- -
- 100%
- +
Дима зашёл в дедову палату. Спёртый больничный воздух ударил в нос.
Дима смотрел на деда, тот сидел на кровати, свесив ноги. Вместо левой стопы у старика свисала культя без пальцев. На правой стопе – три пальца. Дед очень не любил, когда кто-то смотрит на его ноги, поэтому всегда смотрел людям в глаза.
– Привет, – произнёс старик. Он выглядел здоровым, сильным и хорошо отдохнувшим. Глаза только едва разомкнулись, как будто он только что проснулся.
– Привет, дед. Как ты?
– Хорошо. Домой идём.
– Идём.
Дима хотел помочь деду встать на ноги, но тот его остановил:
– Не надо. Сам. Лучше пакет забери.
У койки стоял пакет с вещами и книжками.
– Всё, – дед встал. – Идём.
До дома идти быстрым шагом минут десять. Дима следовал за дедом.
– Хватит! – зло приказал дед, – рядом иди. Или вообще вперёд шагай. Я дойду один. Иди. И я потихоньку.
Они дошли до дома, поднялись на второй этаж. Дима пропустил деда в квартиру, потом закрыл входную дверь и медленно проследовал за дедом до его комнаты. Дед сел на кровать молча, попросил оставить пакет на кресле.
– Что-нибудь нужно? – спросил Дима.
– Нет.
Теперь дед из дома не выходил. Несмотря на жутко холодное и дождливое лето, в его комнате всегда были настежь открыты окна. Дима иногда проходил мимо дедовой комнаты, из-под закрытой двери тянул холодный ветерок. А раньше он мог ездить на машине бомбить… После возвращения из больницы ему это было тяжело. Даже сидя в своей комнате, Дима слышал иногда, как дед стонет. Стон был негромкий, сдавленный. У деда ноги болят, наверное. Хотя, может, это всё из-за головы. Хоть бы он поправился. Дима видел, что дед встает, иногда ходит. Комната деда была рядом с кухней.
Однажды дед позвал Диму:
– Сделай мне еды. Ладно?
– Конечно. Что тебе принести?
– Просто яичницу и чай.
– Сделаю.
Дима пошёл на кухню, поставил на плиту разогреваться сковородку и чайник, достал из холодильника три яйца. Диме не хотелось делать «просто яичницу». Ещё он достал из холодильника лук, красный перец. Нарезал кое-как, налил на разогретую сковородку масла, разбил яйца, высыпал перец, лук, посолил. Из комнаты послышался сдавленный стон, потом кашель, сухой и жесткий. Страшный кашель, ну ничего. Ты же поправишься? Дима достал из холодильника колбасу, которую ему мама всегда покупала, нарезал её, достал половинку белого хлеба, тоже нарезал и сделал бутерброды. Затем Дима достал из шкафа полулитровую дедову кружку, налил чай и добавил в него четыре таблетки сукратиза. И как он с этой дрянью его пьёт?.. На подносе Дима отнёс старику еду.
– Это что? – спросил дед, глядя на поднос.
– Яичница.
Старик приподнялся с кровати и неодобрительно смотрел на поднос:
– Я просил просто яичницу. Забери бутерброды, я такую колбасу не ем. Иди.
Дима вышел с двумя бутербродами, пошел в свою комнату и вновь услышал стон. Вернулся в комнату деда: старик лежал, рядом с кроватью стояла на стуле тарелка с нетронутой яичницей.
– Дед, что у тебя болит?
– Спина.
– Может, мне маме позвонить?
– Не надо. Сейчас пройдёт. Что-то душно совсем. Открой окно.
– Оно и так открыто.
– Иди.
Дима вернулся к себе в комнату.
Дед. Бедный дед. Сейчас там один, ну зачем всё так? Почему? Вот, опять ему плохо. Ну за что Ты так его? Пожалуйста, слышишь, если Ты есть, сделай так, чтоб он не мучился. Не мучай его не мучай нас всех зачем Ты всё это делаешь?
