Это вам не хухры-мухры

Печники

Дело было в конце лета. Погода испортилась, и в деревне стояла осенняя стужа.

Теплых вещей, как назло, у нас не было, и мы с Мишкой, сидя на остывшей печке, кутались в затертый плед.

– Не пойму, почему твоя тетка не топит? – ударил ногой по печке мой друг и, соскочив на пол, энергично принялся хлопать себя по плечам и подпрыгивать.

– Ну и холодрыга!

– Поганое лето, – согласился я, наблюдая в окно за бегущими по серому небу тучами. На душе было грустно и пасмурно. Каникулы кончались, а теплые солнечные дни казались такими далекими.

Мишка тем временем заглянул в кастрюлю и голодно облизнулся. Время было обеденное.

– Может, поедим? – нерешительно предложил я, зная, что тетка не одобрит моей самостоятельности.

– Щец кислых, да картошечки! – радостно подхватил Мишка и принялся за растопку.

Наколов щепок, мы развели в печке небольшой костер из бумаги, но тот, подымив чадно, затух.

– Наверное, заслонка закрыта, – решил Мишка и вновь забрался на печь.

Пока он там шуршал и разбирался, я принес к очагу новую порцию газет и, в меру своего умения, обложил скомканные листы палочками.

– Ну что? – нетерпеливо спросил я друга.

– Да вроде все нормально, – показалась из за трубы взлохмаченная голова Мишки.

– Ладно, попробуем еще! – предложил я, поднося к бумаге горящую спичку. И вновь весь дым повалил в комнату.

– Похоже, тяги нет, – предположил Мишка откашливаясь и с интересом заглянул внутрь очага.

– Может, труба засорилась? – поковырял он в глубине кочергой.

– Не знаю, – пожал я плечами, – вроде вчера все нормально горело, и дыма не было.

– Ну, вчера – это было вчера, – с видом знатока заявил Мишка, – а сегодня точно труба засорилась, потому и тяги нет. И, глядя на холодные щи, облизнулся.

– Может, прочистим?

– А ты знаешь как? – усомнился я в его способностях.

– Спрашиваешь, – обиделся Мишка. – Да я раз пять наблюдал, как это делается. Нет ничего проще.

– А тетка? – выставил я последний аргумент.

– Что тетка? – удивился мой друг. – Тетка наоборот обрадуется. Так ей самой придется все делать, а мы бац, бац – и в точку. Глядишь, и на варенье расщедрится!

Такая перспектива мне показалась заманчивой, и вскоре, одетые в свитера, мы вышли на улицу. Мишка тащил в руке небольшой мешок с песком, а я – длинную узловатую веревку.

Порывы ветра прижимали к земле кусты, по двору, позвякивая, раскатывала пустая консервная банка, но мы, не обращая внимание ни на нее, ни на пронизывающий холод, искали стремянку. Найти ее оказалось непросто.

– Ничего-то ты не знаешь! – злился Мишка, второй раз натыкаясь на грабли. – Может, она вовсе и не в сарае, а на заднем дворе?

Так оно и оказалось. Несомненно, это был шедевр, удачный экземпляр чьей-то пьяной фантазии, но, несмотря на свою кособокость и корявость, а также непомерную тяжесть, она обладала необходимой высотой и четырьмя ступеньками, прибитыми вкривь и вкось, на огромном расстоянии друг от друга, к неотесанным стволам дуба.

– Это тетин знакомый, будь он неладен. Постарался! – отдуваясь, предположил я.

Но все это были пустяки. И вскоре мы дружно принялись за осуществление своего плана.

Забравшись на крышу и привязав мешок с песком к веревке, Мишка с важным видом протолкнул его в отверстие кирпичной трубы.

– Сейчас мы ее мигом прочистим, – самоуверенно взглянул он на меня и стал при помощи веревки водить мешком по внутренним стенкам дымохода.

– А ты боялся! – через некоторое время засмеялся он, выуживая его на поверхность.

Я молча наблюдал за его действиями.

– Это самый простой способ прочищать трубы, – принялся учить меня Мишка, – я подглядел его на днях у соседей.

– Может, хватит? – попросил я его, испытывая дурные предчувствия.

– Еще разочек прочистим – и хватит, – милостиво согласился Мишка и со всей силы ухнул мешок в трубу.

