Жизнь, опаленная войной

Офицер

После выхода из окружения с боем в составе 262 СД – уже в звании мл. политрука., 1942 г.

На марше (после формировки под г Высоковском) к фронту. Слушаем песни Л. Руслановой, июль 1942 г.

По выходу из-под обстрела в указанных пунктах стали собираться в общую колонну. К сожалению, она не была столь многочисленной, как это было перед окружением и, по оперативным данным, даже в окружении. Этой колонной шли в город Высоковск Московской области, где дивизия должна была доформироваться.

Хочется отметить одну деталь. Когда я получил приказ от начальника политотдела Г.А. Васютинского об уничтожении документов политотдела, по этой причине я задержался у этого места, где был бивуак. Слышу: рядом выстрелы, а это были рядом немцы. Неожиданно ко мне подошёл бывший командир 2-й батареи 788-го артполка Донченко, которого я хорошо знал, но он в это время был уже интендантом дивизии. Я уже в это время не знал, в какую сторону мне двигаться – кругом лес да болота. Он посмотрел на меня и говорит: «Ты что здесь делаешь?» Я сказал: «Проводил сортировку документов по указанию начподива». «Ладно, – сказал он, – ты меня много раз выручал, и я тебя выручу. Иди в этом направлении, там должен быть штаб дивизии». Так и получилось. Примерно через полкилометра я наткнулся на управление дивизии.

Донченко был как хозяйственник хорош, но как командир батареи был слаб. Прибыл он из резерва и, естественно, осуществлять огонь батареи как положено он не мог. Порой, ему не удавалось вывести снаряд на линию. И мой бывший командир дивизиона Решетников частенько посылал меня на наблюдательный пункт командира 2й батареи помогать корректировать огонь в нужном направлении.

Донченко, как потом стало известно, из окружения не вышел. И, по разговорам, он остался у немцев и возглавлял карательный отряд. Насколько эта версия верна, я не знаю. Но об этом говорили те, кто выходил из окружения позднее. Говорили, что кто попадался к нему из 262-й дивизии, он проявлял, якобы, снисхождение. Говорил об этом П.А. Олексенко, также и о том, что Донченко однажды кому-то сказал: «Ну что, комиссар, отвоевался?»

По приходу колонны под город Высоковск, я продолжал службу в политотделе дивизии. В дивизию стали прибывать на формирование и политработники. Начальник политотдела их распределял, я был обязан их оформить на должности и направить по назначению.

В начале сентября 1942 г. меня приняли в члены КПСС. В кандидатах вместо трёх месяцев я состоял более шести, так как в период нахождения в окружении приём был запрещён.

Служба в политотделе меня не устраивала. Я просился в артполк, где мог бы пойти, несмотря на моё звание младшего политрука, командиром топовзвода или взвода управления, я к этому был подготовлен. Звание мне было присвоено в мае 1942 г., то есть с приходом в политотдел дивизии. Но комиссар дивизии Тимофеев настоял на своём, и вместо артполка меня направили в 945-й стрелковый полк на должность заместителя командира батареи 76-мм орудий по политчасти.

Командир полка майор Беляков и комиссар этого полка, батальонный комиссар Власов, зная меня по службе в политотделе дивизии, приняли меня очень хорошо. Беляков сказал: «Командиру батареи я уже сообщил, представишься сам. Тебя в батарею проводят». – И дал мне проводника.

Батарея стояла в лесу на оперативном участке Ярцево-Духовщина. С командиром батареи Л.М. Бородиным мы быстро нашли общий язык, и он вскоре в моих качествах убедился. Он всегда впоследствии на меня надеялся и знал, что я не подведу.

В середине сентября 1942 г. батарея заняла огневые позиции в районе Хомичей (деревня Калининской области). Два орудия были поставлены на закрытую огневую позицию, а два орудия – на прямую наводку. Но с закрытой позиции оба орудия частенько бросали в район Чёрного ручья, где шли ожесточённые бои за овладение преимущественных позиций. На мой взгляд, это был нерасчётливый замысел командования дивизии. Здесь все подразделения несли потери, причём неоправданные.