На лестничной
Они стояли на лестничной клетке в пролёте между этажами. Катя грустно улыбнулась. Дима курил и обнимал её, а она смотрела в окно…
– Ты же понимаешь, что больше ничего не будет? – спросила Катя.
– Да, я понимаю, – ответил Дима, отпуская её от себя. – Как Ёж?
– Он со мной не разговаривает и уже второй день не берёт трубку. Звонила его мама, спрашивала, знаю ли я что-то про него. Он не появляется дома уже второй день.
– Плохо всё получилось.
– Совсем плохо.
– Думаю, всё ровно будет, – Дима выкинул бычок в окно. – Ладно, я пойду.
Он пошёл вниз по лестнице. Слышал, как гремят Катины ключи, которыми она изнутри закрывает решетку на лестничной клетке.
А мир уже не пустел.
Нравится…
Дима маленький и поэтому милый, но живой, он умеет чувствовать любовь. Он, мягкий, по-домашнему уютный. То есть по-настоящему, по-домашнему, а не как дома. Дома я себя не чувствую как дома, когда папа был живой.
И всё-таки Дима милый. Он смешной такой. Когда ему шепчешь всякие глупости, он краснеет и становится ещё милей. Сейчас, правда, я он стал скучный: на пошлости отвечает пошлостями.
– Ты хочешь секса втроём? – спрашивает Катя.
– Ты участвуешь? Если да, то я тоже! – смеётся Дима.
А год назад, да, он совсем маленький был. Я залезала под его джинсовую куртку, под майку, водила там рукой и говорила всего одно слово – «хочется». Я могла говорить всё, что угодно, потому что знала – Дима никогда ничего не сделает с мной, если я этого сама сильно не захочу. Но сейчас как-то не так. Как-то – нет.
И в первый раз, когда они поцеловались, Катя сама предложила ему проводить её до подъезда, потом до квартиры. Они зашли в лифт, и как только двери закрылись, она поцеловала Диму. Страстно и долго, пока медленно, подёргиваясь, лифт поднимался на девятый этаж.
И впервые этот запах сицилийского мандарина так близко. Мне казалось, что мира нет или он застыл навечно, не нужно было дышать, думать, не надо ничего, ведь есть её губы.
Двери лифта открылись, Катя вылетела на лестничную клетку, успев нажать на кнопку «1». Она помахала рукой Диме и сказала: «Пока-пока».
Так Катя прощалась с ним каждый день первые несколько месяцев. В этом было много плохого, а ей тогда нравилось быть плохой.
Я теперь плохая. Не понимаю, как это со мной произошло. Я чувствовала это уже давно, что-то затаённое во мне, чёрное, таинственное и манящее. Оно было во мне с самого начала, да. Но может, оно было до меня, а потом просто вселилось, затаилось и сейчас – выбралось наружу? Теперь я вру, обманываю, зачем-то делаю грязь, я купаюсь в этой грязи. Это страшно. Страшно, приятно? Нравится… Нет, я не хочу быть такой. Как себя остановить? Как себя вылечить? Это всё они меня отравили, они! Нет, они не виноваты, они все хорошие, просто я им не смогла об этом сказать, навести их на правильную мысль, я сама виновата. В голове какой-то бред: ничего не вижу и не понимаю. Когда я стала такой?
Потом я набрался наглости и прижал Катю к входной решетке. «Плохой мальчик», – говорила Катя, а я целовал её шею, губы…
«Нравится…» – тяжело выдохнула Катя.
И, наверно, тогда появилась откуда-то тоска, и всё вокруг потихоньку темнело, темнело…
18 лет
Они встретились в кафе. У Кати день рождения – восемнадцать лет. Даже Дима, который ехал с ней до ресторана, как только они вошли, откуда-то достал букет и торжественно вручил. Это так мило, ребята такие милые. Она сидит нарядная, рядом с ней на полстола три больших букета, и все три – жёлтые розы. Смешно получилось, что они все принесли цветы одни и те же.
Вечер шёл хорошо. Яша рассказывал о своей неожиданной работе у районного депутата, что зарабатывает какие-то «космические бабки». Круто поменялся, стал серьёзнее, взрослее, грубее, как показалось Кате.
