподнявшись на ноги, схватилась одной рукой за торчавший из-под навеса прут арматуры, и тот, видимо давно уже расшатанный, заскользил из паза. Теряя равновесие, Ёлка неуклюже тоже начала съезжать ногами с трубы, ахнула, перекувыркнулась и упала на барахтавшуюся в снегу Марго.
Марго всё хохотала, отбрыкиваясь от Ёлки, которая продолжала драться. Только теперь в одной руке у неё была железяка, и бить она начала именно ей. Сначала просто по телу, затем, подобравшись от ускользающей Марго хорошенько ударила по лицу.
Марго взвыла от боли, попыталась перехватить руку, но Ёлка, сидевшая сверху, отпихнула её ногой. И снова ударила в лицо, с силой, метя в нос и в момент раскровив губы своей жертвы.
Марго отчаянно вопила, пытаясь освободиться из-под Ёлки, но та, почувствовав силу, придавливала её и отчаянно, с наслаждением лупила арматуриной по лицу. Удар за ударом, превращая его в кровавое месиво, не давая ни малейшей возможности избежать расправы.
Минуты через три-четыре всё было кончено, и враз уставшая Ёлка, оглохшая от оглушительного, захлёбывающегося клёкота Марго, отвалилась в сторону, упала, тяжко дыша и прокашливаясь.
Так она и лежала в оцепенении, глядя пустыми, бессмысленными глазами в небо, которое, уже давно нахмурившись серыми свинцовыми облаками, зарядило мелким, противным, сыпучим снегом.
Наконец, Ёлка приподнялась, глянула в сторону окровавленного тела.
– Я Йолка, а не просто Ёлка, понятно тебе там? Тварь…
Собравшись с силами, Йолка приподнялась на четвереньки, и, постояв так, отплёвываясь, наконец встала во весь рост. Оглядевшись, она с неуверенностью переступила, сделала пару неловких шагов в сторону протоптанной дорожки, и, выйдя на тропку, пошла в сторону кладбища.
В дороге
Выйдя к шоссе, Йолка по обочине повернула в обратную сторону от города. Бредя под хлещущей со всех сторон разыгравшейся стихии снежного бурана, она временами оглядывалась, высматривая маршрутку.
Которой так и не дождалась, – вместо привычного микроавтобуса рядом с ней притормозила серая от налипшей грязи «Гранта». Бибикнув, машина медленно поехала рядом.
Йолка остановилась, нагнулась к переднему стеклу автомобиля, которое, будто бы этого её движения только и ожидая, плавно опустилось. В салоне сидело трое парней, – водитель, чуть пригнувшись к пустовавшему переднему сидению, приветливо помахал рукой.
– Слышь, киса, ты чего там одна топаешь? Садись, подвезём.
Без раздумий Йолка взялась за ручку дверцы, и уже через пару секунд разместилась с комфортом внутри.
Тяжко, с прокруткой, газанув по мокрому, таявшему на дороге снегу, машина рванулась вперёд. Один из сидевших позади пассажиров сунул Йолке бутылку с какой-то мутной жидкостью:
– Давай, лапа, согрейся. Вискарик зачётный, специально для тебя берегли.
Не обращая внимание на противный ржач кривляющейся парочки, Йолка отхлебнула прямо с горла, и отхлебнула знатно, почти даже не поморщившись.
Водитель же, крутанув ручкой переключения скоростей, просто поинтересовался:
– А ты чего гуляешь по дороге? Или работаешь?
Йолка мотнула головой:
– С маршрутки высадили. Узбек больной какой-то, распсиховался, что дальше не повезёт…
Водитель понимающе шмыгнул.
– Узбеки – они ебанутые, с ними лучше не связываться. Меня, короч, Виталей зовут. А тебя?
– Я Йолка.
Один из пассажиров с заднего сиденья потянулся за бутылкой, как бы невзначай ощупав йолкину грудь под курточкой.
– Ёлка-перепёлка, ты бухло-то не задерживай. У нас тут чуть-чуть осталось, но мы едем на днюху к Коляну, там бухла дофигища. Едем с нами?
– Эти двое сзади – Саня и Минтай, – коротко пояснил Виталик. – Музычку поставим?
– Врубай давай, чо спрашиваешь, – загудел сзади то ли Саня, то ли Минтай, и Виталик щёлкнул по кнопке стереосистемы.
