- -
- 100%
- +
Ревность добивала окончательно веру в нём в добропорядочность жены, в её искренность; стала беспокойной потребностью моральной тирании своей половинки.
*
В тот день она пришла домой поздно.
Встретил Зинаиду в прихожей. Она была навеселе.
– О, какой ты стал внимательный. Не здесь, вон там повесь пальто, – указала глазами на шкаф.
– Ты где была так поздно?
– Где была, там уж нет,– засмеялась в лицо мужу.
Андрею хотелось её ударить, но он сдержал себя.
– Дочери бы постыдилась, няни.
– Мне нечего стыдиться. У Майки, знаешь её? День рождения был.
– Но могла бы и сказать?!
– А тебе разве не всё равно?
Её вечернее платье, буквально поющее прозрачностью ажура, прошелестело мимо Андрея.
Вот бестия, всё же, как она хороша,– посмотрел за ней вслед в открытую дверь спальни.
Какая сила его толкнула за ней, неведомо никому. То ли восхищение, то ли чувство собственника, – не знает. Он хотел ею обладать. И этим всё сказано. Стаи слов вылетали из его уст от нахлынувшей в одночасье какой-то животной страсти. Он буквально сгрёб её пружинистое, как у змеи, тело в охапку и, осыпая грубыми запыхавшимися от нетерпения поцелуями, судорожно снимал с неё одежду.
– Пожалуйста, не надо, я не хочу сейчас,– пыталась вырваться из цепких рук мужа, но они сжимали её всё крепче.
– Мне больно, угомонись, – почти закричала.– Ненавижу!
На Андрея словно вылили ушат холодной воды. Враз разжались руки. Он представил себя побитым щенком у её ног.
– Ты меня запомнишь!
– И ты меня тоже!
Он не мог объяснить, откуда это у него. Отца он не помнил, хотя по рассказам матери, у него бывали эти внезапные вспышки своевольного желания ставить под угрозу надежды и чувства самых любимых людей. «Может, и от матери, ведь все говорили, что она ревнива до исступления. Вот и я такой же»,– корил себя после очередной конфликтной сцены.
Зинаида, не противореча, принимала все его обвинения, но выводов не делала.«Но разве я не жена ему? Не ведем с Галиной Григорьевной дом? Не готовим? Да, он за мной, как за каменной стеной. Не знает, где, что и как берется. Все сама приобретаю. Деньги приносит? Так на то он и мужик. Чего же еще не хватает? А, может, это и есть ревность? И я ревную??? Н-е-е-т, злюсь. Рассуждаю, как собственница. Да нет же. Разве я не достойна любви или хуже его нынешних подруг? Вон сколько мужиков рты разевают, только согласись. Пора объясниться».
И сколько потом было этих объяснений!
*
Андрей все больше и больше отдалялся. Ей уже не помогали посиделки с подругами, зачастившие застолья в кафе и ресторанах, настроение постоянно было угнетенным, недовольство росло и крепло, все чаще тянуло выпить.
Заметив, что с Зинаидой творится что-то неладное, Андрей несколько раз пригрозил ей:
– Будешь пить, выставлю из дома в двадцать четыре часа. Мне алкоголичка не нужна. Какой пример ты показываешь дочери? Спихнула её на нянечку. Ты когда у отца-то была? Не стыдно? Кстати, отвезла бы ему новую коляску. Сколько она уже может стоять в коридоре?
– Так я жду, когда ваша светлость соизволит поехать со мной, устала уже говорить папе, почему с зятем не знакомлю.
– Могли летом поехать и к отцу, и к матери моей, но ты же настояла на поездке в Турцию. А лишнего времени у меня нет.
– А на Людку из библиотеки есть?
– Не говори глупостей.
– А кто меня такой сделал? Ты шляешься, с кем попало, уже дома не ночуешь,– не раз с ревом досаждала мужу.