После второго тоста Яша погрустнел: «Вы накатаете свою ЕГЭ-ху, а потом по шарагам хильнёте. И чё, не с кем мне будет тусить, короче». И больше не будут они вечером видеться каждый день, и неизвестно вообще – будут ли собираться хоть так, как сегодня собрались.
– Не будет больше кипиша никакого, – задумчиво продолжал Яша. – Я чё-то ща вспомнил, как Ёж на черчении с тетрадочкой пытался выйти. – «Куда ты?» – «Мне надо». – «Куда надо?» «В туалет надо», – Яша рассмеялся, Дима хмыкнул. «Фу!» – произнесла Катя, спрятав лицо руками.
Ёж смотрел на Яшу.
Работает у какого-то депутата, возит его. Подумать только Яша пришёл к успеху. Интересно, он тоже чёкает и щакает, когда звонит всяким серьёзным дядькам?
Вечер продолжался.
– Ну, как тебе это ризотто?
– Ой, ты знаешь, очень вкусно. А твой минестроне?
Яша поднял третий тост: «Ты – клёвая, Кать, ты мне как сестра». Потом присоединился к поздравлениям Дима: «Спасибо, что ты есть: такая добрая, милая, очаровательная, домашняя и тёплая, вдохновляющая и замечательная». Катя сегодня, казалось, вот-вот заплачет. Прикрывая лицо тонкими ручками, она всё шептала: «Спасибо. Спасибо, ребята… Вы – хорошие!»
Только от Ежа – ни слова. Он смотрел на бокал пива, зубочисткой снимал пену. Катя вышла в туалет. Она это называет «Помыть ручки». Через несколько минут она вернулась, и Дима встал из-за стола, вытащил коробочку и раскрыл: внутри лежали серёжки, золотые. Катя обрадовалась и обняла его. Ёж нахмурился.
Все подняли бокалы и Дима начал говорить тост:
– За таким замечательным другом, как ты, я готов через огонь и медные трубы. Ты – самая лучшая девушка, не знал никогда лучше. Мы столько всего с тобой пережили и ещё переживём, уверен! Ты просто замечательный друг, которого я ценю и… что уж скрывать, я люблю тебя, Кать!
– Да уж, действительно, – выпалил Ёж, – что скрывать. Вы меня совсем, что ли, за идиота держите?
– Не понял, – сказал Дима, отведя взгляд.
– Всё ты понял!..
– Ты за языком следи.
– Да я-то за своим языком слежу. А ты? Он уже везде у неё побывал, да?
– Ты сейчас не прав.
– Я не прав? Ты! Ты, выродок, молчал бы!
Дима вскипел мгновенно. Он перекинулся через стол, повалил Ежа на пол и стал бить его. Тарелки с грохотом упали на пол. Яша скинул Диму с Ежа. Молодые люди поднялись и вроде успокоились, но Ёж толкнул Диму, тот отлетел и врезался спиной в шкаф. Загремело. Дима схватил Ежа за шею и начал душить. Катя закричала, стала бить Диму по рукам, но тот не ослаблял хватку. Яша налетел на Диму со спины, схватил его и оторвал от Ежа. Все посетители, вжавшись в кресла, молча наблюдали. Официанты и менеджеры ушли за барную стойку. Через минуту прибежал охранник и помог Яше вывести Диму.
– Ты совсем, что ли, идиот? – кричал на Диму Яша.
Яша приблизился к Диме.
– Клоун, – фыркнул Дима, – пусть за языком следит.
– Дурак ты, Дима. Стой здесь.
Дима выдохнул, красное лицо размякло, он, кажется, успокоился, только дыхание оставалось сбивчивым, глаза заслезились:
– Я с вами посижу?
– Нет.
Что? Нет?..
– Почему нет?
– Иди попасись.
То есть ты теперь сам хочешь с ней? Защитник, что ли, главный?.. Взгляд Димы заострился, он внимательно посмотрел на Яшу:
– Ты теперь с ней?
Яша ничего не ответил, ударил с правой Диму по лицу. Тот покосился, но выстоял.
