- -
- 100%
- +
В этот – не повезло особенно, не так, как обычно. Потому что тишину вдруг разбил голос, окликнувший меня по имени, а вместе с тишиной – и концентрацию. Я дёрнулась от неожиданности, часть иллюзий растаяла, другая растеклась безобразными бурыми пятнами. Мысль, конечно, ускользнула, издевательски щёлкнув по носу.
– Да зелёна ж мать! – выдохнула я, подскакивая и оборачиваясь.
Мгновение мы с Чингаром смотрели друг на друга, а потом я взорвалась.
– Опять ты, сожри тебя Бездна! Ты издеваешься, что ли? Преследуешь меня? Только я подумаю, что у вас тут можно жить, как появляешься ты – и всего позитивного настроя как не бывало! Слушай, добром прошу – заметь, прошу, не приказываю! – держись от меня подальше, а? Вот просто не попадайся мне на глаза вместе со своей матерью. И все будут счастливы и живы. Договорились?!
– Шайса! – сказал он как сплюнул и, резко развернувшись, молча ушёл.
Я проводила вождя слегка озадаченным и недоверчивым взглядом. Не ожидала, что он так быстро, без всяких пререканий, послушается. Даже настораживает.
Хм. Может, его просто мой внешний вид смутил? Может, у них тут не принято нагишом скандалить?
Я машинально опустила взгляд вниз. Вода закрывает хорошо если до колен, руки гневно упёрты в бока, – в общем, постараться надо, чтобы что‑то не разглядеть.
Ну, зато теперь он перестанет сомневаться в том, что я – женщина. Наверное.
Устало уронив руки, я тяжело вздохнула и осторожно перебралась на берег, к разложенным на камнях вычищенным вещам. Момент вдохновения безнадёжно упущен, а дольше отмокать уже не полезно, не говоря о том, что надоело. Ладно, сейчас вот вернусь в шатёр к Микару и продолжу свои изыскания, там меня вряд ли кто‑то побеспокоит.
Пока одевалась, я запоздало сообразила, что Чингар наверняка явился не просто так, у него вроде бы даже какой‑то свёрток был в руках, и стало немного неловко за эту вспышку. Вождь небось тоже поплавать пришёл. Может, решил вежливость проявить и спросить, не помешает ли, или узнать, долго ли я планирую мокнуть. Вон даже имя моё вспомнил! Только под горячую руку попал.
Зелёна мать! Да, не ладится у меня общение с этим типом. Точно стоит держаться друг от друга подальше, а то поубиваем.
И надо всё‑таки узнать, что значит это его ругательство. А то, может, оно совсем мерзкое и срочно пора мстить?
Оделась я быстро, разобрала волосы при помощи бытовых чар – тоже, а вот заплести традиционную родовую косу – занятие не на две минуты. Я достаточно уже наловчилась, чтобы уметь соорудить её не только без посторонней помощи, но даже без зеркала, однако…
Несколько секунд я задумчиво поглаживала и протягивала между пальцев пряди, а потом плюнула и собрала их в самую простую косичку на три хвоста, какие заплетают лошадям и куклам. Один лёд, никто здесь не поймёт разницы!
От этого решения и поступка на душе вдруг стало легче и веселее, хотя я толком и не поняла почему. Да и не стремилась: меня ждал тихий уютный шатёр и увлекательная нерешённая задача.
Дорогу нашла легко, я хорошо её запомнила, пока Микар провожал. Да и шатёр узнать было не трудно, они только на первый взгляд казались одинаковыми, а стоило присмотреться – и размеры разные, и узоры, и порой даже устройство, потому что некоторые шатры слеплены из нескольких. Наверное, принадлежали они большим семьям.
В стойбище было суетно – как, впрочем, и в момент моего ухода. Почудилось только, что брожения имеют несколько другой, более нервный оттенок, но от этого ощущения я отмахнулась. Не собирают в панике шатры, детей не прячут, значит – ничего страшного не случилось.
В шатре было пусто, что порадовало, но я даже устроиться толком не успела, когда полог опять отодвинулся и внутрь шагнул Микар. Хмурый, сосредоточенный; даже сквозь его обычную маску проступало не то беспокойство, не то смятение.
