О театре и не только

Ох уж эти члены бюро! Это чуть не карательный орган. Все боялись этот орган. Выгоняли из партии. А это уже всё – каюк! Карьера и жизнь покатилась в обратную сторону. Жить, правда, будет. Все коммунисты были в зашоре. Каждого «провинившего» считали чуть не врагом народа. Бывший министр сельского хозяйства Володя Дорджиев говорил мне: – Тебя после «Ваньки Жукова» тоже хотели разбирать на бюро обкома партии. Я, узнав про это, сказал III секретарю обкома партии Намсинову Илье Евгеньевичу: – Вы что, совсем уже?! Во-первых, он не партийный и второе – из-за какой-то мелочевки, театральной шутки вы опускаете бюро обкома партии. Наговорил ему. Он внял был потом за тебя. А так потрепали бы тебя, выгнали бы с работы. А я ему – Меня и так не допускали к режиссуре. Дорджиев Володя был взбешен и выдал тираду про заскорузлых, зашоренных партийцев.

И тот «бой» с соплеменниками Михаил Ванькаевич проиграл. На войне вот – ты, вот – враг. А в мирное время не знаешь, от кого ждать ножа в спину. Опять партийное наказание. Кстати, наш герой-партизан поехал в Москву, там разобрались и восстановили в партии. Иногда справедливость побеждает. К сожалению, редко. Какое сердце такое выдержит? А в то время партия – это всё. Вот такие истории были у Михаила Ванькаевича с некотрыми иудами из числа соплеменников. Эти истории подточили славное сердце героя партизана.

А вот что писали о Хонинове белорусы. В книге «Всенародная партизанская война в Белоруссии» написано: «Созданный по решению Могилевского подпольного обкома партии в апреле 1943 года 15-й партизанский полк развернул свои боевые действия в Могилевской области. Организаторами его явились Т.Т. Демидов, И.П. Нижник, М.В. Хонинов и др. Устраивали засады. Совершали массовые налеты на вражеские гарнизоны и железные дороги, истребляли живую силу и уничтожали технику противника. Партизаны 15 полка внесли значительный вклад в общее дело разгрома фашистских оккупантов. В июле 1943 года Хонинов блестяще выполнил поставленную командованием задачу – парализовать шоссейную дорогу Могилев – Довск. Тов. Хонинов силами своей роты, методом минирования и засадного боя разбил свыше 60 автомашин, десятки немецких солдат и офицеров».

«Тов. Хонинов обеспечил выход из окружения не только своей роты, но и других подразделений», – писала другая газета. В октябре 1943 полк попал в окружение. «Особый героизм проявила в этих боях рота Хонинова», – отмечала пресса. 19 мая 1944 г. рота Хонинова в деревне Гореничи перебила до 130 фашистов (из рапорта Сидоренко – Солдатенко Могилевскому подпольному обкому КП Белоруссии). Можно привести еще массу примеров.

Михаил Ванькаевич имеет много военных наград и получал награды в мирное время. Были ли грехи у Михаила Ванькаевича? Наверное, а у кого их нет? Есть грехи, которые вредят окружающим, а есть грехи, которые мешают жить самому. Я не так много общался с Михаилом Ванькаевичем, но эти короткие встречи в течение многих лет оставили ясное, положительное представление о нём. Создатель Бог креста не по силам не дает. Свой жизненный крест Михаил Ванькаевич пронёс достойно. Жаль, что завистники укоротили ему жизнь. И ещё жаль, что соплеменники «помогли» не получить звание Героя Советского Союза, белорусы были готовы. Может, когда-нибудь справедливость восторжествует?!

Мудрая Улан Барбаевна

После знакомства с Улан Барбаевной Лиджиевой в 1957 году вторая встреча с ней произошла через восемь лет, в театре. Я приехал из института на преддипломную практику. Пришёл в театр. В раздевалке сидели актёры, и среди них была Улан Барбаевна. Я поздоровался со всеми. Вдруг она поднимается, подходит и протягивает руку:

– Менд, Боря. Наш молодой режиссёр, – повернувшись к сидящим, сказала актриса. – Анян көвүн (Анин сын), – произнесла утвердительно. Чего, мол, сидите, был подтекст.

Подошла с улыбкой женщина и представилась:

– Анна Магнаевна. Я с мамой твоей училась и работала до войны.

Подошли другие, и все поздоровались за руки. Я стушевался и что-то пробормотал:

– Очень приятно, Борис, – и т.д.