– Ой, да пошёл ты! – оттолкнув Яшу, Дима пошёл прочь, как есть, без куртки.
Палево
Я с Диманом с детского сада тусую. Я ему шнурки завязывал, внатуре, когда он не смекал ещё, как. И с Ежом тогда ж, да, вот. Он в параллельке был. На выпасе тусили все вместе. А в школу нас вообще в один класс всех турнули: и меня, и Димана, и Ёжа и Катюху… До девятого мы так… Потом я, короче, в шарагу ушёл.
Помню в девятом с Диманом свалили с черчения. Хотели из школы потеряться, у меня дома в соньку порубать, но дальше урок у классухи – палево.
Короче, мы решили посмолить в раздевалке рядом со спортзалом. Спортзал у нас во втором корпусе, через кишку на втором. Там нет никого никогда и всегда дым. Место лафа, беспалевное.
Попёхали туда после звонка.
Минут десять протупили. Потом посмолили. И тут мне на мобилу звонок. Ёж. Поднимаю. Он что-то бормочет, никак не всеку, а я – слух – это ж голос классухи (она у нас фюрер реальный). Шухер! Мы сразу подорвались. Слетаем с лестницы, через кишку бегом. «Давай-давай!» – кричу Диману, – «Братан, не тормозуй!» Лётаем. Уже на этаже. Шух – в дверь, а там классуха ярится зло. Громная, чёрная, муршрует у доски. «Вы где, рейтузы, были, совсем совесть потеряли, короче, говорит такая и как заорёт: – Дневники!» У-у-у, язви б её б… куда положено. Ссыкотно! Мы вытащили дневники. А она стоит, таращится. И прямо в душу зырит. Забрала дневник, села за стол строчить, как из пулемёта – только буквами. «Стоять у доски, оба», – приказала. Стоим. А училка по черчению сама перетрухала, стоит у доски вместе с нами третья, руки по швам. Кто ж не боится нашу маму, Оксану Рудольфовну? Он ж такая баба, козырная, может и втетерить. Закончился трактат про нас писаться, Рудольфовна командует: «Правую руку подняли оба». Я заржал: «От сердца к солнцу, что ли?» В общем, чё, я правой курю, Рудольфовна сразу запалила меня, а Диману фартануло – он левша. «В следующий раз буду нюхать и левую», – дала раскладку и ушла. Мы поржали, чё. Хорошо, нам Ёж подсобил всё-таки, а то лажа б вышла.
Жаль, Диман с Ёжом никогда не корешили. Ну, здесь трабла об Катюху ломится. Вся эта бадяга с её пацаном из 223-ей школы, Вано этим. Этот акробат просёк, Катюха встречается с Ежом и решил Ежа подбакланить. Нам с Диманом пришлось впрягаться. Но всё без несчастья кончилось.
А в последнее время, да, Ёж дома всё шкерился. На хате тусует, книжки читает. Заваливай, говорю, потусим, в соньку зарубим. А он – не, дела.
По лету, в одиннадцатом, он поступал. Юмал что-то себе своё. Вроде, работать записался, но инфа не стопудовая. Катюха даже не пронюхала. Совсем Ежаку не слыхать было: мобилу не берёт, в инете не отвечает.
Я на домашний звякнул. Подошла мать его. Попросил Ежа. Мать пошла, походу, в его комнату, он там бесится: «Шли всех их». А она и репрогнула: «Он сейчас занят».
Кто ж знал…
Покупка
После школы Дима пришёл домой. Он поставил греться суп на плиту и пошёл в дедову комнату. Пепельница, стоявшая на табуретке, всегда полная окурков, теперь перекочевала на тумбу рядом с телевизором. Чистая и уже чуть-чуть пыльная. Дедова кровать, скрипучая до невозможности. Непривычно видеть её заправленной, чтобы покрывало так ровно лежало. Мама постаралась. Подушки взбила, они теперь лежат, сколько времени их никто трогать не будет… Надо, наверное, выкинуть матрас, новый положить. Кому она теперь нужна?.. Пахнет едва-едва табаком. Здесь всё впитало в себя никотин от «Явы» деда: ковер, который висит на стене на кроватью, подушки и одеяло, тряпки, лежащие в шкафу, и книжки на верхней полке, дубовое кресло, обитое тканью дедовыми грубыми руками, салфетки и бинты в тумбах…
Почти всегда дверь в комнату деда была открыта, а когда его не стало, Диме, когда он приходил домой после учёбы, становилось не по себе. Ему всё время чудилось, что в дедовой комнате кто-то есть, закашливается, ох, этот кашель курильщика, который курит с шести лет.