– Что‑то случилось? – спросила я, когда мужчина молча прошёл внутрь и подошёл к той части шатра, в которой хранились пожитки.
– Горе пришло, – отозвался он со вздохом. – Даже если ждёшь его, всё равно хочется верить, что духи помогут.
– Хм. А если подробнее? – озадачилась я такой формулировкой.
– Кирин умирает, – грустно ответил он. – Бедная девочка.
– Девочка? – ещё больше озадачилась я. «Ожидаемое горе» больше ассоциировалось у меня с умиранием кого‑то, кого трудно было назвать девочкой. Скорее уж, бабушкой. – И отчего она умирает?
– Ребёнок, – нехотя пояснил Микар, появляясь из‑за занавески с холщовой сумкой через плечо и небольшой палкой, украшенной перьями. – Маленькая она, слабая, нельзя ей было. Но уж очень хотела своему мужчине дитя подарить…
– Так, давай по существу, не ледени мне мозги, – велела я, поднимаясь на ноги. – Что за ребёнок? Роды у вас там сложные, что ли? А целители где?
– Целители не всегда могут помочь, – он пожал плечами. – Здесь – не могут. Здесь – моё дело, помочь ей уйти к духам спокойно.
– Погоди, может, ещё без тебя обойдёмся. Веди, где там ваша умирающая?
Микар глянул на меня как‑то странно, недобро, словно хотел послать в далёкое путешествие, но в последний момент сдержался. Несколько мгновений сверлил взглядом, а потом вздохнул и кивнул следовать за ним.
Давящую, гнусную атмосферу близкой смерти и пролитой крови я почуяла загодя. Мы ещё только приблизились к нужному месту, а я уже могла сказать, в каком шатре ожидаются похороны, и уверенно двинулась в нужном направлении, обогнав угрюмого Микара. Нырнула за полог; мне никто не препятствовал.
Света внутри было достаточно, чтобы рассмотреть печальную картину во всех деталях. И не смуглого – серо‑зелёного здоровенного мужика, сидящего в углу, явно папашу. И худую женщину с серыми волосами, словно окаменевшую, по неподвижному лицу которой сбегали слёзы, срываясь с подбородка. И пару очень хмурых инчиров, мужчину и женщину, которые сидели на коленях возле роженицы; мужчина что‑то бормотал, а его напарница – держала страдалицу за руку и молча гладила по волосам. И, наконец, саму без двух минут покойницу, которую уже готовы были провожать в последний путь – бледно‑серая, едва дышащая, с залитым потом и слезами лицом. Кажется, ей сейчас хотелось одного: чтобы всё это уже закончилось, хоть как‑то.
Мне не препятствовали, когда я подошла и опустилась на колени рядом с несчастной, положила ладонь на живот. Шансов разродиться нормально у девчонки просто не было: она действительно оказалась уж очень худенькой в сравнении со своими сородичами, а ребёнок взял отцовские габариты. И живучесть, кажется, тоже. Не знаю, сколько они тут развлекались до моего прихода, но пока ещё оба были живы.
– Микар, убери всю эту подтанцовку, – резко бросила я вошедшему следом мужчине, доставая нож и спешно закатывая рукава рубахи.
– Зачем? – растерялся он. – Послушай, я…
– Ты решительно настроен спровадить её к духам или я могу попытаться спасти? – оборвала я его.
Несколько мгновений мы мерились взглядами, а потом старейшина коротко кивнул и принялся выпроваживать всех лишних наружу, что‑то там рассказывая им про сложные чары и особенных духов, которые не любят посторонних, но постараются помочь Кирин. А он сам обязательно проконтролирует, чтобы они ненароком не навредили. Целители, похоже, просили остаться, муж паниковал и протестовал, мать рыдала; я не обращала внимания. Главное, что Микар благополучно отгонял их от меня, не мешая подготовке.