– Видишь, какая она грязная, – сказал он, услышав изнутри треск, и потянул веревку обратно.

Но не тут-то было! Веревка натянулась, как струна, но мешок (внутри) не сдвинулся с места.

– Ну? – спросил я Мишку. Но тот тупо уставился на веревку и, что-то неразборчиво бормоча, поколачивал по трубе ладонью.

– Похоже, застряло, – наконец вымолвил он.

– Чего застряло? – глупо спросил я его.

– Мешок! Будь он неладен, – пояснил Мишка и, озлившись, с остервенением несколько раз сильно дернул за веревку.

Зря он это сделал. Ибо веревка, не выдержав, оборвалась, а Мишка с размаху шлепнулся на неровную крышу. Вид у него при этом был столь растерянный, что я, не выдержав, рассмеялся.

Итак, я потешался, а Мишка тем временем, поднявшись, заглянул в трубу и, укоризненно посмотрев на меня, заметил, что ничего смешного в данный момент не видит, а мне не помешало бы вспомнить про тетку.

Этот намек поубавил мне веселья, и я с кислым видом подошел к другу.

С минуту тот напряженно думал, а потом попросил меня принести лом.

Где стоит лом, я, слава богу, знал, а потому вскоре, сгибаясь под его тяжестью, я с трудом вскарабкался по лестнице на крышу.

Оглядев лом, Мишка недовольно нахмурился, заявив, что его толком не за что привязать. Как будто бывают ломы с этой функцией!

– Ну да ладно, – сказал он, – попробуем.

Кое-как привязав к лому веревку, мы, перекрестившись, попросту кинули его в трубу, в надежде, что он либо пробьет насквозь мешок с песком, и тот из него высыплется, либо протолкнет его в печь целиком.

Эту процедуру мы повторили пять раз, но добились только одного: на шестой раз лом сорвался с веревки и остался в трубе. Но это нас уже не могло остановить. Недолго думая, мы решили, что, увеличив тяжесть мешка, заставим его проскочить внутрь.

Под рукой у нас оказалось с десяток разбитых кирпичей, и мы добросовестно покидали их вдогонку лому. Вес мешка при этом, несомненно, увеличился, но он, гад, и не думал двигаться.

Озадаченные стояли мы над трубой, не зная, что делать. Образ тетки так и витал над нами.

На этот раз очередная гениальная мысль зародилась в моей голове. Обмозговав ее хорошенько, я подивился, до чего она замечательна.

– Мы оба с тобой дураки, – заявил я Мишке, – вместо того, чтобы тут лазить и мучиться, надо всего лишь развести под мешком огонь, ткань прогорит, песок высыплется и все будет окей.

– Я тоже, как раз, думал об этом, – соврал Мишка, и мы, не теряя времени, спустились во двор.

Войдя в теплую горницу, мы дружно принялись за дело.

На этот раз мы затолкали в печь побольше дров и, облив их для быстроты керосином, поднесли зажженную газету. Но, как назло, керосин лишь дымился, а огня не было.

– Давай еще ливанем, – предложил я и шарахнул в печь полную кружку горючей смеси.

Тут так полыхнуло, что я думал – печь взорвется. Но ничего, выдержала! Только загудела от пламени, загудела и задымила, да так, что спустя две минуты в комнате стало нечем дышать. Мы еле выползли из дома. Чихая и кашляя, со слезящимися от едкого дыма глазами и черными от сажи физиономиями мы напоминали погорельцев.

– Ой, ох, – простонал Мишка, отирая потный лоб, – и зачем мы все это затеяли? Бог с ней, с печкой, пускай бы дымила – ЗАРАЗА!

Пока мы ахали и охали, хата отапливалась по-черному, и я старался не думать, какого цвета станут вещи и обои после столь радикального прочищения дымохода. Сизый дым валил из всех щелей. Исключение составляла труба, из которой не поднималось ни облачка.

Вообще, дыма было столько, что в соседнем поселке, на колокольне забили в набат. Но к этому времени я, с риском для жизни, залил огонь водой.

Выскочив на улицу, я чуть не столкнулся с поджидавшим меня Мишкой, который на воздухе вновь обрел пропавшую было уверенность и кучу новых идей.

Едва дав мне отдышаться, он принялся за «разбор полетов»

– Мы с тобой делали все правильно и допустили всего две ошибки, – изрек он, прохаживаясь по двору с независимым видом.