В октябре 1942 г. весь политсостав переводился на единое воинское звание. Мне было присвоено звание лейтенант, а в марте 1943 г. – старший лейтенант. В этом звании и закончилась в последующем моя военная карьера.

Но вернёмся к осени и зиме 1942 г. Однажды я совершенно случайно оказался на командном пункте командира 945-го стрелкового полка майора Белякова. Увидев меня, он сказал: «На стыке двух батальонов находится немецкий ДЗОТ. Он трудно уязвим, и очень из него беспокоят наш передний край. Надо бы его потревожить. Как это можно сделать?» Я сказал: «Хотя и очень опасно, но его можно взорвать, только выкатив орудие на прямую наводку». Беляков сказал: «Надо попытаться». Я ответил: «Хорошо, я доложу об этом командиру батареи, но для этого нужно время». Беляков ответил: «Вам виднее, и я не тороплю». Придя на НП комбата, я ему об этом сказал. Бородин отлично знал этот участок переднего края, он согласился с моим мнением и говорит: «Тебе и придётся выполнить эту задачу».

Ночью мы подготовили огневую позицию, укрытия для расчёта и орудия. А это почти на нейтральной полосе. Пехотинцы были поставлены в известность об этой задаче. Позицию мы тщательно замаскировали. Через сутки, утром на рассвете, мы выкатили орудие на подготовленную позицию. Стали ожидать момента, когда в панораму будет виден этот ДЗОТ. Нам повезло – утро было солнечное. Прежде, чем дать команду «орудие к бою», я решил посмотреть в бинокль и отчётливо увидел, как по траншее шёл фриц прямо к этому ДЗОТу, неся что-то под мышкой, руки в карманах шинели. Я выждал, когда он войдёт вовнутрь и скомандовал: «Орудие зарядить. Огонь!» Сделав три выстрела, я в бинокль увидел столб пыли и дыма. Скомандовал: «Орудие и расчёт в укрытие!» Мою команду выполнили, и как только расчёт бросился в укрытие, в этот момент противник открыл по нам миномётный огонь. Когда обстрел прекратился, я в бинокль увидел, что ДЗОТ разрушен. Вскоре об этом доложили и пехотинцы.

К тому времени я отлично изучил и знал весь личный состав батареи. Все к своим обязанностям относились добросовестно, хотя в батарее почти четверть личного состава – люди, пришедшие из тюрем и лагерей.

Я у каждого по душам выяснял причины их пребывания в местах, как теперь говорят, не столь отдалённых. Например, повар Анохин из Москвы – за нетактичное поведение к иностранным гостям в ресторане, где он работал шеф-поваром. Его помощник М.И. Разгадов (1897 г.р.) – за анекдот. Он был неграмотен. Знал всего три буквы: м, и, р, ими же и расписывался. Он любил рассказывать анекдоты. А суть анекдота состояла в следующем: «Эй! Мордва! Куда поехал!? – На базар! – Чего купить? – Мука! – Мне купишь? – Ладно. – А не обманешь? – Можно…»

По его рассказу, этим анекдотом якобы он наносил оскорбление мордовскому народу.

Блинов – уроженец Калининской области. Работал бригадиром в колхозе. Осуждён за вредительство, которое состояло в том, что кто-то из его противников зимой облил водой рабочих быков. Многие из них вышли из строя. В батарее он был ездовым. За его добросовестность мы с командиром батареи назначили его старшиной батареи.

Заряжающий орудия Потёмкин работал председателем ДОСААФ, затем (с его слов) – председателем райисполкома. Был осуждён на 10 лет в 1938 г. за срыв посевной кампании в установленные сроки.

Замковый, а затем, разведчик-наблюдатель Сайко судим за хулиганство. Он за это был осуждён неоднократно.

