- -
- 100%
- +
Оказывается, всё наше семейное бытие начиналось со встречи двух людей в Непряхино: моего папки и моей мамы.
И вот как это происходило.
Начну с мамы. Хотя это не имеет никакого значения, с кого – мамы или папки – начинать.
До 1933 года мамина семья Тырдановых проживала в деревне Запивалово, недалеко от Чебаркуля. Это в Челябинской области на Южном Урале. Деревенька небольшая. Вся администрация находилась в соседнем селе Травники, километра за два–три от Запивалово. Я, например, знаю, что маму после рождения в 1916 году крестили в Покровской церкви в Травниках – у меня сейчас есть архивная справка с выпиской из церковной книги, что в дореволюционные времена соответствовало нынешнему свидетельству о рождении.
В начале 1931 года маме 14 лет. Она записана уже членом колхоза в Запивалово, заведует детскими яслями и по совместительству избой-читальней, а также является секретарём комсомольской ячейки. Эти сведения я получила из справки, выданной Тырдановой Александре Ивановне для поступления на девятимесячные курсы подготовки учителей. Между прочим, мама недавно лишь сама окончила 4 класса начальной школы и с таким вот багажом знаний – в учителя. Что делать? Стране не хватало учителей, особенно в сельской местности. До революции в сельских районах было до 90% неграмотных, и в 1921 году на съезде комсомола Ленин определил главную задачу молодёжи: «Учиться, учиться, учиться!» И теперь взят курс на ликвидацию неграмотности. Даже взрослых посадили за парты, создав курсы с названием «Ликбез». Какая-нибудь тёмная ещё сельчанка водила пальцем по классной доске, читая по слогам:
– Ма-ма мы-ла ра-му.
Курсы мама окончила в январе 1932 года. К этому времени её родитель надумал уехать с семьёй в село Непряхино. Подальше от созданного колхоза. Власти тогда что-нибудь да провозглашали, чтобы построить социализм в «отдельно взятой» стране. И началось! Раскулачивание. Обобществление скота. Погоня за процентом согнанных крестьян в колхоз. Увидел мой дед Тырданов на деле, что ничего хорошего в колхозе для семьи он не получит. Семья и так полунищая – сказался голод 20-х годов, а тут последние крохи достояния забирают. Лошадь уже забрали. К корове приступают. Как жить с малыми детьми? В Непряхино дед Тырданов (хотя он ещё не дед, и мама моя ещё не мама) устроился плотником на действующую шахту. Не только ведь шахтёры, нужны были рабочие разных специальностей. И дед стал рабочим.
Своими руками дед построил удобную и просторную землянку для своей большой семьи. Старшая дочь Шура в сентябре 1932 года после окончания учительских курсов получила назначение в Непряхинскую школу. Так записано в её трудовой книжке. Ещё записано, что она по профессии – учитель. Член ВЛКСМ, член профсоюза с 1932 года. Ценнейший для истории семьи документ – трудовая книжка! Можно установить даты, место работы и проживания любого трудящегося в советское время…
Через год маму возвращают учительствовать туда, откуда она была направлена на учительские курсы и где ощущалась нехватка учителей. В трудовой книжке имеется запись, что с 1 сентября 1933 года она работает учителем 1-го и 3-го классов в Травниковской начальной школе. В это время её то и дело делегируют на районные конференции учителей. Это видно на больших фотографиях в нашем семейном альбоме. У неё взрослое, независимое лицо. Она – учитель! Я, правда, подивилась маминому не совсем презентабельному виду на одной из фотографий участников конференции. И не только маминому. Все одеты кто в чём и абы как. Мама сидит в первом ряду. В белой кофточке, в плотно повязанной «по-комсомольски» косынке. А ноги в шерстяных носках и галошах. Без чулок. Не зима, видать.
– Фу, мама! – обратилась я как-то к ней. – Чего это ты в галошах на голые ноги?