Суп вскипел. Дима налил его в тарелку, вытащил из хлебницы буханку, сделал бутерброды с колбасой.
Сегодня голова гудела. Страшно гудела. Как будто на голову надели шар, и голова в нём внезапно стала, как на шарнирах, болтаться, биться о стенки.
Катя. Она попросила зайти к ней. Она знает, что хочет, и я знаю, что хочу и что будет. Деда вчера проводили. Лучше, может, дома посидеть?..
Суп остыл. Дима съел бутерброды, а суп, к которому он едва притронулся, вылил в туалет. Плевать, что врёт она. Я же тут ни при чём. Она сама хочет, не я так хочу. Дима пошёл в свою комнату, захватив с собой заряжавшийся на базе домашний радиотелефон и позвонил Яше:
– Здоров. Пойдём погуляем?
– А чего так рано?.. Ладно, приезжай тогда.
Дима накинул джинсовку, надел кеды. Выйдя на улицу, он пошёл к автобусной остановке. Дима только закурил, и вдалеке показался автобус. Всё, как всегда, верное заклинание.
Через двадцать минут Дима стоял у Яшиного подъезда и звонил в домофон:
– Здоров. Выходи.
– Ща.
Через две минуты Яша вышел и сходу:
– Шпацирка есть?
– Есть, на, – Дима протянул Яше зажигалку.
Закурили. Говорили о том, чего это Яша школу всё прогуливает и чего это Дима туда постоянно ходит, намазано, что ли. Будет ли в этом году перед Новым годом дискач и как там новая француженка.
Яша выглядел старше Димы. В детстве Яше качелями на полном лету заехали в нос. Нос его навсегда превратился в римский, что сделало его похожим на гладиатора, и весь детский сад и школу Яша соответствовал образу: постоянно грубил, дрался, дерзил и ничего не боялся. Но при всей внешней грубости Яша был добрым парнем. Доброту выдавали глаза. Когда малознакомый человек вдруг разглядывал её, в Яше просыпался воинствующий гладиатор, ненавидящий люто. Яша, характеризуя сам себя, постоянно припоминал, как одна девочка сказала ему: «Такое ощущение, что за тобой смерть гонится. Да, именно, гонится. Идущий на смерть приветствует всех вас!» И откуда только Яша знал эту фразу…
Быстрым шагом Яша и Дима прогуливались мимо ларьков и магазинов. Дима всё волновался, не знал, как начать, как сказать, как попросить, поэтому не говорил ничего.
На втором заходе вокруг магазинов Яша не выдержал:
– Хорош сиськи мять. Нужно чё?
– Нужно. В аптеке.
– Так сгонцай.
– Я не могу вот так просто…
– Гондоны, что ли, надо? – рассмеялся Яша.
Дима ничего не ответил. Яша усмехнулся и хлопнул его по плечу:
– Ты чего, резину никогда не брал?
– Никогда. Они были и были.
– Были и были?
– Ну, ты давал.
– Ладно, не ссы, Капустин. Всё будет ровно. Стартуй.
– А мы можем зайти туда вдвоём? Ты типа недалеко постоишь. Мне так спокойнее будет.
– Два пацана пришли такие «не вместе», один покупает гондоны. А потом – хопа – оба съё.
– И?
– Ты тупой?
– Нет, просто…
– Короче, хрен с тобой, золотая рыбка. Я схожу.