– Когда это было? Что несёшь? Да, противным мне становится наш дом. Машеньку ты не любишь, отдала на попечение няни, вечно пьяная, работать тебя не заставишь, с жиру бесишься… Не хочешь жить по-человечески, уходи из дома.
Улыбаясь сквозь слезы, с насмешливым, вопросительным видом Зинаида, словно, заморозила улыбку, снисходительную к этой выспренней, по её мнению, галиматье, льющейся из уст мужа.
Поначалу она боялась потерять его расположение. Потом, когда острота чувств прошла, и вправду загрустила, ей хотелось, как и прежде, быть свободной, жить по принципу «что хочу, то и ворочу».
*
У Андрея не было времени затягивать конфликты до бесконечности «Надо решать, так не может дальше продолжаться…». Придя в тот вечер домой пораньше с этим намерением, нельзя сказать, что он не волновался.
Если бы в разговор не вносилось никакой нарочитости, никакого стремления фабриковать свои догадки и предположения, он бы подбирал другие слова и выражения.
– Ты мне надоела со своими выходками, вечными гулянками, расхристанными попойками,– словно рубил с плеча, чеканил каждое слово.
– Я нахожу твою тираду плоской и дурацкой.
Зинаида научилась тщательно оттенять его зло от всамделишнего отношения к ней, и в такие минуты надевала на себя маску удивительной трогательной покорности.
– Ну, хорошо, виновата я, только не так уж я тобой и избалована, дом ведь на мне, а не на тебе…– В который раз твердила одно и то же.
– Эта твоя устойчивая привычка прикидываться бедной обиженной овечкой выглядит нелепой в минуты, когда с тобой разговаривают серьёзно. Я не намерен дальше терпеть твои разгулы.
– Не намерен, и не надо. Но я никуда не уйду. Муж ты мне или не муж, в конце-концов?
– Чего тебе не хватает?
– Не знаю, Андрюшенька. Ну, наверное, любви, родимый.
И эти её слова, ласковое обращение на фоне гнева, вдруг всё расставили на свои места. Конечно же, они растеряли огоньки былой влюблённости, и госпожа привычка оказалась неспособной укротить их эмоциональные нравы и побуждения.
Неожиданно для обоих между ними произошло какое-то примирение.
–Давай всё же в эти выходные съездим к твоему отцу.– Примирительно поцеловал жену в щёчку, а про себя подумал: «Надо же, зовут так же, как и моего, Степаном».
XIII
До посёлка Упорово машиной езды часа два с лишним.
Лесная дорога, проложенная усилиями, видимо, не одного поколения, была обычной, как все такие дороги, скупа на прямые перспективы и удобна более для пешеходов – грибников, рыболовов, охотников, чем для машин. И первое, что дохнуло на них,– густая волна крепкого и тёплого смолистого запаха хвои. Он стоял здесь густой, чистый и острый, как крепкое пьянящее вино.
– Хорошо, что отец живет в райцентре. Да ещё в таком знаменитом, с давней историей. В древности тут жили саргатские племена. В Упорово десятки археологических памятников, городищ, поселений. Об этом крае существует много интересных историй и легенд. Говорят, что «Сибирская коллекция» Петра I состоит из очень драгоценных изделий, обнаруженных здешними археологами.
– Так и прославившиеся Лыковы живут где-то здесь?
– Да. Деревня называется Лыкова.
– Я читал в «Комсомолке» Василия Пескова «Таёжный тупик».
– А телефильм «Лыковы из деревни Лыковой» смотрел?
– Был такой? Нет, не довелось. Но посмотрел бы с удовольствием.– Я уже, конечно, с историей края знаком, но узнавание, по-моему, бесконечно. Лучше об отце расскажи. Как это он умудрился ноги свои отморозить? Ведь мужик-то он крепкий, бывалый.
– Косуля, говорит, в дебри завела. А он потерял контроль в азарте охоты. Утратил ориентиры. Зима была лютой. Его охотники обнаружили, не то бы совсем замёрз. Здесь озёр много, рек, рыболовство больше развито, но отец и в Архангельской области охотился, и здесь не изменил своему увлечению. А местность особенно не знал тогда.