Ездовые Лисицын и Уразов из Челябинской области судимы за конокрадство. Эти факты соответствовали, так как, будучи в батарее, они умудрялись воровать сено с ДАПа. За что мы с комбатом чуть не погорели. Спасло нас то, что меня уже хорошо знало некоторое начальство из управления дивизии, в том числе – прокурор дивизии Маслов. Но Лисицына и Уразова приказом по дивизии направили в один из стрелковых батальонов. Дальнейшая их судьба мне неизвестна. Когда они уходили из батареи, прощаясь со мной, они сказали: «Если останемся живы, мы после войны всё равно будем воровать. Мы ведь конокрады».

В батарее были прекрасные люди, настоящие патриоты. Это сельский учитель Евстафьев – командир орудия, его наводчик Касаткин, разведчик-наблюдатель Карташёв, связной Лютиков, командир орудия Немцев. Последний, находясь вместе со мной на прямой наводке по выполнению особого задания, допустил оплошность и потерял ногу, наступив на мину. Хотя он об этом отлично знал, что здесь мины. Дерево, которое упало на минное поле, нельзя было трогать. Но он решил его вытащить и поплатился. Но это было неумышленно. Он был лучшим командиром орудия.

Я знаю, что в 1937-38-х гг. невинные люди страдали от репрессий. Я собственными глазами видел это на своей родине.

В 1937 году, по окончании 7 классов, я поступил на работу счетоводом конторы «заготшерсть», но потом, по просьбе заведующей бюро ЗАГС Калмыковой, я перешёл на должность делопроизводителя Акшинского районного бюро ЗАГС. В это время оно располагалось в одном дворе с милицией. Там была тюрьма. В ней мест не хватало для арестованных, и вторую половину помещения бюро приспособили под тюремную камеру. В ней я видел знакомых мне людей, в том числе, работавших на руководящих должностях. Там сидел и дальний родственник моей мамы А. Утюжников – директор гослесхоза.

В 1938 году были арестованы 1-й и 2-й секретари Акшинского райкома ВКП (б) Бутарин и Салтыков, председатель райисполкома Горьковенко и начальник райотдела УНКВД Ермаков. А как производились эти аресты, я узнал уже после войны. О них рассказал мне отчим и секретарь райкома А.Н. Фёдоров, который ранее работал в органах милиции вместе с моим отчимом.

Об одном случае я умолчать не могу. В конце 1937 года, как рассказал отчим, группу работников УНКВД и милиции вызвали в райком партии. Представитель областного управления НКВД и сказал: «Сегодня ночью в вашем районе будет арестована большая группа врагов народа. Согласно полученных вами списков». Им приписывалось участие в заговоре, так называемого «Ононского движения». Когда отчиму дали список, он сказал: «Я не могу арестовать этого человека, потому, что он мой свояк». Это был Кибалин Исаак Георгиевич – муж сестры моей мамы Евгении Дмитриевны (девичья фамилия Утюжникова). При этом он сказал, что он больной, парализован, да к тому же он – красный партизан. «Передайте ваш список соседу, а его – возьмите себе», – ответил этот представитель с красными петлицами.

В списке, принятом у соседа, оказалась одна фамилия – Бронников. Иван Бронников – бывший работник милиции, уволен из органов и, вернувшись в родное село Тахтор, работал бригадиром в колхозе им. Сталина. «Возникать, – сказал отчим, – я не стал, чего доброго и меня туда же». Ночью они с милиционером Дементьевым выехали в Тахтор. Утром, на восходе солнца, подъехали к дому Бронникова. У ворот стоял конь под седлом, а сам Иван умывался на крыльце. Увидев отца, он спросил: «Матвей, ты не за мной ли?» «Я, – говорит отчим, – за тобой, Иван». На что тот ответил: «Повезло вам, конь под седлом, я хотел удрать в Манчжурию». Они зашли в дом. Позавтракали с ним, выпили по чарке крепкого и поехали в Акшу. Так состоялся арест, а за что, так и неизвестно.

Но вернусь к дяде И.Г. Кибалину. Его арестовали, более года сидел он в тюрьме. О допросах он, по рассказу, не имел права болтать. Совершенно больного, потерявшего сознание, его выпустили за ворота тюрьмы. Чисто случайно мимо тюрьмы шла на работу его сестра. Увидела его, сидящего на скамейке, и забрала домой. Выходила, и в феврале-марте 1939 года он вернулся домой к семье. А мой отчим в конце 1938 года из органов был уволен, но как ему удалось избежать ареста, он не мог сказать. И стал он работать зав. райкомхозом.