– Во-первых, использовали плохую веревку, во-вторых, забыли, что пламя без тяги в трубу не пойдет. А в остальном мы действовали верно! И, разумеется, ни в чем не виноваты. Скорее, твоя тетка виновата, что у нее такие плохие веревки и печка не работает.

Я слушал невнимательно, говорил-то он красиво, но это, как однажды заметил мой папа, философия. А на практике моя тетка выдерет нас обоих!

Уж в этом-то я был совершенно уверен, а потому лихорадочно думал, как пробить ненавистную трубу.

– Итак, – донесся до меня голос друга. – Я предлагаю залить в трубу серной, или какой другой кислоты, а уж она стопроцентно разъест мешок и все будет замечательно!

Я в недоумении уставился на него: – Интересно, где ты ее раздобудешь?

– Глупый вопрос, где, – усмехнулся Мишка, – у твоей тетки, разумеется! У нее есть сын, а у того – своя машина, а в сарае стоит здоровенная бутыль с соляной кислотой для аккумуляторов,

Порывшись, мы и впрямь обнаружили бутыль и, недолго думая, благополучно вылили ее в трубу.

Наблюдая, как жидкость, булькая, льется из горлышка, я не мог отделаться от ощущения, что, чем больше мы стараемся, тем хуже для себя делаем.

Предчувствие меня не обмануло. К трубе стало не подойти. Кроме острого, вызывающего кашель, запаха кислоты, мы ничего не добились!

Махнув на все рукой, я отправился убирать в комнате. К моей радости, копоти оказалось немного, и вскоре я почти все привел в порядок. У меня даже появилась надежда, что тетка, придя, домой, ничего не заметит. А насчет трубы ей не обязательно говорить, глядишь, к завтрашнему дню все само и провалится.

Вот с такими утешительными мыслями я вышел во двор и увидел Мишку, который, кряхтя, пытался вытащить из трубы здоровенную доску.

– А я тут без тебя, хотел еще раз попробовать, – пыхтя, обернулся он ко мне. – Но, кажется, ее, заразу, заклинило.

Я открыл рот, собираясь сказать ему все, что я о нем думаю, но тут от калитки прозвучал знакомый голос: – Чего это вы тут, ребятки, делаете?

Обернувшись, я увидел тетку, нагруженную сумками с продуктами, и, не найдясь с ответом, развел руками: – Трубу вот чистим.

РS; Трубу пришлось разбирать, ибо мы поработали на славу. Любимые теткины валенки, которые она с утра положила просушиться в печку и которые мы не заметили, частично сгорели.

Детективная история

Это случилось в середине июля. Мой младший братец вторую неделю тянул лямку в пионерском лагере и, судя по его отчаянным письмам, влачил там безрадостное существование.

Послания его грамотностью не отличались, но были полны жалоб и вселенской тоски.

Однако это не мешало мне резвиться на полную катушку.

Жили мы в поселке, расположенном в живописных приокских местах, в снятых на лето у Марфы Петровны двух комнатах.

До реки было сравнительно недалеко, около километра. Но я, как и большинство моих сверстников, предпочитал ездить к ней на велосипеде.

Сама поездка таила в себе массу очарования, когда ты мчишься по тропинке среди величественных сосен, обдуваемый прохладным ветерком.

Я выезжал рано утром. В лесу было тихо, и только пение птиц да дребезжание моего росинанта нарушали безмолвие. Как правило, вскоре меня нагоняли проспавшие зорю друзья, и начинались гонки. Велосипеды превращались в норовистых коней, а мы – в диких индейцев. Лес сразу наполнялся нашими криками, железные кони вставали на дыбы и рвались в бой.

Вскоре я безнадежно отставал, видя далеко впереди себя смуглые спины товарищей. Однако все это были пустяки, и, оставив зарывшиеся колесами в песок велосипеды, мы босиком добегали до реки, с размаху кидаясь в прохладную бодрящую воду.

Наплескавшись до синевы, мы, обессиленные, выползали на горячий песок и блаженствовали под лучами солнца. Пляж, окружавший нас, был огромен. Заросший во многих местах лопухами и неизвестными мне колючими растениями, он представлял для нас великолепный полигон для мальчишеских игр. Мы расстреливали друг друга из пулеметов, дрались на деревянных ножах, снимали скальпы и устраивали засады на ничего не подозревающих отдыхающих.