Исцеляющая сила магии крови надёжна, но в сравнении с более традиционными методиками грязна. Грязна в прямом смысле, поэтому со своей белой рубашкой я уже мысленно попрощалась: даже если сниму, всё равно заляпаю ненароком, я себя знаю. Зато эти чары наиболее эффективны именно вот в таких случаях, когда нужно работать в неподходящих условиях и действовать быстро – или резать, или выжигать какую‑то стремительную и смертоносную заразу. Я никогда не любила эту часть собственного дара, и особенно я не любила общаться с пациентами, но – никуда не денешься, есть хотелось, а именно целительство меня кормило.
Впрочем, сейчас от пациентки было меньше всего вреда: пока Микар освобождал шатёр, Кирин успела потерять сознание.
– Не в моём присутствии, – процедила я с угрозой и полоснула себя по запястью: договориться с чужой кровью о чём‑то серьёзном можно, только смешав её с собственной.
Нож мало годился в качестве хирургического инструмента, и я с тоской вспомнила свою рабочую сумку, оставленную на побережье. Но зато он был острым, а это в наших обстоятельствах уже немало. Нет, чисто теоретически я способна резать без ножа, просто уговаривая чужую плоть, но это сложно, долго и больше годится для фокусов, чем для работы.
Ничего, как‑нибудь справлюсь. Больше полувека практики – не в Бездну плюнуть.
Но влетело в конечном итоге всем.
Сначала я наорала на роженицу, которая, очнувшись и увидев меня с ножом, попыталась паниковать; ей же не объяснишь про обезболивающие и прочие вспомогательные чары, которыми она уже обвешана. Потом на Микара, который при виде моих действий сбледнул с лица и попытался оставить меня без дополнительной пары рук, отлично подходившей для выполнения команд подай‑принеси. Потом на папашу, который в неподходящий момент сунул нос в шатёр, привлечённый руганью и голосом своей умирающей жены. Поскольку на слова он среагировал не сразу, а единственный переводчик пытался в это время не упасть в обморок, пришлось запустить в него какой‑то глиняной плошкой, благо после целителей их тут осталось изрядно. Плошку понял сразу. Потом ещё и на любопытных целителей, но тут уже очнулся Микар и уговорил их не мешаться.
Потом уже сам старейшина от избытка чувств на всех наорал, когда ребёнок пронзительным, истошным воплем сообщил о том, что он всё‑таки выжил, и шатёр едва не снесли взбудораженные свидетели. Кажется, рассерженный Микар был зрелищем редким и достаточно впечатляющим, чтобы вслед за его рявком воцарилась благословенная тишина и покой. Как раз вовремя, чтобы я могла сосредоточиться и выполнить самую сложную часть: залатать дырку.
В общем, типичная операция в полевых условиях. Не могу сказать, что в моей жизни таких было много, но – случалось.
– Помыть. Поспать. Хорошо кормить. Пару дней в постели, – коротко проинструктировала я Микара, поднимаясь на занемевшие в неудобной позе и слегка подрагивающие от усталости ноги. Я, конечно, женщина крепкая, но день выдался уж очень длинный.
– Ей или тебе? – спросил с улыбкой старейшина, поддержав меня под локоть.
– Обеим, – честно ответила я и уточнила с подозрением: – Больше у вас тут никто не умирает вот‑прямо‑сейчас? Я могу мыться окончательно? Эх, оледенеть, единственная рубашка! – добавила с тоской, разглядывая свой наряд. Бытовые чары хороши, конечно, но кровь – это именно то вещество, которое никакой магией не выводится.
– Нет, со всем прочим справляются наши целители, – успокоил Микар. – А где остальные вещи?
– Откуда бы им взяться? – поморщилась я. – Даже мой меч не нашли!
– А их тебе не передали? Хорошо, я выясню, – заверил старейшина, озабоченно хмурясь. Кажется, пережитое потрясение благотворно сказалось на его мимике. Или, наоборот, разрушительно – на маске? – Иди купайся, я принесу другую одежду.
– Удачи в поисках, – весело пожелала я, выходя из шатра и пропуская внутрь издёрганную родню.