– Жаль мужика. А твой родной отец жив?
– Если честно, не знаю. Он нас оставил, когда мне и годика не было. Не помню его. Меня воспитал Степан Ильич. Он и есть мой отец.
– Я тоже смутно помню своего. Пять лет где-то мне исполнилось, когда он уехал на Север. Безотцовщина получается при живых отцах. И войны нет. Мать жалко. Мне кажется,– она до сих пор его любит. А твоя мать, что же бросила-то Степана Ильича?
– Она у меня непоседливая. Я её не осуждаю. Поехала в Италию на заработки, вышла там замуж и осталась. Звала меня. Но мне тут нравится, да и папе нужна была помощь. Ой, смотри, смотри, загородный дом Дмитрия.
– Вижу. Он советовал мне купить, но в то время таких денег у меня не было, даже рассрочку предлагал по-дружески, но я был не готов к этому. Но тот, кто приобрёл, не прогадал, хорошая усадьба. Ты ведь её неплохо знаешь?
Зинаида, ни капельки не смутившись, ответила:
– Да, мы в основном здесь и встречались. Давно это было.
– А долго встречались?
– Странно, что Дима тебе не рассказал. С такими, как он, мужчинами долго не встречаются. Он на уме себе. Не то, что ты, открытый весь, как на ладони.
– Ущербный, короче.
– Заметь, это ты сказал, не я. Наивный ты, в женщинах мало понимаешь. Потому и не остановишься никак. Всё и все тебе не так.
Андрею как-то стало не по себе, неприятно, и он умолк.
– Подъезжаем,– нарушила тишину Зинаида.– Вот там, где зелёные ворота, остановишь.
*
Почти в центре посёлка высился далеко не новый двухэтажный дом в чеховском стиле. Скромная ограда – деревянный частокол. Расчитан для проживания двух семей, имеет два входа. На первом этаже в однокомнатной квартире и жил Степан Ильич. На втором этаже в двух комнатах проживала семья сиделки. Весь дом принадлежал Степану и Зинаиде. Второй этаж они сдавали в наём.
Зинаида первой поспешила в дом; Андрей задержался, чтобы забрать коляску из машины. Навстречу ему спешила женщина средних лет.
– Я вам помогу. Здравствуйте. Проходите.
– Ничего, ничего, я сам.
Когда Андрей вошёл в комнату, он увидел на кровати у стены… глаза, большие пытливые глаза, устремлённые на него. Этот взгляд как будто вытекал из неведомой глубины подобно таинственному родниковому ключу.
Андрей внутренне сжался. Так содрогаются, когда неожиданно встречаются с чем-то необъяснимым, но до боли знакомым.
– Здравствуйте, Степан Ильич.
– Проходи, проходи, зятёк. Давно хочу с тобой познакомиться.
– И я рад нашей встрече.– Пожал руку хозяину. Вот вам коляску привезли, в ней много функций, новейшая модель. Смотрите, что тут в инструкции пишут: «Многофункциональная инвалидная коляска MILLENIUM RECLINER (REC – хром), (Италия) У модели инвалидной коляски OSD Recliner регулируется угол наклона спинки до 160 градусов, предоставляя возможность пациенту спать, не покидая коляску. Также снимаются подлокотники и подножки. В подножках также регулируется угол наклона. Инвалидная коляска OSD предоставляет отличный комфорт и функциональность, оставаясь удобной в управлении, надежной инвалидной коляской». Давайте испробуем? Вы сможете с нами сидеть за столом.
Взяв в охапку Степана Ильича, Андрей ощутил возникшую откуда-то из глубин подсознания теплоту. Их взгляды прикипели друг к другу.