Такого приёма я не ожидал, что сказать, что спросить не знал, да и неудобно с ходу, с налёта. Улан Барбаевну я узнал. Она была уже хорошо одета, но так же чуть прихрамывала. Наконец, придя в себя, я спросил у Улан Барбаевны:

– Как ваше здоровье?

Она похлопала меня по плечу и сказала:

– Лучше чем в Сибири!

Я спросил, где кабинет директора. Все стали объяснять, а один мужчина небольшого роста с большим носом сказал мне:

– Пойдем, Борис, я тебе покажу.

В коридоре мужчина протянул руку и говорит:

– Борис, я с твоей мамкой учился. Хорошо её знаю и отца твоего.

– Очень приятно, – мямлю я.

– Познакомимся. Ах-Манджиев Лага Нимгирович.

– Очень приятно! – Снова брякнул я.

Вначале я не врубился, что мама рассказывала про интересную, с «Ах» в начале, фамилию. Дома я рассказал маме о встрече с актёрами.

– Ах-Манджиев хороший мужик. Он комик. Встречала его, – сказала она и заулыбалась, думая о чём-то про себя.

На преддипломной работе я был ассистентом режиссёра в спектакле «Обелиск» у Льва Николаевича Александрова. Улан Барбаевна была занята в спектакле и также были заняты выпускники Ленинградской калмыцкой студии. Я сознательно занял созерцательную позицию. Александров просил: «Может, драки поставишь?» Я вежливо отказывался. Но что-то показывал. Драки ставил А. Сасыков, современные танцы ребята сами сочиняли и твистовали. Оформление было в виде обелиска. Крутился круг, и вокруг обелиска, внизу у основания постамента, художник обозначил квартиру, учительскую и т.д. Спектакль в основном был молодёжный. Возрастных мало. Кроме Улан Барбаевны, Эняева и нескольких эпизодических. Выпускники ленинградской студии работали только три сезона. Ребята были ещё не опытные. Совершенствовались. Чувствовалась скованность. Улан Барбаевна подсядет к молодым во время перерыва, и начнет с ними говорить, по-матерински успокоит – поднимала дух. Умела она как-то украдкой, мягко успокоить собеседника. Говорила она негромко. Это были, скорее, задушевные беседы.

Помню, как молодые ещё Сангинов Костя, Бадмаев Борис, Яшкулов Сергей, Алексеев Тимофей участвовали в сценических драках. Саша Сасыков показывал, поправлял этих неумех. Драться-то никто не умел. Жалко, что впоследствии Боря Бадмаев, Костя Сангинов, Тима Алексеев, Майя Ильянова, Егор Буджалов ушли из театра. Костя Сангинов ко всему ещё был талантливый музыкант.

На посиделках дома у Улан Барбаевны я узнал много интересного про актёров, и не только. Очень хорошо она отзывалась о Д.Н. Кугультинове. Она была знакома с ним с 1935 года. В Красноярском крае она общалась и с молодым А.Г. Балакаевым. Устраивала в Сибири самодеятельные концерты на дому и в общественных местах. Когда передали по радио из Москвы песни в исполнении Улан Барбаевны, калмыки, которые жили в округе и районе, прибежали к ней домой – и все радовались, плакали. Все воспряли духом. Замаячила перспектива будущего. Целый месяц гости наведывались к ней домой. «И голод, холод стали нипочем», – громко и весело сказала Улан Барбаевна уже дома, в Элисте, когда с того момента прошло 15 лет. Она много рассказывала про своё детство. Как была рыбачкой, где-то училась. И всегда пела. Когда стали набирать в Астраханскую студию, Улан Барбаевна, не задумываясь, всё бросила и ринулась в большое искусство. Вокруг Улан Барбаевны всегда были люди: в театре, дома, на лавочке возле дома. Вокруг неё постоянно были собеседники. Когда говорили про Улан Барбаевну, да и после её ухода ТУДА, все теплели и становились добрее. Она всегда меня приглашала домой, и мы вели нехитрые беседы. Продолжалось это до двух-трёх ночи. Она не отпускала меня, а я комплексовал, что не даю покоя возрастной уже актрисе.

Она рассказывала про всех писателей, выдающихся людей Калмыкии и никогда о плохом не заикалась. В ней было много позитивного. Но если кого-то не любила, то не любила. Говорила коротко: «Не хочу про него говорить!» А про писателя Баатра Басангова она говорила тепло и заинтересованно. Она говорила мне:

– Ставь пьесы Баатра. Он, знаешь, какой был настырный в деле. Если он загорелся чем-то, то всем говорил об этом и добивался всего. Тут во дворе шестого жилдома чего только не говорят о нём. Всякую напраслину городят! – и вдруг крепко выругалась.