Далеко, правда, уйти не сумела. Буквально через десяток шагов меня нагнал возбуждённо тараторящий папаша, что‑то долго говорил – вероятно, благодарил, – а потом и вовсе сгрёб в медвежьи объятья. Ругаться в такой ситуации было бесполезно, проще перетерпеть и постараться пережить. Всё же эти мужики‑инчиры исключительно здоровые кабаны, такой придушит – не заметит.
Да и сил на ругань уже не было. Длинный, длинный, длинный и трудный день. Учитывая Ордиэля и Абсерваля утром, я ожидала многого, но это всё же слишком. Единственное, чего мне хотелось сейчас, это смыть с себя кровь, чужую пополам с собственной, и упасть на ровную горизонтальную поверхность. И чтобы полсуток меня никто не трогал.
* * *
Это странно и неожиданно, но мне дали спокойно выспаться. Не случился пожар с наводнением и нашествием хищной саранчи, не явились по мою душу отродья Бездны с Чингаром во главе, и даже случайно никто на меня ничего не ронял. Проснулась я только потому, что выспалась, а теперь лежала, не открывая глаз, и просто наслаждалась моментом. И немного душным, но приятно пахнущим кожей и какими‑то травами сумраком спального закутка, и доносящимися снаружи звуками жизни – негромкими, и в этом была их главная прелесть. И, главное, самой этой постелью: шелковистый мягкий мех нежил кожу, и я с удовольствием запускала в него пальцы. На такой шкуре надо разврату предаваться в хорошей компании, а не бессовестно дрыхнуть!
Но увы, компании у меня не было и не предвиделось, оставалось получать чувственные удовольствия в обществе одной только шкуры, и совсем не те, о которых думалось в первую очередь, а просто лежать утром в постели и никуда не спешить. Большинство иналей – ранние пташки, у нас принято вставать с рассветом, а я всегда любила поваляться подольше. Не до полудня, но и не вскакивать спозаранку.
Вот только возможность такая в пору детства и юности выдавалась редко, потому что некоторым иналям свойственно считать, что удобное им – обязательно и правильно для всех. Так что начало самостоятельной жизни я в своё время отметила не загулом, как это часто случается, а ударным «засыпом»: несколько дней самым вопиющим образом ложилась глубокой ночью, а просыпалась среди дня. Потом, конечно, пришлось перестраиваться на нормальный режим, да и надоело, но любовь к неторопливым пробуждениям тогда сформировалась окончательно и осталась со мной навсегда. А сейчас ещё и повод был: я пыталась вспомнить, как добралась до постели.
Вечер сохранился в воспоминаниях обрывками. Например, я помнила, как плелась к источникам. Как раздевалась, уже не помнила, и как мылась тоже, но потом задремавшую меня разбудил Микар. Понукаемая им же, надела предложенные вещи и… Всё. Дальше как отрезало. Видимо, старейшина меня и отнёс, и раздел, и укрыл.
Очень ответственно он подходил к своей роли заботливого отца, даже не по себе от подобного. Ну и малость обидно на общую мировую несправедливость. Всё как у нас: наворотил дел один, отдувается за него другой.
Насладившись размеренным, спокойным пробуждением, я сладко потянулась всем телом и выбралась из уютных объятий постели. Можно было бы полежать и дольше, но от голода уже подводило живот. И так вчера ограничилась одной лепёшкой, а потерянные силы и кровь надо как‑то восполнять.
Невзирая на голод, одевалась я всё равно без спешки, внимательно изучая детали наряда. Ничего принципиально нового не нашла, даже нижнее бельё отличалось разве что материалом. Ну и отсутствием у здешних умельцев умения вложить в одежду чары и заставить её красиво облегать фигуру, поэтому местные свободные трусики держались на кокетливых завязках по бокам. Без зеркала сложно было оценить, но у меня сложилось впечатление, что смотрятся они даже привлекательней.
Вернусь домой – продам идею. Если я хоть что‑то понимаю в мужчинах, вот такой подход, с верёвочками, они должны оценить. Ходить в этом, конечно, не так удобно, но… кто в таком ходить станет? Ну ладно, здесь – все, и я тоже буду, причём долго, и хорошо, если не до конца жизни. Но в Семилесье? Разве что от шкафа до постели, и то в лучшем случае!