Каким-то седьмым чувством он почувствовал что-то похожее на таинственную связь с чем-то вечным, естественным и родным, связь, которая никогда не исчезает. Его настигло что-то роковое: он кто? Степан, тот из далёкого детства. «О-т-е-ц, это, это ты?». Мужчина содрогнулся.
– Ты, ты-ы-ы мой Андрей? Сын?
Женщины смотрели на них, ничего не понимая. Первой очнулась Зинаида.
– Неужели?
Что тут началось. Каждый хотел первым что-то рассказать, напомнить. Степан Ильич вспомнил, откуда родом, Одессу, покойного брата Игната, как уехал, как его потом завертела жизнь, как познакомился с матерью Зинаиды, и они переехали к её родным в Тюменскую область.
Андрей извинился, вышел на улицу. «Невероятно. Он же бросил нас с мамой, канул, столько лет…» Андрей, тем не менее, не почувствовал зла к этому человеку.
– Мамочка, здравствуй, родная,– кричал в телефон,– как ты там? Не знаю, обрадуешься ли ты или нет, но я нашёл отца. Да, да, Степана. Сейчас мы с Зиной у него. Оказалось, что это он воспитал Зину, он её отчим. Почему ты молчишь?
– К-к-ак это? Сыночек, извини. Я перезвоню тебе.
«Неожиданно это для неё. Не завидую»,– подумал Андрей.
Строго и безучастно ведет каждого из нас судьба; мы не всегда чувствуем её чёрствую ненасытную пасть, готовую проглотить нас со всеми потрохами.
Пока мы обманываемся, лжём, лавируем,– на что-то надеемся,– эти уста голодают. Но истина всегда рядом с ними, и они растягиваются в злорадной улыбке.
И та малость правды, информации, которая становится доступной, порой обезоруживает, связывает руки, превращая нас в безмолвные существа, в истуканов, что ли. Так и у Клавдии Ивановны пропал дар речи от сообщения Андрея о Степане.
Андрей вернулся в комнату. Женщины как-то незаметно вышли на кухню. Степан с глазами загнанного зверя смотрел на Андрея.
– Прости, сынок. Я виноват перед вами, перед мамой, тобой. Не суди строго. Бог наказал меня за всё. Я часто вспоминал вас. Хотя нет… Что бы я сейчас тебе ни говорил в своё оправдание, не верь. Подлец я.
– Бросьте, Степан Ильич. Не стоит корить себя. Всё в жизни случается так, как должно случаться. Не мне вас с мамой судить. К чему доказывать, да ещё взвешивая каждое слово, что ты не верблюд. Тут всё понятно, лежит на поверхности. Между вами, дорогие мои, не было любви, потому и расстались. И кого здесь винить? На жизненном торжище всегда кто-то предлагает, а кто-то покупает. На этом рынке шумно, и без обмана не бывает, и кристальная правда – редкость.
– Но главная правда другая. Она в том, что торг идет постоянно: каждый день покупает у каждого из нас отведённое время на жизнь, понимаешь?
– Да. И, если такой товар, как мы, в цене, значит, истина, – над нами, в вышине!– почти в рифму сказал, улыбаясь, Андрей.
– Вот именно. Судьбу и конём не объедешь, так в народе говорят. Тут ещё и с молодости спрос. Кто в молодые годы особо задумывается о последствиях; максимализм, болезненное самолюбие верховодят поступками, о чём потом сожалеешь всю жизнь.
– И не говорите. А сейчас нам надо думать, как жить дальше.
– У тебя как с Зиной? Судьба у неё не из лёгких. Как сорвалась с колёс в ранней юности, так и понесло её. Зине не повезло ещё и потому, что жизнь её началась не с фундамента, а с воздуха – учиться никак не хотела. Мать потакала: сама недалеко от неё ушла. А мне, не родному отцу, сам понимаешь,– слова особо не давали. Дочь теперь у вас. О ней надо думать в первую очередь.
– В том-то и дело.– Ну да ладно. Не за тем встретились. А Зина давно не безразлична к рюмке?
– Ты заметил?