– Так ведь грязь была непролазная. Да и обуви хорошей у меня тогда не было. Разруха в стране. Ребятишки были босы, в школу многим не в чем было ходить.
Мама хвалилась, что её постоянно отмечали грамотами за хорошую работу. И вот её через год, в 1934 году, направили работать в большое село Верхние Караси. Она попадает в крепкий учительский коллектив. Директор школы – Павел Михайлович Рохмистров, пожилой уже учитель с дореволюционным стажем. Его жена Александра Тимофеевна тут же. Она потом стала моей первой учительницей.
Здесь мы остановимся. Вернёмся на год назад. В 1933 год…
Село Вознесенка в Башкирии. Недавно произошли драматические события в семье Кузьмина Алексея Васильевича – моего другого деда, которого я никогда не видела. Его, организатора первых сельскохозяйственных артелей по совместной обработке земли при советской власти, по навету односельчанина объявили кулаком и разлагателем колхоза, посадили в тюрьму, затем угнали вместе с эшелоном арестованных куда-то в район Акмолинска. Это в Казахстане. Город не однажды переименовывали. В советское время при Хрущёве он был Целиноградом. После крушения Советского Союза столицу Казахстана перенесли из славного города Алма-Ата сюда, и город опять переименован. Астана называется. И совсем недавно дали новое имя городу: Нурсултан. Сразу скажу: там где-то и остался в земле прах моего деда Кузьмина Алексея Васильевича.
Моему будущему папке, когда в марте 1933 года арестовали родителя, шёл 19-й год. У него имелся небольшой опыт работы в геологических партиях в золотодобывающем районе Вознесенки – вначале учеником, потом в должности коллектора. Последнее место работы – Поляковский прииск 2-го Башкирского комбината. Уволен 5 мая 1933 года по собственному желанию. И вот почему. Со своей матерью они приняли решение разыскать осуждённого и высланного главу семьи. Большинство раскулаченных из Вознесенки направлялись в Сибирь, в тайгу в районе Ново-Кузнецка.
Продав корову, мои папка и бабка с огромными трудностями и дорожными приключениями поехали туда же. Вознесенских многих видели, Алексея Васильевича туда не привозили. Вернулись в Вознесенку. Своего дома у них не было, ещё до ареста главы семейства жили в чьём-то доме, опустевшем после выселения из села прежних хозяев. Корову продали, чтобы были деньги на дорогу. Как и на что жить? Мой папка получил от своего руководителя геологической партии рекомендацию на работу в Непряхино, где действовали шахты. Уезжают из разорённой властями Вознесенки. В Непряхино мой папка получил неплохое место и должность старшего коллектора при Куйсаринской группе Непряхинского прииска. Дали казённое жильё в двухэтажном деревянном доме, где проживало несколько семей.
Тем временем мой папка, посылая запросы в соответствующие организации, выяснил-таки, что его отца отправили в Акмолинск. В сентябре 1933 года послал запрос. Ответ получил лишь в начале 1934 года. Оказывается, отец его Алексей Васильевич 8 декабря 1933 года скончался в больнице посёлка № 7 от дизентерии и схоронен на общем кладбище. Адрес, откуда пришел ответ: Северный Казахстан, Райкомендатура, посёлок № 3, счетовод комендатуры Жирдяев Никита Степанович.
Горькая, трагическая потеря. Но жизнь продолжалась.
Моему отцу по его работе приходилось часто курсировать между Непряхино и Верхними Карасями. Эти населённые пункты разделяли семь километров.
Ну а в Непряхино, под родительским кровом время от времени появлялась молоденькая учительница из Верхних Карасей Шура Тырданова.
Вот и встретились. Подружились. Мама рассказывала, что зимой, соскучившись, бегали друг к другу на свидания на лыжах через лес, в котором водились волки.
Любовь пришла. Однако вплоть до середины 1935 года их отношения строились чаще всего на расстоянии и были целомудренно чистыми. Первый опыт любви. Оба очень молоды.