«…Я играю с её киской, детка, где твой кавалер? Я врубаю Daft Punk, она крутит мне блант. Покидаем клуб, в руке Sauvignon Blanc. Отлип от её губ, залипаю в экран. Я кидаю деньги в воздух – ты поймаешь их сам», – от грома тягучих басов из колонок завибрировала даже вылинявшая ёлочка освежителя под зеркальцем.
Забалдевшая Йолка глянула на Виталика, – тот, жмурясь от удовольствия, дрыгал в такт музыке ногой, постукивал ладонью по рулю. Заметив её взгляд, парень улыбнулся и подмигнул.
Один из пацанов сзади снова сунул ей в руки бутылку, и Йолка ещё раз крепко приложилась к вискарю.
– Слушай, а чо у тебя руки и рукава обвафлены в красном? Это что, кровь что ли? – перекрикивая шум музыки, спросил Виталик.
– А… Это так… Подралась с узбеком…
С заднего сиденья снова раздался ржач:
– Во гонит тёлка, с узбеком подралась… Это менстра, наверное, Виталик, ты там поаккуратней с ней…
Виталик брезгливо поморщился, приглушил музыку:
– Чего, правда это… как там у вас… критические дни?
Йолка замотала головой и вложила бутылку в протянутую с заднего сидения руку. Саня (или Минтай, было непонятно – кто из них кто) обиженно заныл:
– Бля, да она пьёт как конь, пиздец… Кстати, Виталик, я узнал её, это из нашей школы чмошница одна, из «9-Б».
Виталя, кажется, огорчился:
– Чо, правда чмошница? Так-то по лицу вроде симпатичная…
– Да выкинь ты её из машины нахуй, проблем с ней потом не оберёшься, это ж малолетка, со школы она… Шурыгина сраная, – снова занудел противный голос с заднего сидения.
Йолка резко повернулась к Виталику, вцепилась рукой ему в колено.
– Не выкидывай, а? Ну пожалуйста… Ну хочешь я тебе это… отсосу… прямо сейчас…
Виталя был неумолим:
– Вот ещё, надо очень. В натуре, пацаны, Шурыгина какая-то, она, значит, отсосёт, а меня потом менты на зону отправят, а она кувыркаться с Малаховым в Москве будет… Продуманная схема у этих баб.
Виталя резко дал по тормозам. Попытался скинуть руку Йолки со своей ноги, но она как-то пьяно стала наваливаться на него всем телом, метя второй рукой куда-то в район паха.
– Эй, мужики, давайте убирайте с меня эту обезьяну, она царапается, бля, – завопил Виталя, – сделайте нахрен хоть что-нибудь …
Саня с Минтаем быстро выкатились из салона и, открыв переднюю дверь, схватили Йолку за плечи и за ноги, пытаясь выковырнуть из машины. Йолка отчаянно сопротивлялась, ругалась, мычала, пыталась зацепиться хоть за что-нибудь внутри, но всё без толку – парни в минуту вытащили её и аккуратно положили в грязную жижу обочины, хлопнув передней дверцей.
Сидящая в снежной каше Йолка вовсю ревела, размазывая по лицу и распущенным, растрёпанным волосам грязь, когда «Гранта», подгазовывая, рванулась с места.
– Ну и пошли вы в жопу, козлы, чтоб вы в аварию попали, придурки! – крикнула она в снежную мглу не прекращающейся снежной бури.
Сидела, впрочем, недолго. Как-то быстро успокоившись, Йолка огляделась, пошатываясь, встала и побрела в сторону частного сектора, видневшегося в стороне.
Частный сектор тоже относился к посёлку Социалистический, и им, собственно, заканчивался весь город. По сути это была одна из тех деревенек, которая ещё в эпоху замершего в брежневском безвременье СССР плавно влилась в укрупнённый населённый пункт, с тех пор мало изменившись. Разве что на некоторых участках в угоду веяниям новейших времён вместо одряхлевших халуп повырастали небольшие замки с гаражами, обнесёнными крепкими неприступными стенами с коваными воротами.
Одна из главных улочек, куда свернула Йолка, в соответствии с сельскими традициями среднероссийской глубинки утопала в одном большом замусоренном болоте. Осторожно лавируя между глубокими лужами, чавкая сапожками по кочкам, Йолка шла к дому своей тётки – Томки.
Йолка не прошла по улочке и пары сотен метров, как снежный буран внезапно прекратился, и в воздухе лениво закучерявились большие белые хлопья, мгновенно таявшие в грязной жиже под ногами.