– Не заметил, а ощутил, сами понимаете, как это.
– Да, не позавидуешь. У них в роду все пьющие.
– И мать?
– И мать.
– И как же вас угораздило?
– Рюмка и свела. Я ведь тоже в молодости заглядывал в неё. Не помнишь?
– Да малец я был, смутно всё. Я бы и вас не узнал, если бы не ваши глаза.
– Клавдия со мной намыкалась. Любила меня. Подлец я этакий. Ну, а с Зинкой-то как? Душа у неё добрая. Но ты с ней – построже.
– Построже, – себе дороже. Надоели скандалы.
– Я тоже поговорю с ней. Хотя, что говорить? Как горохом об стенку. Но приезжать ей нетрезвой сюда я запретил. Соблюдает. И то уже хорошо.
– Спасибо, как-то будет. Она мягкая по природе, лирик в душе, и, кстати, не без искры дарования. Начинала даже писать стихи, довольно неплохие. Но заливает эту искру то слезами, но больше водкой. А, если уж не поэтом, то певицей могла бы стать, это точно.
– Так дед у неё пел тут в храме. Люди помнят. Ну, сынок (позволь мне хоть на старости лет тебя так называть), спасибо тебе. И за коляску спасибо. Знаешь, а если бы не Зина, мы бы и не встретились. Может, это и была её главная задача появления на земле?!
*
На обратном пути ехали с Зинаидой молча. Каждый думал о своём.
Все, что он в семейной жизни с ней терпел, болело в нем с каждым днём всё сильнее.
Андрей был достаточно умён, чтобы презирать унаследованные от простого рода черты и не затушёвывал их каким-то современным лоском и высокомерием.
Тем не менее, фривольное поведение Зинаиды, да ещё в коллективе, его смущало, если не сказать больше. С кем угодно пойдёт в буфет, в мужскую курилку, убивает время примитивными россказнями, неприличными анекдотами, развязно ведёт себя с мужчинами.
*
Вскоре история встречи сына с отцом стала достоянием журналистов, Андрей отказывался от интервью, но в печати появились заметки, статьи, фотографии Степана, Зины. Он не понимал всей этой шумихи. Просил отца не откликаться на каждую просьбу поговорить на эту тему. Но она оказалась очень востребованной в обществе.
Андрей волновался за мать. Звонила изредка, в её голосе он слышал какие-то нотки обиды. В последнем разговоре он всё же решился сказать ей об инвалидности отца.
– Мама, Степана Бог, наверное, за нас наказал: он без обеих ног…
– Что-о-о? А кто с ним?
– Да, живёт один. Мы наняли ему сиделку. Он привет тебе передаёт.
– И ты ему передай и от меня, и от тёти Кати. Как Машенька? Не дождусь, когда её, внученьку, увижу.
– Увидишь, увидишь.
– Может, вернётесь в Одессу? Всё же тут климат хороший.
– Нет, мама, после всего кликушества, что происходит там у вас, тот «климат» нам уже не походит. Понимаешь, о чём я? А, может, ты к нам? А? Жить есть где, и все будем вместе.
– Скажешь такое.
– А ты не хочешь позвонить Степану? Он был бы рад. Запиши телефон.
– А ты как советуешь?
– Я как считаю? Я бы позвонил. Ему не позавидуешь, хотя держится молодцом. Подумай, мама, над тем, о чём мы говорили.
– А как на мой переезд посмотрит Зина?
– Зинаида? Да она согласна. Обнимаю. До связи.
XIV
Жизнь города текла по своим мудрым законам, но не все люди им подчинялись. Зинаида своевольничала во всём.
Поползли привычные будни. Она какое-то время держалась. А потом… опять, как будто, подменили. Порочное пристрастие к спиртному её не покидало, оно буравило ежесекундно её мозг, день за днём занимало себе прочное место в её поведении.