Я обалдел, но сделал вид, что всё нормально. Могла и крепкое словцо вставить. Я приходил всегда с пустыми руками – дурак был. Хоть бы по калмыцкому обычаю «кампать, балта» принёс. А было уже за 30 лет. Однажды пришёл Арслан, сын Улан Барбаевны, говорит: «Сбегать?» Улан Барбаевна цыкнула на него и, захромав, пошла в другую комнату, вернулась с вином. Я начал что-то оправдываться, а Улан Барбаевна приказала открывать бутылку и разливать. Я даже, по-моему, вынул какие-то деньги, но Улан Барбаевна сказала: «Выпьем за мой день рождения». А Арслан ей говорит: «У тебя же месяц назад день рождения был». А она, весёлая уже, отвечает: «Я на родине могу отмечать каждый день. Это не в Сибири». Она часто вспоминала Сибирь и свою малую родину. При разговоре я не чувствовал разницы в возрасте. Улан Барбаевна умела вести душевные разговоры. Она была мудрая во всем.

Нас душило, кромсало и мяло,

Нас кидало в успех и в кювет,

И теперь нас осталось так мало,

Что, возможно, совсем уже нет.

Игорь Губерман

Под сенью славы Кугультинова

Давид – библейское имя. И Давид Никитич сам выглядел библейской азиатской глыбой. Хотя был среднего роста, но его грузное тело, крупная голова с копной волос, огромный лоб придавали его фигуре величественное, библейское выражение. Его внешность требовала уважения. Сама природа создала скульптурную внешность. В его поступи, движении не было мелочности, мельтешения. Все было эпохально, государственно, величаво. В нем проглядывала крупность и значимость. Во всех моментах проявления негодования, радости, расслабления не было обывательского, мелочного. А в моменты расслабления был веселым, с заразительным смехом. На трибуне он витийствовал. Речь его была складной, логичной, образной. Фантазия лилась рекой, но он умел ограничивать себя в рамках темы. После него выступать это, значит, обречь себя на провал. Оратор он был отменный.

За это некоторые соплеменники его почему-то не любили. Странный феномен наблюдается у наших сородичей. Эта внутренняя аномалия некоторых почему-то давала повод для необоснованных критиков, не зная его творчества.

Вот и я о творчестве мэтра, пока ни слова. Я о встречах, беседах и размышлениях нашего демиурга («творящего для народа» с греческого). Хотя, а не замахнуться ли на самого Кугультинова? Но его творчество не дает лазейки для какого-то «разглагольствования». В его стихах, в его творчестве все ясно и прозрачно. Одна газета давно просила написать очерк. Только о творчестве. Я тогда был скромным обывателем, а сейчас, пенсионер, оборзевший от свободы, от прозрачности, от мерзопакостных инсинуаций соплеменников. Поэтому попытаюсь набросать несколько зарисовок только о встречах с большим поэтом, у которого под сенью славы и я успел немножко погреться. Тогда я любил общаться с умными людьми, чтобы не обрасти мхом невежества.

О Давиде Никитиче писать сложно. Не потому, что он был сложный как человек. Наоборот. У него всегда была ясность, логичность во всем. В словах, поступках, дружбе. Почему он сказал по какому-то событию так, а не эдак. Почему он вдруг, уже в зрелом возрасте, пошел в депутаты Верховного совета? Почему у него были скрытые конфликты с первыми лицами власти республики? Он это не выпячивал и не шел на конфронтацию открыто, как это делают наши подъездные «правдорубы».

Давид Никитич был другого масштаба и был интеллигент. А несогласия с нашей властью были. Когда власть и народ жили параллельно, когда власть и народ были не «родственниками».

В депутаты он пошел по совету Чингиса Айтматова. Айтматов утверждал другу, что только там наверху можешь пробить по поводу калмыцкого народа. Ты должен с трибуны выступить по поводу полной реабилитации калмыцкого народа. Покаяния власти перед калмыцким народом не будет, пока от народа нет просьбы, ходатайства и т.д.

В те смутные 90-е годы, во времена перезагрузки новых идей многие интеллигенты ринулись в депутатство, чтобы утвердить новый взгляд, новый подход к преобразованиям в стране. Было такое поветрие среди некоторых членов общества. Тогда, кроме Кугультинова, из интеллигенции пришли актер О.Басилашвили, режиссер Марк Захаров, академик Сахаров, П.Капица, Н.Шмелев, А.Собчак, Гавриил Попов и т.д.