Фигуру пьяно покачивающегося, бесшабашно бултыхающего валенками по лужам деда Йолка заметила издалека. Одной рукой дед удерживал на толстой верёвке небрежно перевязанного через пузо котёнка, которого он, помахивая словно авоськой, нёс на весу.
Животное отчаянно, испуганно верещало, пытаясь зацепиться когтистыми лапами хоть за что-нибудь, но без толку. В ответ на истошные крики зверька дед поругивался ленивым матерком, изредка шмякая тельце в мутную жижу какой-нибудь лужи.
– Ты чо, больной что ли? – крикнула Йолка, метнувшись к деду и преградив ему путь.
Тот встал, колыхаясь распахнутым грязным ватником, переступая с ноги на ногу и пытаясь сфокусироваться слезящимися глазами под гривой седых, спутанных лохм.
– Эээтта что ещё за срань, ты кто?
– Конь в пальто. Ты чего котёнка мучаешь, урод старый?
Дед удивлённо оглядел Йолку, смачно сплюнул в сторону и, приподняв тушку орущего котёнка, потряс им в воздухе.
– Это моё… ёпта… моё, поняла? Что хочу с энтим, то и делаю. Хочу выгуливаю… хочу топлю… хочу сожру вообще, понятно, бля? Моё имущество. А ты кто такая, чтобы мне тут указывать?
Йолка с неожиданной яростью стала наступать на деда, пытаясь рукой перехватить верёвку.
– Отдай котёнка, придурок, не то хуже будет…
Дед пытался сопротивляться, спрятать руку с болтающимся животным за спину, но только поскользнулся и чуть не упал.
– Яяя… эттта… ты кто такая вообще, сучка малолетняя? Ты хоть знаешь с кем разговариваешь, пизда? Яяя… этта… я ветеран между прочим… мы таких, как ты расстреливали в сорок втором под Курском… вас, блядей малолетних, что под фрицами скакали за конфеты… За конфеты, ёпта… Тебе чего, конфет мало, да?
Дед стоял перед Йолкой, дёргаясь, покачиваясь, еле удерживая рвущегося с поводка котёнка.
– Хули ты приебалась? Топить я его несу, мне кормить его нечем, пенсии еле на жратву хватает, а тут этих дармоедов наплодилось, и что? Я виноват? Я виноват, да, что мне этого хуеплёта мелкого не прокормить? Ты, бля, виноват я, скажи мне?
– Вот и отдай мне, я сама кормить буду.
– Нне пойдёт так… Этта моя собственность. Я что, дурак что ли, свою собственность раздавать всяким малолеткам? Я лучше сам его притоплю в речке, так и хули тебе от меня надо-то, а? Иди своей дорогой… я тебя не трогал, и ты меня не май…
Йолке наконец удалось перехватить одной рукой верёвку, которую она тут же стала подтягивать к себе. Дед скользил дырявыми валенками, отпихивал её, наседая и бухтя в бороду что-то невразумительное, но схватка уже была неравной. Агрессивная ярость юности победила неловкую нерасторопность пьяной, беспомощной старости, – дед плюхнулся телом в лужу, конечно, тут же отпустив верёвку.
Йолка для верности пнула его в живот, и пока он, отчаянно матерясь, кочевряжился, быстро подхватила котёнка с земли. Приглаживая напуганного, продолжавшего вопить зверька, она спрятала его под подол курточки, и, застегнув молнию, чуть не рысцой побежала дальше по улочке…
В гостях у Томки
Томка вместе с мужем жили в домике, который им достался ещё от деда (сам дед успел получить квартиру в городе ещё в восьмидесятых). Три небольшие комнатки, маленькая кухонька, кладовый подпол и гараж, забитый автозапчастями от старой, развинченной «Нивы» – ну чем не жильё для людей, привыкших к опрятной бытовой скромности?
А скромность и правда была определяющей чертой для Томки с мужем. Сама она уже лет пять не работала, «пэнсионерила» по её же выражению. Поэтому жили они в основном на деньги мужа, Валерий Саныча, – степенного, статного и благообразного по внешнему виду человека, типичного представителя провинциальной интеллигенции. Валерий Саныч замещал должность главного хирурга в городской больнице, посменно консультируя пациентов в кабинетике местной поликлиники, территориально размещавшейся в одном из лечебных же корпусов. На зарплату в пятнадцать тысяч, к которым плюсовались семь тысяч врачебного оклада, жить, в принципе, можно было, но выручали к тому же и периодические презенты от пациентов. А уж со своей пенсии Томка ещё и пару тысяч в месяц умудрялась откладывать, занося их на депозит в Сбербанке (но об этом только она сама и знала).