Бывало,– пила почти беспрерывно. Наступавшие затем короткие периоды отрезвления уже не радовали ни её саму, ни домработницу, ни Андрея. В такие дни она пыталась уйти из дома, скрыться, потом её надо было искать, возвращать. По утрам она провожала Андрея на работу, становясь на колени, целуя ему руки и вымаливая прощения.
– Вот подожди, голубчик, всё это скоро пройдёт… Я всю эту гадость брошу и вернусь к настоящей жизни. Вот увидишь. Я чувствую это, я не сомневаюсь в этом!.. – бормотала с виноватым видом, запахивая полы халата. Смотри вот, какие стихи я написала.
Ей очень хотелось, чтобы Андрей хоть за что-то её похвалил.
– Я спешу, ты же знаешь. Вечером почитаю.
«Лечить её надо.– Не раз говорил себе это.– Может, не надо было ей увольняться из комбината? А то мается теперь в безделье».
А Зинаиде жить самообманом, что она прекратит сама пить, становилось всё сложнее. Она уже не могла не затушёвывать свой больной мозг спиртным. Периоды беспрерывного опьянения удлинялись, потом наступало отрезвление недели на три, иногда на месяц, что зависело от внешних обстоятельств или от личных настроений.
– Не могу глядеть на себя,– останавливалась у зеркала.
Когда приходила в себя, старалась не смотреть в него вовсе. Это уже было не её лицо: отёчное, синюшное какое-то.
Отчаянье с каждым днём анакондой лезло в неё; ей казалось, что она слышит её шипение, кричит на неё.
Однажды наяву она заглушила его диким воплем, да так, что нянечка и Машенька испугались, прибежали к ней в комнату и успокаивали, как могли, всю дрожащую, испуганную, как лань, преследуемую львом.
Её всё чаще душил страх, когда казалось, что кто-то клещами хватал за сердце, сжимал его в комок, и она видела, как льётся её кровь. Тогда она хватала любое платье, попавшееся ей под руку, и усердно вытирала– вытирала паркет, на который в её воображении лилась из её сердца кровь.
– Да у неё белая горячка. Андрей, вызывай врача, у Зинаиды очередной приступ, – испуганно кричала в телефон няня.
Подобные странности, резкие смены настроения учащались. Андрей, посоветовавшись с Дмитрием по телефону, по его рекомендации обратился к частному наркологу. Он настаивал на госпитализации Зинаиды.
– Вы же сами видите, что уже задета психика, идёт деградация личности, алкогольный невроз налицо.
– Она часто жалуется на сердце.
– Естественно. Развивается стенокардия. Давайте поначалу сделаем комплексное обследование. Приходите завтра в клинику. Важно, чтобы сама она захотела лечиться.
– И слышать не хочет.
– Типичное поведение для алкоголика.
Проводив врача, Андрей вошёл в комнату Зинаиды. Она лежала поперёк кровати, лицом вверх и чему-то улыбалась.
– Зина, поднимайся. Завтра едем в клинику. Возможно, придётся лечь в стационар. По крайней мере, врач рекомендует.
– Так я не больная.
– Ну, да, только неделю назад тебя привозили из кафе «Ассорти», уже не помнишь? Ты сколько раз мне клялась, что бросишь пить?! Степану Ильичу обещала. Машенька всё видит и уже начинает понимать, какая у неё мама.
– Не хуже, чем у других. Вот Зойка, помнишь, дуэтом мы с ней пели в клубе? Так вот – вообще из дому ушла. А у неё не один ребёнок, а два. Ой, что вы все меня воспитываете?.. Ладно, пойдём завтра в клинику,– вдруг покорно согласилась, прикинувшись послушной лисой, Зинаида.
– Знаешь, мне бы лучше к терапевту. Сердце давит. Хотя нет,– влюбиться надо, всё и пройдёт.