Мою маму в свободное от работы в школе время постоянно куда-то посылали учиться и набираться преподавательского опыта. Она и сама этого хотела. Так, в июне 1935 года её направили в Миасс на краткосрочные педагогические курсы – повышать свою квалификацию. Занимается там по 8 часов в день. Предметы: русский, математика, география, история, литература, воспитательное дело, физкультура. По всем этим предметам предстоит сдать зачёты.
И в комсомоле она проявляла себя активно. В то время среди комсомольцев возникло движение агитбригад «Синяя блуза». Сшила она себе синюю блузу, и вот в компании таких же синеблузников они ездят и ходят по деревням, выступают в клубах и на митингах, просвещая и призывая местное тёмное население включаться в строительство социализма.
Сохранилось единственное письмо от мамы той поры. К моему отцу она обращается ещё на «Вы»: «Здравствуйте, Андрей!» Но пишет, как уже к близкому человеку. Сообщает, что приедет в Караси 20 июля 1935 года.
А в августе молодые люди поженились. Никакой широкой свадьбы не принято было в то пуританское время. Просто сходили в сельсовет, получили справку, и мама пришла со своими нехитрыми пожитками к жениху. Фамилия у неё осталась та же – Тырданова. В связи с семейными обстоятельствами работать стала учителем в Непряхинской начальной школе.
Через год родился первенец – Георгий, по-домашнему – Гера. Если бы не помощь по хозяйству свекрови, моей бабушки, работу в школе сразу пришлось бы оставить. Но мама пыталась двигаться в своей профессии дальше. В 1937 году она поступила заочно в Миасский педагогический техникум. Год отучилась, перешла на второй курс. В характеристике отмечают, что она хорошо владеет профессией учителя, успешно сдаёт экзамены. Только вот политически развита слабо, хотя и посещает политзанятия по изучению истории ВКП(б). Попробуй, разберись в этой партийной истории в 30-е годы! Борьба с правым уклоном в партии. Борьба с левым уклоном. Шолоховские герои-казачки в «Поднятой целине» судили-рядили так: «У Советской власти образовались правая и левая крыла. Хоть бы она взялась и улетела к едрене-фене!» Моя мама так не считала. Она учила и воспитывала будущих советских граждан. Старалась соответствовать духу времени.
Мой отец тоже не стоял на месте и обозначил себе задачу своего профессионального роста. Самостоятельно осваивает программу проведения горных работ, допущен комиссией к испытаниям. Едет в Свердловск и сдаёт в горном техникуме экзамены по горному делу. Это даёт ему право занимать более высокие должности и, следовательно, повысить свою зарплату.
Ему предложили должность начальника участка в мраморном карьере в Баландино, которое тоже входит в Непряхинское рудоуправление. Оклад 450 рублей вместо 300 на прежней должности старшего коллектора.
Переезжают в 1937 году жить в Баландино. Там рождается в 1938 году второй сынишка – Евгений. Однако крутой был взят старт моими родителями в деторождении! В этом году отцу только ещё исполнится 24 года, маме – 22. А через полтора года в Миассе появлюсь на свет я!
Вообще траектория передвижения и проживания семейства была сложной. Переезды с места на место. Как цыгане. Поживут на одном месте – переезжают на другое. На это были свои объективные и субъективные причины. И все причины связаны с горными работами моего отца.
А я в более поздние свои годы удивлялась тому, что наша семья в некоторых географических точках Урала жила дважды: в том же Непряхино, на Ленинском прииске, в Миассе. И меня то в одном случае, то в другом «не было ещё на свете», а мои братцы уже были.