Правда, после депутатства, актер О.Басилашвили сказал: «Я, оказывается, не на тех работал». Режиссер Марк Захаров пишет в своей книге «Супер-профессия»: «В 1989г. я, неожиданно для нашего народа и для самого себя стал народным депутатом СССР. Это был «Горбачевский призыв». Через несколько лет стало ясно, что информационные контакты новой власти с народом оказались проблемой серьезной, болезненно-острой».

Давид Никитич тоже, выступая с трибуны, говорил открыто, всем депутатам, что калмыцкий народ полностью неудовлетворен в вопросе реабилитации и т.д. В депутатство он пошел решать не какие-то свои меркантильные помыслы, замыслы, а ратовать за народ. И здесь, в республике, не прогибался перед властью, а выступая с трибуны интеллигентно, с намеком, с подтекстом доказывал свое. Он не шел в открытую конфронтацию. А мы усматривали в его выступлениях какие-то прогибания, загибания.

У него всегда была ясность, логика в словах и поступках и постоянство в дружбе. Когда его предавали, перебегали в другой лагерь или сотворяли подобное, то он был в гневе. Предательства он не терпел. «Я из-за предательства близких и коллег страдаю. Поэтому я на эту тему не возникаю. Мои противники сразу воспользуются, ты это знаешь (Тачиеву А.)», – как-то проговорился на тему предательства мэтр.

И в его творчестве нет на тему предательства ни слова. А.Э.Тачиев был тогда директором театра по рекомендации Давида Никитича. Анджа Эрдниевич пригласил меня в Красный дом в Союз писателей, и мы сидели втроем до 10 вечера. В союзе писателей в 6 вечера все ушли. В тот вечер Давид Никитич был в ударе. Я был горд, что сижу среди аксакалов на равных и слушаю их не только писательские секреты. Я удивился, когда Тачиев сказал, что были разведчиками в Монголии. Я не поверил. Откуда, мол, до войны, они молодые разведчики?

Давид Никитич говорил про Улан Барбаевну, про Мемеева Б., драматурга Баатра Басангова. Он рассказывал Тачиеву воспоминания, иногда, поглядывая на меня как бы говоря: «Усекай, парниша». И вдруг спросил у Тачиева, кивнув головой на меня: «Твой подчиненный надежный человек?». Анджа Эрдниевич начал украшать меня, не пожалел ярких красок. Говорил Тачиев серьезно. Давид Никитич засмеялся и говорит: «Ты чего это как в КГБ отвечаешь?», – и опять рассмеялся – «Да я его с Ленинграда знаю и помог, когда его пытали горкомовские коммунисты. Я их всех, ленинградцев, знаю. Приезжал к ним в калмыцкую студию раза два-три, мастера их, Альшиц, знаю».

Другой раз я заглянул, а Давид Никитич выступал перед своей писательской паствой. Я: «Извиняюсь, не помешаю?». «Заходи, заходи. Ну, вы не против, если режиссер подслушает наши секреты», – и рассмеялся, и стал опять рассказывать. И вдруг говорит мне: «Чего ерзаешь?». А Егор Буджалов: «Он курить хочет».

«Пусть одну закурит, а ты не кури (Егору)». А Егор Андреевич тоже был злостный курильщик. В тот раз я одну сигарету выкурил и больше никогда при встрече не курил.

Д.Кугультинов был другого масштаба и мироощущения, и я извиняюсь, «но нам гагарам, недоступно наслажденья битвой жизни» (М.Горький). Он, поэт-гражданин, был на другой платформе, чем я, мы. В этом и сложность его «расшифровки» действий и поступков. Вот в творчестве он мэтр, а в жизни, мол, другой – судачит наш обыватель. В России его воспринимают правильно. И как поэта, и как человека-гражданина.

Впервые я услышал про Кугультинова в Сибири от мамы. Она говорила, что в Астрахани, когда она училась в техникуме искусств в калмыцкой студии, был молодой талантливый поэт с другом А.Тачиевым. Я об этом узнал уже в театре, от самого Тачиева. Мама рассказывала, что они учились в совпартшколе или где-то и, придя к ним в студию он щипал молодых девушек и заразительно смеялся, а с Улан Барбаевной Лиджиевой вел в сторонке серьезные беседы. Был после освобождения У.Б. Лиджиевой в Красноярском крае. Это уже Улан Барбаевна рассказывала мне у нее дома.