Арестованы были работники милиции: Александр Данилов, его брат Владимир (работал в колхозе), Семён Силинский, Григорий Бронников, начальник милиции Чайкин.

Но вернусь снова к деятельности полковой батареи 76-мм орудий, где я был замполитом. В район Хомичей, где два орудия находились на прямой наводке, прибыли командир взвода разведки полка и его заместитель по политчасти для изучения переднего края противника с целью «взять языка». Спустя несколько дней, была поставлена задача и нам. Нужно было орудиями с закрытой позиции обстрелять один из участков переднего края противника, то есть, отвлечь внимание, а одним орудием прямой наводкой обстрелять ДЗОТ, который будут штурмовать разведчики.

В условленное время мы всё подготовили, чтобы поддержать разведчиков, в том числе, выкатили орудие на исходную позицию. Ждём сигнала. В условленное время сигнала не последовало, но без команды орудие снимать было нельзя. Наступил рассвет, и противник обнаружил наш расчёт и открыл шквальный огонь. В результате, погиб заряжающий Павлов. Пострадало и орудие. Правда, его быстро отремонтировал орудийный мастер Пыстин.

Случилось непредвиденное. Группу по взятию языка возглавлял зам. командира взвода разведки 945 СП политрук Подгузов. На исходных позициях для броска с ним произошёл обморок. Разведчики на себя эту задачу не взяли. Операция была сорвана. Этот вопрос долго обсуждался на всех совещаниях, но какие сделаны были выводы, мне неизвестно.

Но зато, после состоявшегося собрания актива дивизии, которое проходило в расположении нашего полка, был устроен концерт и маленькое застолье. Здесь-то я и оказался за одним столом с Подгузовым, которого я, к сожалению, лично не знал и не видел. Я стал резко говорить со своим соседом из миномётной батареи Власовым, ругая этого Подгузова. Как Власов на это реагировал, я не обратил внимание. Когда мы вышли из-за стола, Власов сказал: «А ведь Подгузов-то рядом сидел с нами». Я удивился и сказал: «Жаль, что я не знал его, то бы я ему другое сказал. Он не пострадал, а мы в батарее понесли потери».

Возвратясь с этого актива, я по пути в хозвзвод зашёл к огневикам на закрытых позициях. Тут был телефон – связь с НП, где находился комбат. По обстановке, он не мог быть на том мероприятии. Старший на батарее лейтенант Ладейщиков сказал: «Только что звонил комбат и велел тебе срочно быть у него на НП». Я попросил телефониста Лютикова соединить меня с НП. Бородин сказал: «Приезжай, есть серьёзный разговор». Я пошёл в хозвзвод, взял своего коня Аркана, но решил не нарушать приказа о том, что одному, кто бы он ни был, не ходить. Сбросил седло с Аркана, запряг в санки и с красноармейцем Захаровым поехал на НП. Это примерно в 2,5-3-х км по дороге от хозвзвода и взвода боепитания. Прибыв на НП, я спросил, что случилось. «Хочу с тобой посоветоваться», – сказал Бородин, – я получил приказ: два орудия, что на закрытой позиции, снять и направить на прямую наводку в район Чёрного Ручья, где планируется операция. И когда я отдал распоряжение командиру огневого взвода Солнцеву подготовиться к этому, он пошёл по расчётам и стал панически прощаться, говорить, что из этого боя, якобы, вряд ли он, как и другие, вернётся живым». Я сказал: «Не может быть, здесь что-то не так. С взводом на прямую наводку должен вместе с ним поехать я или Ладейщиков».