Когда рождался Женька, мой папка устраивался на работу на Ленинском прииске. Что-то в Баландино у него не заладилось. Возможно, объект работы был не по зубам. Разработка мрамора в карьере – это не ставшая привычной золотодобыча. Отец мой был практиком, не имел глубоких специальных знаний и всю науку горной профессии постигал на деле. Мама приспосабливалась к этим переменам. Работала с перерывами то учительницей младших классов в школе, то воспитательницей в детских садах…
Через год – в 1939 году – переезд в город Миасс. Жили на съёмной квартире. В конце года, а именно 22 декабря, родилась я. Мой отец зафиксировал это событие в своём дневнике такой вот записью: «30 декабря 1939 года. Утро. 10 часов. Чему появлению на сей свет я радовался восемь дней тому назад – привёз домой. Живи и здравствуй, моё поколение!»
Через два месяца, как отмечает папка в своём дневнике, в Миассе начинаются перебои с хлебом, все продукты дорожают. Внешняя причина – начавшаяся в ноябре 1939 года Финская война. В январе на фронт призвали из Вознесенки старшего брата моего отца – дядю Фёдора. И вот очереди за хлебом. Занимать очередь надо с вечера и дежурить всю ночь. Папка в своём дневнике приводит страшноватую подробность: ночью замёрз насмерть мальчишка, посланный матерью с вечера дежурить в очереди. Присел на брёвнышке с устатку в сторонке от очереди, заснул и во сне замёрз! Моего отца перспектива голода пугала. Он уже пережил голод 20-х годов, да и в 30-х с хлебом было туго.
А тут какие-то папкины знакомые поманили его в Северный Казахстан. Там, мол, на шахтах хорошие деньги платят и с продуктами перебоев нет. Отец съездил на разведку в Даниловку (если посмотреть на карту, она расположена чуть в стороне от железной дороги между Кокчетавом и тогдашним Акмолинском, ныне Нурсултаном, столицей Казахстана). Всё правильно: там – лучше жить. Отец договорился с местным начальством об условиях работы, нашёл временную квартиру для семьи, пока не подыщет собственное подходящее жильё.
По натуре мой отец был энергичен и лёгок на подъём.
Выехали 5 апреля налегке, взяв только самое необходимое в ручной клади. Домашний скарб – 323 кг багажа – отправили малой скоростью. Однако на сей раз дорога оказалась мучительной. Не было билетов, их удалось купить каким-то левым путём через билетного спекулянта. Билеты в восьмой вагон, а сели с превеликим трудом в шестой. До Челябинска ехали стоя в переполненном общем вагоне. Только маме со мной трёхмесячной уступили сидячее место.
Через сутки, к вечеру, прибыли на станцию Ельтай. До Даниловки 15 километров. Квартира для ночёвки, о которой отец договорился заранее в марте, оказалась наполовину залита водой весенним половодьем. Отец нашёл хату на краю посёлка, в ней переночевали.
Утром отец пешком (15 км!) отправился в Даниловку. Сразу пошёл в горное управление, а там – ни директора, ни главного инженера. Никто не в курсе о его договорённостях получить работу. И квартира, которую отец наметил заранее для семьи, оказалась занятой. Отец купил за 1300 рублей землянку в сосновом лесу, на краю посёлка в двух километрах от места работы, но ему было не привыкать к большим расстояниям, он уже изрядно помотался на прежних горных работах.
Наконец и с начальством договорился. Ему дали две подводы для перевозки семьи и багажа со станции. 8 апреля в 11 часов ночи прибыли на место жительства.
Последствия этого кошмарного переезда не замедлили сказаться: тяжко заболела я, а мне – напоминаю – было три месяца от роду. Об этом я уже рассказала.
А потом, в середине мая, чуть не лишился жизни отец: его завалило в шахте осыпавшейся горной породой, и папка минут пятнадцать или двадцать лежал под слоем породы. Умереть не дал рабочий-казах, находившийся поблизости. Откопал быстро. Отец был в сознании и, видимо, от нервного стресса рассмеялся в лицо казаху и сказал ему: ты – молодец!