Впервые с Давидом Никитичем мы, студенты театрального института познакомились в 1962 году. Поэт появился у нас в калмыцкой студии в Ленинграде. Придя к нам в аудиторию, он с любопытством рассматривал нас, постоянно улыбался. Был рад, что растет молодая театральная поросль. Рассказывал о подъеме культуры Калмыкии. Говорил о московских встречах с писателями, о поэтессе Новелле Матвеевой. Молодой талантливой, но больной. Мы были в подвале, где она жила. Кугультинов потом помог ей выбить квартиру в коммуналке. Будет издана ее книга. Позже Новелла Матвеева перевела много его стихов.

Давид Никитич был несколько раз в студии. Потом приходил и в московские студии. Был в последней студии – щепкинской.

После встреч в институте произошла встреча в Элисте, в парке «Дружба» на 500-летие Джангара. Мы, студенты театрального института, участвовали в концерте. После него, мы с Иваном Киреевым подошли к Кугультинову и напросились проводить его. Народу в парке «Дружба» было много. Все веселые, радостные. Давид Никитич только успел спросить про учебу и про Альшиц (педагог по мастерству актера калмыцкой студии). Но масса знакомых Давида Никитича не дала нам пообщаться.

Ванька Жуков.

Когда я в 1969 г. в театре в Новый год, в пресловутой переработанной юмореске «Ванька Жуков» по одноимённому рассказу А.Чехова чуть пощипал городскую власть, то пошла возня с вышестоящими партийными и другими органами. Меня обвинили в подрыве устоев партии и т.д. Самое главное – меня отстранили от работы в театре. Сейчас я понимаю, что свое выступление выстроил правильно, не просто глупость спорол.

Отстранение от работы действовало на меня как удавка, перекрывающая кислород. Тогда многие знакомые в городе были в плену времени и осуждали меня. Только когда я приходил к актрисе Асе Нахимовской на улицу Пионерскую, то Лия Щеглова (Петрова) и актеры А.Щеглов, Ю. Ярославский, Е. Киберов понимающе сочувствовали мне. А другие злорадствовали, ерничали. Особенно был не сдержан в высказываниях соплеменник – художник театра Ханташов В. Он открыто радовался и злословил по поводу моего выступления. И называл меня только «Ванька Жуков». Скажет что-нибудь мерзкое и смеется. Ему был в радость мой «прокол», он считал, что то, что вышло мне боком – ему выйдет успехом. «Сам «Ванька Жуков» пришел», – ерничал коллега по работе. А я маялся по театру и заходил к нему в кабинет попить чаю и посудачить, а он сыпал соль на рану. А я ему, так сочувственно, говорил: «У тебя диабет, а ты столько сахара в чай кладешь».

В Горкоме партии.

То ли присутствовавший на новогодней встрече в театре Васькин П. из горкома поднял этот вопрос с КГБ, то ли еще кто, но однажды Б.М. Морчуков сказал мне: «Иди в горком. Вызывают. Смотри там аккуратней. Это тебе не театр. Соберись с мыслями и не юродствуй. До этого директор сказал, что позвонили оттуда, – и показал на потолок. – Чтобы тебя не допускать к работе».

Это был первый удар партийного колокола. Звон сразу разошелся по городу, как и после концерта молва разнеслась со скоростью света. Вызов в горком это был второй удар партийного колокола. Знакомый юрист сказал:

– Здесь запахло тухлятиной. Теперь они с тебя не слезут. Сейчас один партиец-функционер ничего решить не сможет. Побоится. А когда вместе, они могут затравить, заплевать любого. Готовься к худшему.

Прихожу в красный дом. Большой кабинет. Столы буквой П, а напротив председателя один стульчик. Это для меня. За столом человек 20–30 мужчины, женщины. Русские, калмыки. Какие-то трухлявые старушки, со швейной фабрики беряшка, рабочий класс, прокурор Федичкин, квалифицированный карьерист, постоянно балаболивший на собраниях, съездах. То ли члены коллегии, то ли представители горкома партии, в общем, партийная свора. Много людей оторвали от работы. Как же, антисоветчика судить пришли. Подрывает устои к подступу коммунизма. В общем замкнутая суперсекта в сборе. Председатель был какой-то Бамбаев или как его там. Он сразу быка за рога: «Кто хочет выступить?». Пауза.