Решили взять по орудию из каждого взвода и командовать поручили Ладейщикову, дав понять Солнцеву, что он проявил слабость, а это равносильно трусости. На войне все боялись, но по-разному. А виду, тем более перед подчинёнными, показывать нельзя. Спустя некоторое время, на эту тему у нас состоялся разговор. Он внешне осознал свою оплошность. Позднее, в одном бою Солнцев был ранен и эвакуирован в медсанбат. Мне, к сожалению, раненного Солнцева и его эвакуацию застать не пришлось. Причиной тому – нехватка личного состава. Когда идёт бой, он без потерь редко бывает.

В этот момент комбату было приказано срочно перебросить батарею на прямую наводку на левый фланг полка. Командир взвода боепитания Фундовой должен был доставить боеприпасы на старые позиции. Здесь же рядом находилась кухня. Перед боем людей надо накормить, Фундовой с боеприпасами ещё не прибыл. Время не ждёт. Боеприпасы надо переадресовать. Я приказал старшине ехать кормить личный состав, а сам остался на старых позициях ожидать Фундового. Проходит час, другой. Я в одиночестве. Вот тут я почувствовал страх. Не только за то, что я один, но и за то, что, если не доставят снаряды к назначенному времени, по нашей вине сорвётся операция. Но, к счастью, всё обошлось. Вскоре Фундовой с боеприпасами прибыл, и я сопровождал его к новым огневым позициям.

Другим огневым взводом командовал лейтенант М. Никитин. Это был кадровый командир. Родом он из Смоленской области. Это был весёлый парень. Порой трудно было выявить его положительные и отрицательные стороны. Помню его юмор. Шла весна 1943 г. Наступили дни оттепели, но мы были ещё в валенках. Он говорил: «Погодите, скоро выйдет указ о переводе армии на лапти. Вот тогда я вас всех научу, как лапти плести». Не могу сказать, что за причина, почему он, кадровый средний командир всё же до моего выбытия из дивизиона (а это было осенью 1943 года) так и оставался командиром взвода. Какова его дальнейшая судьба – не знаю.

Запомнился мне и такой случай с ним. Однажды, а это было осенью 1942 года, дивизия перебазировалась из-под Ярцева в район Духовщины. Мы снялись с ОП, командиров подразделений вызвали в штаб полка, батарея подготовилась к походной колонне. Мы с ним зашли в землянку младшего лейтенанта Фундового и решили отдохнуть на нарах. Он быстро заснул и вдруг как закричит: «Стоять! Ё… мать!» Мы с Фундовым засмеялись. Я говорю: «Максим, что с тобой?» Он отвечает: «Оболтус приснился».

Дело было так. В период формировки под городом Высоковском мы производили ремонт, то есть пополнение лошадей. Лошади попадались разные, в том числе и низкорослые. Вот и в этот взвод попал конь с большим норовом. Запрягался он с огромным трудом. Как правило, управлялся с ним лейтенант Никитин. Естественно, не обходилось без ругани и криков. Вот и послужила эта лошадка взводу так, что снилась даже взводному во сне.

Немного о младшем лейтенанте Никитине. Он был из резервистов. Сам с Харьковщины. Он добросовестно относился к своим обязанностям. Мне было его очень жаль. Он потерял связь с семьёй, так как его местность оказалась под оккупацией. Бывая в хозвзводе, я обычно спал у него в землянке. Когда вышло постановление начальника Главного Политуправления Щербакова об устройстве быта на фронте, он мне очень помог в организации культурно-бытовой землянки. Мы организовали отдых по очереди личного состава, так как стояли в обороне. С комбатом решили выделить с каждого расчёта и отделения по одному человеку, чтоб отдыхали в ней. Там имелось даже кое-что из художественной литературы. О нашем опыте узнали в других подразделениях. Помню, одну ночь ночевал у нас ответсекретарь партбюро 945 СП Левинский.

С комбатом Бородиным у нас сложились дружеские отношения. Иногда он оставлял за себя на НП командира взвода управления Кривошеева и приходил в хозвзвод. Мы с ним удалялись в лес и как дети боролись, испытывая свои силы. Это позволяло нам расслабиться. В один день как-то после нашей борьбы он говорит: «Время мне возвращаться на НП. Ты иди, я схожу по нужде и тебя догоню». Я вернулся в хозвзвод, нашёл старшину Белобородова и сказал: «Старшина! Организуй нам с комбатом заправиться, и мы поедем на НП».