Яша, звякнув дверью, зашёл в аптеку, а Дима остался ждать при входе. Закурил. Светивший над аптекой фонарь гудел, потрескивая. Мимо торопливо шли люди. Блин, ещё увидит кто, будет совсем нехорошо. Дима выбросил сигарету, убрал руки в карман. Возможно, когда-нибудь я умру от сигарет. Буду курить долго, а потом рак. Рак лёгких или горла. Говорят, в табаке сигарет если попадается много веток мелких, то рак получается быстрее. Врут, наверное. Или нет врут? Где там вообще Яша? Ладно, спокойно… Но всё равно стрёмно курить, надо бросить.
– На! – Дима и не заметил, как Яша вернулся. – Ультратонкие, плейжур макс.
– Спасибо.
– За что, за гондоны-то? – громко, торжествующе спросил Яша, проходившие мимо люди, стали оборачиваться. – Да не за что, ковбой, пользуйся резинками на здоровье!
– Ну чё ты, блин, разорался. Тихо ты.
Яша захохотал и вложил пачку презервативов в руку Димы:
– Вам бы уже стопорнуть с палевом. Не в жилу, брат.
– Знаю.
– Приколись, когда-нибудь она и тебе рога будет тоже так…
– Ой, да завали ты.
Дима убрал презервативы в карман куртки, где лежали сигареты. Вместе с Яшей они дошли до перекрёстка, где обычно прощаются, пожали друг другу руки, и Дима направился к дому Кати.
***
Ваня приставал ко мне с семи лет.
Наши семьи дружили. Мы ходили друг к другу в гости постоянно. Я приходила, он иногда меня за волосы дёргал, разве что ещё щипался-кусался.
В последний раз, когда мы с мамой пришли в гости к его семье, в начале этого года. Я зашла, как всегда, в его комнату. Мы смотрели какой-то мультик. Он вдруг полез целоваться, а когда я попыталась вырваться, он схватил меня за горло и пригрозил, что потом зарежет, если я не дамся ему. Он шептал, прижимаясь ко мне сильнее: «Дай волосы понюхать». Я сделала ему больно, ударила его, и он отстал. Но ненадолго.
Он придумал причину – деньги.
Стрелка
Шли втроём: Дима, Яша и Ёж.
Почти восемь часов вечера. Стемнело, фонари зажглись.
– Слушайте, ребят, я что-то совсем плохо… может, лучше всё-таки не пойдём? – спросил Ёж.
– Да не ссы в компот, там повар ноги моет. Идём и всё тут, – строго ответил Яша.
Они подходили к школьному двору.
У школы на ограде сидели двое: Ваня и ещё один. Первый ощерился, сидел коршуном, вминаясь в куртку. Второй, толстый, с тупым безразличным лицом.
Увидев троицу, Ваня громко свистнул. Из-за угла школы высыпалась толпа. Они гоготали, кричали, матерились.
– Я… я не пойду. Я не могу, – бормотал Ёж, остановившись.
– Идём, – отрезал Яша. – На вот, закинься.
Яша вытащил из рюкзака маленькую круглую коробочку и протянул её Ване.
– Что это?
– Просто открой и вдохни.
Дима шёл и старался думать о чём-то хорошем, но в голове всё об одном крутилось. Сколько их там вообще? Трое против пятнадцати, наверное. Нас убьют. Ладно, может, удастся просто поговорить они ведь не совсем отбитые идиоты или отбитые вот если бы мы один на один не честно всё. Всё. Тормози. Нормально всё будет.
– Может, всё-таки свернём, пока не поздно? – прошептал Ёж, когда уже было совсем поздно.
Троица встала перед Ваней. Толпа обступила троицу сзади.
– Ну чё, как тебе наша прошлая встреча, чёрт гашеный? – рассмеялся Ваня, глядя Ежу прямо в глаза. – И вас только трое будет?
Ёж ничего не ответил.
Дима глядел под ноги и краем глаза наблюдал за трясущимся Ежом и гордо выпрямившемся Яшей.
– Ты так и будешь базаришь? – спросил Яша.
– А ты у них старший, что ли?
– Да. Короче.