Полно метаться, полно тянуться, сжаться пора: пора взять голову в обе руки и велеть сердцу молчать. Может, от этой беспризорности, от отсутствия таких рук, с ней и не разлучается эта тяга к алкоголю? Ведь молодое сердце ещё. Совсем недавно оно беззаботно билось в её груди, сохраняя красоту хозяйки. А теперь вот болит. А ещё, оказывается, что её красоте вовсе не нужно бесконечно жить, она довольствуется, чем есть. Но подаренные судьбой годы оказались всё же надолго отравленными и беспомощными перед силой её привычки.
Её красота не тратила сил на поиски значимости неопределённом будущем; жила по принципу «ад хок»-«здесь и сейчас». Самые обычные ситуации для неё были полны одного смысла: развлекаться. Не имело значения, с кем и по какому поводу.
Её нравственная связь с мужем ежедневно рвалась, как натянутая нить, подавала предупреждения о предстоящем разрыве. Но они продолжали жить вместе, и взаимная отчуждённость была тяжела для обоих. Разочарованная в муже, Зинаида разочаровалась в прелестях семейного очага и, проклиная себя за мимолётное влечение к личному счастью, потому и стала искать утешения в спиртном?
*
А расстроенный выводами нарколога, весь день Андрей не находил себе места. «Что у нас пошло не так? А то не знаешь. Тебя же предупреждали. Да, но не об алкоголизме. Это же какое наказание, и кто ею будет заниматься теперь?» – мысленно сокрушался, жалея себя и годы, проведённые с Зинаидой.
А меж тем, как только дом опустел: Андрей на работе, нянечка с Машей на прогулке,– у Зинаиды созрел план. Созвонилась с Зоей. Зашла в спальню, начала рыться в постели, и из-под матраса достала четвертинку с коньяком. « Я чуть-чуть. Для храбрости»,– приложилась, и в момент бутылочка опустела. Быстро оделась, и, покинув дом, на всякий случай, чтобы не увидели соседи, через чёрный вход, оказалась на пути к зойкиному новому пристанищу.
«Будете вы сами у меня лежать в больнице»– улыбалась себе.– Нашли больную». И словно внутри неё кто-то оказался и впрямь живой и не согласный с ней, её грудь стиснула непередаваемой силы боль, и она медленно стала опускаться наземь…
Очнулась в больнице. Инфаркт.
Первым увидела возле себя стоящего Андрея.
– Ну, вот, не хотела в больницу, а судьба распорядилась по-своему.
– Зиночка, как чувствуешь себя?
– Не знаю. Я ничего не помню. Позвони маме. Пусть приедет. И Клавдию Ивановну попроси. Галине Григорьевне одной трудно будет.
*
Клавдия и её соседка Анастасия сидели на кухне, когда раздался телефонный звонок.
– Андрюша звонит,– почти шёпотом уведомила гостью Клава.
– Слушаю тебя сынок, здравствуй.
– Всё хорошо у меня. А у вас? Я Степану ещё не звонила, ты уж не осуждай меня. Трудно мне. Обиду так просто не выдворишь из сердца. Что, что? У Зины? Боже ж ты мой, беда какая. Хорошо, хорошо. Я помогу.
– Что случилось? – забеспокоилась Настя.
– У Зинаиды, невестки моей, обширный инфаркт. Просят приехать. Говорит, что прогнозы врачей нехорошие.
– А её мать где?
– Да в Италии, я же рассказывала. Свою жизнь устроила, а мужа– инвалида и дочь оставила. Не понимаю таких женщин.
– Дима, когда приезжал, помнишь? – говорил Андрею, чтобы не увлекался Зинаидой.
– Влюбился, наверное. Если бы знать, где упадёшь, соломку бы подстелил. Чего уж теперь, такая судьба.
– Поедешь?
– А ты бы не поехала? Тем более, ждала их этим летом. Вот оно как. Ничего загадывать наперёд нельзя. Ну, что ж, с чего начнём? Билеты.
– Я попрошу дочь.
– Ну, да. Она у тебя в аэропорту работает?
– Не в кассе, но билет достанет и принесёт.