Интересно, а мужские сильно отличаются? Или это и есть мужские, даже детские, потому что найти на меня взрослую женскую одежду среди аборигенов проблематично?
Тьфу, Бездна! О чём я вообще думаю?!
Раздражённо фыркнув на себя саму, одевание я закончила быстро. Помимо нижнего белья, предлагались удобные и очень мягкие сапожки, больше похожие на носки со шнуровкой, мягкие штанишки из тонкой и очень нежной замши с бахромой по бокам и длинная, до колен, неожиданно пришедшаяся впору рубашка с разрезами сбоку почти до талии, короткими широкими рукавами и шнуровкой у горла. Рубашка из некрашеного полотна была щедро расшита яркими чёрно‑бело‑голубыми узорами. Смотрелось забавно, а ходить в этом оказалось на удивление удобно. Правда, в сапожках по скалам не набегаешься, но я сегодня не собиралась надолго покидать шатёр, так что собственную крепкую обувь предпочла поберечь.
Полог шатра был отдёрнут, и основное помещение освещали косые солнечные лучи. На столе стоял чайник и две плошки – одна для напитка, вторая с едой. Кажется, это счастье дожидалось именно меня. И, кажется, Микара я уже искренне люблю, до чего же замечательный мужик!
Еда представляла собой смесь какого‑то злака, порубленных овощей и кусочков мяса, дурманяще пахла незнакомыми специями и нестерпимо манила, так что меня не остановило даже отсутствие столовых приборов. Я накинулась на предложенный завтрак с жадностью, забрасывая щепотью в рот, с трудом заставляя себя хоть немного жевать небольшие кусочки нежного мяса, а не заглатывать целиком. Ох, видела бы меня в этот момент мать!
Кажется, жизнь среди дикарей будет не лишена маленьких удовольствий: как минимум инчиры умеют вкусно готовить.
Можно сказать, на новом месте я устроилась. Жильё есть, способности мои здесь уже оценили, так что – не пропаду. С речью бы вот ещё разобраться, но над этим вопросом я работаю. Сейчас поем и продолжу, не откладывая на приход льдов. Может, день продолжит радовать и меня не побеспокоят?
Надежда оправдалась лишь отчасти. Когда я уже заканчивала завтрак, в шатёр вернулся его хозяин, нагруженный объёмным свёртком. При виде меня Микар разулыбался.
– Ясного дня, Стевай!
– Стеваль, – поправила я, выделив спорное окончание. – И тебе доброе утро.
– А я разве не так сказал? – озадачился мужчина, уложил принесённые вещи рядом со мной и сел напротив.
– Не совсем, – вздохнула я. Кажется, будет проще привыкнуть к новому имени, чем научить окружающих правильно его произносить. – Что это? – уточнила, сообразив, что предназначался куль мне.
– Вещи на смену, – пояснил Микар. – Одежду перешить успели, а обувь нужно делать заново, придётся пару дней потерпеть. Ну и ещё какие‑то мелочи, я не смотрел – женщины собирали для женщины, не дело нос совать.
– Погоди, – запоздало сообразила я и затрясла головой. – Ты хочешь сказать, что вы мне за ночь нашили одежды?
– Почему «за ночь»? День уже к середине, – отмахнулся он. – Да и не шили, просто переделали. Очень уж ты тоненькая, только детские вещи и годятся, а это нехорошо.
– Спасибо, – растерянно проговорила я. – Это… неожиданно. Только мне и отблагодарить нечем.
Он посмотрел на меня в ответ как‑то странно, словно не поверил своим ушам или усомнился в серьёзности сказанного. Пару мгновений разглядывал, но потом всё же ответил, пряча улыбку в уголках губ:
– Стевай, ты вчера совершила чудо. Ты спасла жизнь, которую все уже оплакали, с которой простились. Две жизни. Тунгар и Кирин готовы от заката до заката над тобой плащ держать, потому что Кирин и её сын живы. Никакие вещи не могут отплатить сохранённых жизней! Понимаешь?
– Про плащ не очень поняла, а в остальном – да, пожалуй, – ответила я.