При таком положении дел родители видели меня лишь за завтраком и иногда за обедом.

К ужину я приползал на обессилевших ногах и, скинув шорты, замертво падал на набитый соломой матрац-диван, стоявший на открытой веранде. Спать внутри в душных комнатах было невозможно, а здесь меня обдувал ветерок.

Утром все повторялось сначала, и так изо дня в день. Такое полудикое существование мне нравилось, зато мама, глядя на мой темный загар, надоедала постоянными требованиями почаще находиться в тени и одевать рубашку.

В играх время летело необыкновенно быстро, дни сменялись днями, и я не заметил, как прошел месяц.

Со дня на день должен был приехать на пересменок мой брат, и наше семейство, к моему неудовольствию, засобиралось в город.

Я не видел особых причин для своего присутствия при встрече и новых проводах брата, справедливо считая, что там и без меня обойдутся.

Признаюсь честно, я не успел соскучиться по своему братцу. За зиму он мне и так надоел! К тому же скучать по дому он давно перестал, вполне довольный своей жизнью. Его последние письма ярко об этом свидетельствовали. Написанные корявыми, мелкими буквами, наискосок в правом нижнем углу огромного листа, они содержали несколько коротеньких фраз типа: – Мама и папа, живу я хорошо. Пришлите еще печенья. Здравствуйте, ваш сын Андрюша.

Не подумайте, что я перепутал их очередность, просто братец писал слова по мере важности в сторону убывания.

Узнав о моем нежелании покидать деревню, мама вначале расстроилась, но, посоветовавшись с папой, подозрительно легко согласилась. Я даже обиделся на нее, решив, что она рада от меня избавиться.

И вот я стою по щиколотку в пыли, а вдалеке затихает натуженный рев перегруженного автобуса. Раннее утро, и я предоставлен самому себе. На целых четыре дня!

Не торопясь, зарываясь пальцами ног в песок, я направляюсь через всю деревню к нашему дому. Солнышко едва взошло, но уже ласково греет, и я наслаждаюсь теплом и прохладой.

Мимо проходит пастух, подгоняя малочисленное стадо, кудахтают за забором куры, где-то звякнуло ведро.

– Все прекрасно и замечательно, – думаю я, открывая калитку, и застываю с открытым от удивления ртом.

Марфа Петровна – наша хозяйка, с кочергой наготове затаившись, сидит на карачках за колодой дров, неподалеку от сарая, и напряженно всматривается в его раскрытую дверь.

Первой моей мыслью было, что старуха окончательно спятила. И от такого предположения мне стало не по себе.

– Марфа Петровна, – тихо позвал я ее, предусмотрительно отступая на безопасное расстояние, – что с вами?

Я думал, она подпрыгнет от неожиданности, но та, обернувшись в мою сторону, раздраженно зашикала.

На лбу ее расцветала здоровенная шишка, и я немного успокоился.

– Иди сюда, – позвала она меня, усиленно жестикулируя, – слава богу, ты пришел, а то уж больно страшно!

И она поведала мне странную историю.

Как обычно, встав спозаранку, Марфа Петровна хлопотала по хозяйству. В процессе работы ей понадобилось, что-то в сарае, куда она легкомысленно и отправилась.

Открыв засов, она смело вошла в темное помещение – и тут же получила крепкую затрещину!

– У меня аж искры из глаз посыпались, – пожаловалась она, потирая солидную выпуклость на лбу. – Хорошо еще я не растерялась, наугад, как размахнусь, да во что-то мягкое врежу, и бегом сюда. Ну, думаю, коли за мной погонится, тут я его…… ну, в общем, с криками удеру. А он, гад, затаился, не выходит! Уже полчаса здесь сижу без толку!…..Боюсь, как бы он не спер чего ценного из сарая!

– Да что, Марфа Петровна, у вас в нем может быть ценного? – удивился я.

– Много чего! – несколько сварливо ответила хозяйка, и, по-видимому, решившись на что-то, обернулась ко мне.

– Ну, я пошла! Пойду проверю, можа он сбежал через щель какую.

Свое нападение она проводила крайне воинственно, при этом подбадривая себя криками типа: – Эй ты, выходи, я уже милицию вызвала!