Видимо, до меня изложили суть дела. Никто не решался первым лезть на амбразуру. Еще бы. Вопрос-то обоюдоострый, щекотливый. Можно и опростоволоситься. Не каждый день разбирают антисоветчика. Я почему употребляю это слово, потому что одна бабенка, швея по-моему, употребила это слово, председатель, тут же осек ее: «Осторожно с ярлыками. Мы хотим разобраться с этим явлением». Швея не возникала. Поняла каким-то внутренним партийным соображением или женским чутьем, что вопрос большой государственной важности и просто так с кондачка не решить.

Председательствующий: «Смелее товарищи. Кто желает?». Опять тревожная пауза. Тревожная для меня и для них. Героев в мирное время бывает только единицы. Рабочий мужик с места спросил: «А текст есть? Можно послушать?». Председательствующий: «Я вам кратко объяснил. Текста нет». Прокурор Федичкин, я его узнал, потому что прокуратура рядом с театром, и я его видел, тоже с места спросил почему я обратился к 1 секретарю Городовикову. «Почему так неуважительно вы обращаетесь на сцене в какой-то несерьезной шутке?». Это прокурор задал вопрос и думаю, надо как-то так ответить, чтобы он больше не возникал.

Я начал громко объяснять, что обратился как к отцу нации, и он у меня был положительным лицом. В общем наговорил бдительному партийцу, да еще прокурору. Птица-то большая. Наговорил, что-то с уклоном в защиту советской власти и что страна движется семимильными шагами, а есть элементы, которые отдаляют от нас светлое будущее. Были еще вопросы. Прокурор дважды или трижды встревал и все хотел сбить меня с панталыку, зная что словесная казуистика может отвести от пропасти у которой я балансировал. А я отдалялся от нее. Смотрю, некоторые члены бюро как-то смягчились. Глаза стали другие. Оглядываются друг на друга. Нет такой настороженности и гневного взгляда. Были еще не значительные вопросы. Но некоторые затихли. Слышно было как у одного функционера шла титаническая работа мозга, но он не преодолел свою трусость. Видимо, моя убежденность и словесная эквилибристика его подточила, и он было решился что-то сказать или спросить, но вдруг стал чистить рукав пиджака.

Я чувствовал кожей, что некоторые думают, что художник, творец, всегда враждебен и опасен любой власти. Сознательно или бессознательно, именно в искусстве видят опасность, таинственность, неуправляемость по отношению к власти. Некоторые не знали предмета разговора, щепетильность рассматриваемого вопроса. И впервые, наверное, шло такое разбирательство. Поэтому члены бюро не выполнили «план», не подвели жирную черту, не выполнили партийный заказ или не хотели брать на себя ответственность. Мы, мол, провели разговор на уровне города, а там пусть решают вышестоящие органы. Никаких оргвыводов и меня отпустили без охраны и наручников. Только почистили перышки и пригладили некоторые взъерошенные мысли.

А позже, недели через три пришли в театр представители горкома партии во главе с Матреной Викторовной Цыс – секретарем горкома партии. Все эти коммунисты идеологию партии превратили в религию. Мыслили одинаково и примитивно.

Свою ущербность, недалекость, незнание предмета разговора, бедный словарный запас прикрывали партийными лозунгами и клише.

Олигархия функционеров, партийцев такова, что кардинальных изменений изнутри аппарата невозможно. Поэтому все мыслили шаблонно, а нехватка аргументации заменялась окриком от имени партии. Эти мешковатые старички и молодые, которые говорили «коммунизьма», «социолизьма», старались выглядеть либералами, демократами, а на самом деле в стране был полицейский вариант сталинизма. Он был и после смерти Сталина. Сталинизм – это не просто прихоть или ошибка Сталина, это исторически сложившаяся ситуация, мешанина, которая подавляла свободомыслие. И любая сказанная мысль не в угоду партии – наказывалась. Эта партийная система не давала шаг влево или вправо. Закостенелость партийных догм и сожрали саму партию.

Система представляла собой отлаженную машину. И места занимаемые человеками являются винтиками этой машинерии. И кто пытается персонально повлиять или сделать критическое замечание по поводу партии вылетает из машины или уничтожается ею. Иванова, Петрова, Манджиева, Санджиева можешь критиковать, а партию в целом – преступно. В партию многие вступали из карьеристских целей. Поэтому там было много серых мышек. Один лояльный коммунист из обкомовской структуры, любивший вмазать по наркомовской, сидя в мастерской у художника Очира Кикеева ляпнул: «Партия – это торжество посредственности». Америку он не открыл, а хотел прослыть, что он натуральный коммунист, а многие «химия».