Старшина быстро организовал нам поесть. Ждём комбата, а его нет. Время ему уже вернуться. Я быстро пошёл обратно по его следу. Слышу где-то рядом глухой голос Бородина. Я бегом. Оказалось, он провалился под снег. А там оказался тайник-колодец. В нём был склад с провизией (сушёное мясо, сало, бочки с горохом и зерном пшеницы). Это было большое подспорье для питания, а оно было всё же не ахти какое шикарное.

Вскоре, а это уже весной 1943 года, нас перебросили в район озера Баклановское. В это время вышло распоряжение (говорили, что Верховного) о компенсации, кроме хлеба и жиров, всех недополученных продуктов в период нахождения в окружении. Это было уже с лихвой для нас. Помню, как-то я зашёл в расчёт, орудие которого находилось на прямой наводке вблизи НП батареи. В это время приехал повар кормить личный состав. Красноармеец Конькин (он Вологодской области и говорил с соответствующим акцентом), обращаясь ко мне, говорит: «Товарищ старший лейтенант, нас что, на убой кормят? Мы ещё не съели завтрак, а тут уже и обед поспел». Но так было не всегда.

Под оз. Баклановское у нас три орудия были на ЗОП (закрытой огневой позиции – прим. ред.), а одно, как я уже ранее указал, на прямой наводке. В это время на наблюдательном пункте случилось ЧП. Произошёл пожар в землянке для отдыха. Связист Лютиков решил заправить керосином фонарь и полез за ним под нары. Чиркнул спичкой, чтобы достать керосин, а на нарах была солома льна, которая вспыхнула. Хотя пожар и был быстро потушен, чтобы не дать противнику обнаружить, но имущество, которое было там, пришлось там и оставить. За что офицерскому составу пришлось поплатиться, поскольку стояли в обороне, а если бы это было наступление, никто бы и не узнал о происшедшем.

Когда мы находились в обороне, на всё устанавливались лимиты, особенно на расход боеприпасов. Хочется пострелять, но – лимит. Выход один. Несколько дней копишь, а потом можно и пострелять. А когда подкопишь снаряды, то цель исчезает. Сидишь, не отрываясь от стереотрубы и бинокля. И не только по ориентирам подготовишь расчёты для стрельбы, но и по каждому чуть заметному на местности в зоне противника предмету. Комбат окончил до войны арт. училище, а я, будучи вычислителем, настрополился готовить данные для стрельбы, и получалось неплохо. Порой, после контрольного выстрела переходили на поражение.

Как-то раз разведчик-наблюдатель доложил: «Правее ориентира три появился одиночный всадник». Комбат говорит: «Давай, погоняем его. Фрицы самолётами за нашим братом гоняются». И дал команду: «Батарея к бою! Ориентир три, правее 04, буссоль 30-03 первому один снаряд, огонь!» Снаряд упал впереди всадника. Наблюдаем и видим – он повернул назад. Снова выстрел. Снаряд опять впереди всадника. Наблюдаем. Видим – он помчался в сторону. Корректировка. Снова выстрел. Опять снаряд разорвался впереди всадника. Наблюдаем – он назад. Корректировка, выстрел. Смотрим. Разрыв снова впереди немца. Комбат даёт команду: «Отбой!» Я спрашиваю: «Почему?» Он мне говорит: «Пусть фриц расскажет, как мы его взяли в кольцо. Больше нахально по открытой местности не будут галопировать». Так окончился этот наш урок. Но позднее выяснилось, что за нашей стрельбой наблюдали не только мы, но и наши соседи. Некоторые говорили, что зря мы им дали уйти. Другие нас обвинили в баловстве и растрате снарядов. А вот начальник артиллерии дивизии Козловский, узнав о случившемся, подумав, сказал о том, что пусть фрицы знают не только мощь нашей артиллерии, но и об искусстве наших артиллеристов, а то они, в основном, стреляют по площадям. Так закончилась эта эпопея.