Условия жизни в Даниловке были не ахти какие. Избушка типа землянки. Жара, блохи. Мы, ребятня, постоянно поно´сили. Лето жаркое и сухое, весь урожай зерновых выгорел на корню. К осени бесхлебье и рост цен возникли и здесь. А тем временем из Непряхино сообщали, что жизнь там наладилась. Хлеб привозят регулярно. И отец принимает решение возвращаться на Урал. Мама его обругала за все переезды и метания, но согласилась. Непряхино – всё-таки её родные места, родители там живут. Начиная с сентября 1940 года вся семья снова живёт в Непряхино.
И мои первые проблески восприятия жизни начались там. Годы 1940–1943.
В 1943-м мне не было ещё и четырёх лет. Но я уже что-то запомнила. Вспоминались мелкие детали какие-то, но по этим деталям я осознавала себя. Я живу, чего-то хочу, что-то вижу и слышу. Я живу.
И всё-таки первая моя настоящая школа жизни началась в селе Верхние Караси, куда вся наша семья переехала осенью 1943 года в связи с новым назначением на работу моего отца. Главное, там наша семья впервые обрела собственный дом!
«Вот моя деревня, вот мой дом родной»
Лето 2009 года. Случилось так, что мы с моей двоюродной сестрой Галиной съехались на Урале в родных нам местах. И я предложила сестре:
– Давай, может быть, напоследок – лет-то нам уже сколько! – съездим на денёк в Верхние Караси.
Сказано – сделано. Родственник Галины Анатолий согласился отвезти нас на своей машине. Не доехав десятка метров до села, свернули направо от дороги в сторону деревенского кладбища. Моя это была идея. Ибо только тут мы сегодня могли встретить своих односельчан в бытность нашего детства.
И вот мы бродим по заросшим травой дорожкам между могил. Вот они – Панковы, Карташовы, Боронины.
А вот и учителя наши – Павел Михайлович и Александра Тимофеевна Рохмистровы.
А вот хозяйка нашего дома Вьюгина Антонина Арсеньевна, её не стало в 2004 году. Я с нею виделась в предыдущий мой заезд. Кто же теперь владеет нашим домом? Сегодня узнаем.
Много знакомых имён. И я даже взялась переписывать с крестов даты жизни знакомых односельчан. По этим датам я смогу потом восстановить «историческую память» в моей голове.
Потом Анатолий подвозит нас к нашему дому. О, Господи! Стоит мой дом! И дом не брошен, как некоторые другие дома. И в нём, судя по новым постройкам во дворе, живёт хозяин. И постаревшая сосна в палисаднике с каким-то усталым видом тянется ветвями вверх. И напротив нашего дома сильно обветшавший, видать, бесхозный дом Карташовых – весь скукожившийся, как бы уменьшившийся в размерах, с тёмными от времени воротами.
Но сколько изменений вокруг! Главное изменение – широкая, добротно мощёная дорога, по которой стремительно, почти сплошным потоком проносятся разномастные легковые (грузовых почему-то гораздо меньше) машины, да их столько, что трудно найти миг, чтобы безопасно перейти дорогу.
– Ну задолбали совсем! – в сердцах воскликнула моя сестра. Ведь нам то и дело надо переходить и на ту, и обратно на эту сторону дороги и успеть за неполный день обойти село и окрестности. Зачем нам это надо? Ну, скажем, чтобы оживить память о тех местах, где прошли самые первые годы нашего более или менее сознательного детства.
Мы с сестрой стоим на обочине дороги – сильно пожилые, со всякими скрытыми в наших организмах хворями, с трудным дыханием, с потускневшими от времени глазами, но своим внутренним взором уже видим устремлённые на нас юные, распахнутые миру глазёнки – тоже наши глаза семидесятилетней давности…
Итак, вот моя деревня – Верхние Караси.