Семья жившей на городских выселках Томки в династии Григорьевых-Кулачковых особым почётом не пользовалась – бедные, тихие, бездетные они как-то легко и практически без неурядиц доживали свой век в домике по улице Куйбышева. Их, как ни странно, все любили. Ну вот как любят таких странных, немного как будто юродивых родственников или соседей, хотя, казалось, бы – а в чём их странность? В том ли только дело было, что всю жизнь они проводили этакими серыми, никуда не лезшими, ни за что не боровшимися мышками, но это ж разве беда? Непонятно, хотя никто даже особо и не задумывался над этой странностью… Просто знали люди, что Томка с Валерием – как бы немного того… Нет, правда, хорошие люди, честные, справедливые, но всё же немного не от мира сего. Какие-то слишком уж правильные.
Ёлка, однако, не считала ни Томку, ни Валерий Саныча странными. Наоборот, любила она их той беззаветной, чистой любовью, которая как-то сама поселяется в детских сердцах по отношению к точно таким же бескорыстно любящим ребёнка (пускай и чужого) людям.
А то, что Томка с Валерий Санычем любили Ёлку видно было невооружённым глазом, – сказывалось, наверное, отсутствие собственных детей. Баловали её украдкой, чуть мать отвернётся, дарили по поводу и без повода всякие безделицы, а Томка иногда даже денег на карманные расходы выделяла.
Встретила Томка на этот раз Ёлку встревоженной. Выскочила во двор, покрикивая на дворового пса Фёдора, едва заслышав скрип открывающихся ворот (двери они не запирали вплоть до восьми-девяти вечера). И всплеснула руками, увидев грязную, оборванную, какую-то всю из себя жалкую Ёлку.
– Мать честная, это где ж тебя носило-то столько времени? Мне Вера трезвонит весь день, она уж там милицию на твои поиски собралась напускать, а ты гуляешь где-то… Как не стыдно-то, Лена? И в таком ужасном виде…
Томка называла её строго по имени, наречённому родителями при рождении, и Ёлка привыкла, приняла это. В устах Томки сухое «Лена» всё равно всегда, в различных ситуациях переливалось оттенками приятных, греющих эмоций: от безраздельной, горделивой любви до озабоченной, строгой тревоги, – вот прямо как сейчас.
Ёлка осторожно сунула руку в прирастёгнутую куртку, достала жалобно мяукающего растрёпанного котёнка и, счастливо улыбаясь, предъявила его Томке, которая только ахнула.
– Ну ты даёшь, Лена… Это ж куда я его дену теперь? За ним что ли весь день гонялась не пойми где? Ну, пошли в дом чистить и тебя, и это чудо природы.
Возилась Ёлка в ванной комнатке с удовольствием, – как будто смывая с себя всю накипь, слой за слоем, тех душевных, ментальных нечистот, в которых приходилось купаться весь день. На пару секунд вспомнилось внезапно всё, что происходило возле труб завода, – барахтанье в снегу, тяжелеющую невесомость железяки во взмахе, окровавленное месиво изуродованного лица Марго… И тут же, вздрогнув, она отогнала весь этот кошмар, мрак, ужас, – не сейчас, позже, потом обдумает, прочувствует, а лучше бы вообще забыть как нечто, к ней не относящееся… А может, это вовсе и не с ней было?
Томка в прихожей перед дверью отмывала какими-то смоченными водой из тазика тряпочками подрагивающего, трепетавшего котёнка. Который, видимо, осознав, что все его беды позади, наконец, притих.
Благоухающая мылом, одетая в чистое Ёлка присела рядом, глядя на несчастного зверька с топорщившейся шёрсткой.
– Как назовём его, Томка?
– А не знаю я. Ты принесла, ты и имя придумывай. Возни мне теперь с твоим зверем, ещё потом как бы Фёдор его во дворе не прижучил…
Ёлка поразмыслила над подходящим именем, но ничего сходу в голову ей не лезло.
– Я может потом его вообще домой возьму. Маму вот уговорю как-нибудь, уломаю. А то и правда, Фёдор, да и Валерий Саныч, наверное, недоволен будет…