Мне все это было безумно интересно и немного страшновато.

Более всего меня удивило бесстрашие нашей хозяйки, когда она, распахнув пошире дверь, храбро вошла в сарай.

Не скрою, я затаил дыхание, а спустя пару секунд услышал глухой звук удара (палкой по голове), ругань и стенания, после чего увидел и саму хозяйку, пулей вылетевшую из сарая с очередным фингалом.

Она бежала так, словно за ней гналась стая волков, и если бы не мой окрик, снесла бы забор.

Придя в себя, Марфа Петровна начала истошно кричать, призывая на помощь, чем до смерти перепугала старичка соседа, который тут же исчез в недрах своего дома.

В общем, крики «убивают и грабят» дали обратный эффект. Прохожих словно ветром сдуло, а на противоположной стороне улицы зачем-то включили на полную громкость музыку.

– Беги в милицию, – хватаясь за сердце, прошептала несчастная старуха. – Скажи, бандит с тюрьмы сбежал, у нас прячется.

– Один? – уточнил я.

– А хто его знает, – с сомнением потрогала она шишки, – говори что много, быстрее приедут.

Мне не очень хотелось оставлять ее одну, но и пользы от меня здесь не было, да и страшно стало настолько, что я пожалел, что не поехал с родителями в город.

Местного милиционера я нашел не сразу. В будке его, как всегда, не оказалось, дома тоже. Только пораспрашивав соседей, я обнаружил его в одних подштанниках на прилегающей к участку лужайке, за распитием какой-то бутылки, которую он при виде меня тут же спрятал.

– Чего надо? – недовольно спросил он меня, почесывая внушительное брюхо.

– Бабка Марфа в сарае бандита держит! – выпалил я.

– Прячет что ли? – несколько озадаченно переспросил тот.

– Да нет же! – в досаде на его бестолковость разъяснил я. – Бандит в сарай забрался, палкой дерется, не выходит!

– Так уж не выходит, – усомнился он, – палкой, говоришь, хе- хе. Ну, что ж, веди.

– Вы бы пистолет захватили да приоделись, – напомнил я ему.

– Все это ерунда, – отмахнулся тот, – я его одними руками в бараний рог согну. Плевое дело!

Дошли мы довольно быстро, несмотря на то, что блюстителя порядка слегка штормило.

Бабка Марфа, все это время не покидавшая свой наблюдательный пост, бойко отрапортовала, что никаких попыток прорваться противник не предпринимал.

Милиционер снисходительно выслушал ее, с уважением поглядывая на бугристо-лиловые выпуклости старушкиного лба. Они явно произвели на него сильное впечатление, потому что, покричав с безопасного, по его мнению, расстояния, чтобы невидимый злодей немедленно сдался, тот заторопился к себе за амуницией.

Полчаса, которые он отсутствовал, показались мне вечностью.

Ветер гонял по двору кусок крафтового пакета, и тот зловеще скрежещал в безмолвии. Тихо, тихо перемещались стрелки на часах, а главное, слишком медленно.

Наконец на нашей сонной улочке раздалось дребезжание, а вскоре появился наш защитник в форменной рубашке и даже в сапогах.

Приехал он для быстроты на старом двухколесном драндулете, и вид у него был очень бравый.

– Ну что, – соскочив на землю, спросил он, – никак не проявился?

– Молчит, гад! Затаился! – ожесточенно подтвердила Марфа, погрозив невидимому обидчику старческим ревматическим кулаком.

– Удрал давно, наверное, – с надеждой предположил милиционер, доставая из кобуры пистолет ПМ.

Дело принимало серьезный оборот, и я, затаив дыхание, следил за его действиями.

В отличие от бабки тот продвигался к сараю бесшумно, почти на цыпочках. И лишь ворвавшись внутрь, грозно заорал: – Всем руки вверх! Стрелять буду!

Затем в сарае вновь прозвучал знакомый звук, послышалась какая-то возня, закончившаяся новым ударом и градом ругательств. После чего на божий свет вывалился весь избитый милиционер. Обернувшись, он с остервенением нажимал на спусковой крючок, извлекая из пистолета еле слышные щелчки. Еще раз, выругавшись и в конец, озверев, страж порядка, передернув затвор с криками: – Ах ты, паскуда! Драться!? – вновь скрылся в недрах сарая.