А ещё когда-то были Нижние Караси, Сладкие Караси, деревня Карасинская. И все эти сёла, деревни, как уже можно догадаться, располагались по течению реки Караси. А река-то не ахти какая глубокая и длинная вытекает из озера Малое Миассово. Какая рыба там только ни водилась! Караси, само собой. Увесистые, крупные. А ещё мелочь, годящаяся на уху: пескари, ерши, плотва. И потребитель этой мелочи – метровые щуки!
В годы 50-е прошлого XX-го столетия в селе – я это помню – создали рыболовецкий колхоз «Пламя». В селе организовали рыбокоптильню за высоким забором. Помню и толстенного дядьку, начальника этого заведения – мы, детвора, звали его коптильщиком. Вероятно, его непомерная толщина была следствием болезни, но худосочные послевоенные жители за глаза ворчали: «Его бы самого закоптить, сало-то с боков свисает!» Но, встречаясь с ним, уважительно здоровались, а заведующий клубом во время демонстрации какого-нибудь фильма выносил ему два прочных стула. Одного стула для широкой задницы коптильщика было мало, а хлипкая лавка для всех зрителей под его весомым телом грозила обломиться. Впрочем, дядька был добрым и не обижался на дразнилки хулиганствующих мальчишек. Он просто не обращал на них внимания.
Ну так что же? Река Караси взяла своё название от рыбы карась? А вот и нет! Это тюркское слово: «карасу» означает «тёмная вода». Правда, в краеведческой литературе я встретила подхваченное интернетом другое толкование: мол, это река с чистой прозрачной водой, берущая начало из чистого источника. По-моему напутали. Слово «кара» с тюркского означает «чёрный»: пустыня Каракум – чёрные пески в Средней Азии; город Карабаш, получивший название от горы, переводится как «чёрная голова». Да и сама я, живя в Верхних Карасях и купаясь в речке, не помню светлой, прозрачной воды. Река вырыла себе русло в богатой перегноем почве, течение её медленное, дно илистое, и даже в солнечную погоду вода казалась тёмной, хотя и была чистая. И башкирам-кочевникам, заселявшим обширные края Южного Урала ещё задолго до прихода русских и давшим свои названия рекам, озёрам, горам, можно верить, когда речь заходит о топонимике края. Их топонимика точно отражала приметы того или иного географического объекта. При кочевой жизни башкир эти названия позволяли быстрее ориентироваться на местности.
Что касается самого села, у него есть своя история.
В 60-е годы XVIII века казаки Чебаркульской крепости основали станицу Верхне-Карасинскую. Места были отличные: сосновый и берёзовый леса, ягоды-грибы, окружающие озёра полны рыбой, а плодородная земля давала хлеб и овощ. К концу XIX-го века построены школа, часовня, водяная мельница.
Что ещё надо для благоденствия растущих казацких семей? Казаки верно служили царю и Отечеству и участвовали во всех военных походах того времени. Вернувшись после окончания войны 1812 года с победой, на широкой площади в центре станицы они заложили двупрестольный каменный храм во имя Святой Троицы и Архангела Михаила. Храм был построен и освящён в 1831–38 годах. И стоял храм более ста лет, пока большевики во время гонений духовенства в 30-х годах двадцатого века не снесли его до основания, оставив обширную площадь опустевшей, а село духовно осиротелым.
Бывшая казачья станица в XIX веке росла и богатела, постепенно превратилась в большое село. Из специальной краеведческой литературы известно, что в 1833 году оно имело название Большие Караси, было центром Карасинской волости. В нём насчитывалось 300 мужских душ. Женщины и дети в статистику не включались как активно не работающее население.
И так было до революции.