– Ты что-то больно дерзкий. Не боишься, что мы вас тут просто поломаем? Мне бабки нужны. Его баба мне должна. Она не хочет ничего отдавать, так он за неё впрягся, как я понял, к нему все и предъявы.
– Ты гонишь, что ли, что за порожняк ты мне втираешь? Выйдем за линию?..
– А чё, при пацанах дрефишь?
– А ты?
– Я – нет.
– Ну так пошли. Или зассал?
Ваня молчал, Яша смотрел на него неотрывно. В конце концов Ваня хмыкнул:
– Отойдём.
Ваня поднялся и пошёл вместе с Яшей за школу. Когда Яша проходил мимо Димы, тот пытался ему сказать: «Ты чего делаешь? Нас же…» Яша обернулся и подмигнул ему. Через минуту Яша и Ваня скрылись в темноте.
Диму сзади кто-то толкнул, и он резко развернулся, увидел троих парней: они напрыгивали друг на друга и скалились на него. Сука, вот если бы один на один… Они выкрикивали: «А ты кто такой, мы не видели тебя здесь никогда, неместный, что ли? Братан, никакой ты не братан! Ха-ха-ха-ха-ха!»
Ёжа трясло. К нему подошёл какой-то длинный парень.
– Ты знаешь, я против тебя ничего не имел, но когда узнал, что ты про Ирку Макарову сказал, я понял, что ты не пацан.
– А что я сказал? Мы же с ней одноклассники, я ничего про неё не говорил.
– Но ты же её картавой назвал?
– Я?
– Да, ты. Что, не было, что ли, хочешь сказать?
Ёж молчал. Её же все называют Картавой. Никто не говорит про неё Ира просто, все говорят Ирка Картавая. Он смотрел на парня. Ему хотелось сказать всё, что угодно, лишь бы как можно быстрее уйти. Чтобы никто ничего ему не говорил, чтобы никто его не трогал, никто его не бил больше никогда. Лишь бы отпустили. Я не плохой же человек, серьёзно, я что, очень плохо себя повёл, почему они со мной так? Я просто хочу домой. Просто, чтобы они отстали от меня и от Кати. Правда, отстаньте. Я не хочу ничего с вами общего иметь. Толпа прижимала Диму и Ежа.
Вокруг темно, шумно и душно.
Толстяк, сидевший до этого рядом с Ваней, достал из кармана нож. Ежу очень хотелось домой, Диме очень хотелось домой. Дима чувствовал, что тоже начинает дрожать, руки, мокрые и холодные, в карманах, кажется дрожали, и Дима всё пытался сжать их крепко, чтобы они перестали. Начала стучать челюсть. Его всего потряхивало. Блин, что за ерунда со мной. Спокойно. Всё будет хорошо. Блин, наверное, мы сейчас с Ежом выглядим, как настоящие ссыкуны. Блин, блин… Справа, за домами, шумела дорога. У Димы зазвенело в левом ухе.
Вдруг на Ежа и Диму навалились отовсюду. Начали бить, душить, рвать.
Ежа держали двое за руки, он подпрыгивал высоко, чтобы высвободиться, кидался из стороны в сторону. Когда ему ударили коленом в живот, он почувствовал, что не может вдохнуть.
На Диму полез парень с ножом. Дима зарычал и ударил парня по руке, нож звякнул об асфальт. Потом Дима ударил по лицу, и парень перевалился через ограду и упал. Сзади на Диму кто-то набросился и повалил на землю. Диму били беспощадно и куда придётся: в голову, которую безуспешно он пытался закрыть, руки, грудь, живот, ноги.
Д-д-д-д-д-д Всётрещитчтопроисходит Так сконцентрируйся, Дима, смотри вперёд… Надо встать. Надо. Давай, ты сможешь, вставай. Левое ухо вместо голосов, криков, теперь: «у-у-с-с-с-с-у-у-с-с-с». Что за фигня? Д-д-д-д-д-д. Это челюсть трясётся. Вставай, давай, Дима, блин, отбивайся от них, вставай, ну! Что-то хлопнуло за школой. Сработала сигнализация на одной из припаркованных рядом со школой машин.