Не знаю, насколько можно верить туристической карте Челябинской области, изданной в советский период в 1986 году, на которой нанесены достопримечательности и памятные места, связанные с революционными событиями и с Гражданской войной. На карте село Верхние Караси отмечено красным флажком, а в примечании внизу сказано, что в 1898 году здесь находилась подпольная типография первой марксистской организации Урала. Мемориальную доску будто бы на доме повесили. Я пыталась выяснить, на каком доме такая доска висела, но никто из жителей села достоверно ответить не смог. Да уж! Большевики «искрили» из-за границы, и при наличии железной дороги через всю Россию с запада на восток их номера ленинской газеты «Искра» распространялись агентами. А на местах по материалам газет подпольно издавались прокламации, несли потом смуту в народ. И не только тихо, мирно действовали большевики, но случались и громкие дела. Так, в 1908 году на станции Миасс, лихо и по-разбойному со стрельбой, агенты большевиков (их называли «эксы», то есть экспроприаторы) грабанули золото с почтового поезда для партийных нужд. Об этом деле услышал даже Максим Горький, обитавший в то время на Капри в Италии. Ну а к 1917 году по-настоящему «из искры возгорелось пламя» – и в 1918 году заполыхал пожар Гражданской войны по всей России. И кроваво развивались события и на Южном Урале…
Во время Гражданской войны в окрестностях В. Карасей шли бои между частями 26-й стрелковой дивизией красных и волжской группой белых. 19 июля 1919 года закрепились красные. Да и на всём Южном Урале в 1919 году установилась Советская власть.
В Верхних Карасях сражавшиеся на стороне белых казаки были вытеснены из села, большей частью уничтожены как противники Советской власти. Только за один день ОГПУ арестовало и расстреляло 22 казака.
Не избежало село и насильственно проведённой по всей стране коллективизации сельского хозяйства и раскулачивания богатых семей казаков. Доподлинно знаю, что в 1929 году арестованы и расстреляны 9 казаков и один священник, их семьи высланы на север Западной Сибири, а их дома заняли представители Советской власти. Но, как показала дальнейшая история, созданный в 1929-м рыбоколхоз «Пламя» большой пользы государству не принёс, и колхозники жили впроголодь.
Село возродилось, главным образом, благодаря притоку переселенцев из других мест Урала.
На Урале с давних пор старатели по берегам рек промывали золотоносные пески, а в шахтах горнорабочие добывали рудное золото. Известна в Верхних Карасях шахта «Ольгинская», но она просуществовала недолго: с 1903 по 1910 год. Из-за бедного содержания золота в руде её закрыли и законсервировали. К тому же она оставила недобрую память из-за плохой оснастки крепёжным материалом стенок внутри штреков. Помню, рассказывал отец со слов старожилов села: однажды осыпавшейся и просевшей горной породой завалило главный «ствол» шахты, а в одном из забоев, к счастью, неглубокого залегания, находилось несколько шахтёров. Живы ли они? Пробурили узкую скважину, через неё услышали голоса – шахтёры дали знать, что все живы, сидят в полной темноте без надежды самим выбраться из-под завала. Первым делом через узкое отверстие скважины на верёвках им спустили воду, еду и для поднятия настроения спирт, а затем стали нагнетать с помощью помпы свежий воздух. Приняли решение бурить более широкое отверстие в стволе шахты, чтобы на канатах поднять шахтёров наверх, однако для этого дела нужно затратить несколько дней. Всё село, не говоря о близких, переживало. Каждый день через узкую скважину подбадривали земляков, передавали продукты, воду и водку, а в ответ на эти действия из-под земли слышалось пьяное пение. Жёны и матери шахтёров не спали ночами, молились за благополучное спасение мужей и сыновей. Ведь неизвестно, как обернётся бурение скважины, опасались новых обрушений породы, которая заживо похоронит горняков. Но всё прошло удачно. Шахтёры внизу привязывались к верёвке, и по одному их вытягивали наверх. От долгого сидения в темноте они ослепли, самостоятельно не могли передвигаться. Их несли на носилках по домам, рядом с носилками шли рыдающие жёны и матери, а спасённые, хоть и ослабевшие и слепые, от выпитого спиртного и радости своего спасения из-под завала пели! И отлежались потом, зрение восстановилось.