Прикормить хорошего целителя при отсутствии собственных – это разумный подход, всецело одобряю.
– Сегодня большой праздник, и такой светлый знак к нему – это очень, очень хорошо, – продолжил Микар. – Мы будем благодарить духов не только за щедрость земли и неба, но и за то, что привели к нам тебя. Вот только… – он замялся, но всё же продолжил: – Теперь трудно будет убедить инчиров, что ты сама – не дух. Твоя необычная наружность и чудеса – это очень сбивает. Даже меня.
– Да, кстати, о духах! – опомнилась я, пропустив мимо ушей последнее замечание старейшины. – Расскажи мне, что это вообще такое? Кто они? А то вчера мне тайюн хватило, и мы так до этого вопроса и не дошли.
– Духи живут везде и во всём, – заговорил Микар уверенно, твёрдо, с напевными интонациями. Кажется, историю эту он уже привык рассказывать, и рассказывал её детям.
Впрочем, иначе как сказку всё это было трудно воспринимать.
Духи делились по силе. Прежде они все жили в этом мире постоянно, но потом сильные ушли в свой, идеальный мир духов, но иногда всё же возвращались, чтобы воплотиться в инчирах, в тайюн, в животных, а порой и вовсе бродили тут сами по себе, невидимые и неощутимые. Физическое воплощение было сознательным решением такого духа, и обычно они приходили в мир «традиционным» путём, рождаясь. Считалось, что духи так отдыхают от своего бесконечного бытия, а ещё, пройдя воплощение, становятся сильнее.
Почему духи ушли, история умалчивала, потому что «решили оставить мир инчирам» – это не объяснение, а другого не было. То ушли, то – вдруг возвращались. То ушли добровольно и не держат зла на смертных, а то – воплощаются в злобных тайюн.
С точки зрения инчиров, нашествие последних было именно массовым явлением злых духов, поэтому искать иное объяснение аборигены даже не пытались. Злые и беспощадные духи, которым нравится разрушать; какие ещё нужны подробности? Мне Микар объяснил это тем, что они, как и инчиры, разные, есть хорошие и плохие, и вот плохие как раз пытаются вредить смертным. Сами бы они, конечно, мир инчирам не оставили, но добрые духи вынудили их.
С сильными духами общались мужчины, и делали они это обычно в урату – «сне, который не сон». Истории же с предложением крова и воды и вообще с разговорами с духами наяву были родом из легенд. То есть Микар сам лично ни одного духа живьём не встречал, и никто из его знакомых тоже, но сомнению правдивость сказаний не подвергалась. Кроме урату, реально существовало всего два способа общения с сильными духами: воззвание целителей к духу раненого или больного инчира, помогавшее вылечиться, и собственно борьба с тайюн, в чьём «духовном» происхождении я здорово сомневалась.
Впрочем, нельзя сказать, что женщин в этом смысле обделили или считали ущербными, напротив, очень ценили, и не только как достаточно редкое существо, необходимое для продолжения рода. Потому что, помимо сильных духов, существовали слабые, которые совершенно не слушались мужчин.
Слабые духи олицетворяли у местных стихию, причём любую. Множество этих «младших братьев» танцевало в пламени, резвилось в реках, обитало в земле, и именно женщины их заклинали. Уберечь посевы от огня и града, отогнать насекомых – это было их дело. А ещё договориться с рекой, прекратить землетрясение, да даже просто сделать огнекамень, с помощью которых освещались шатры и готовилась еда, поселив в кусок пустой породы нескольких огненных духов.
Вполне рациональное разделение обязанностей по способностям. Одно только меня смущало: я ни льдинки не понимала в сказанном. То есть слушать это как сказку можно было легко, рассказывал Микар занимательно, но вот разобраться, как всё работает на самом деле, уже не получалось. Проще всего было отмахнуться и посчитать это выдумками, но…
Огнекамень был реален. Осмотрев его, я обнаружила заключённый внутри огонь, но, с моей точки зрения, камень был обыкновенным накопителем. То есть он просто содержал в себе силу и ничего больше делать не мог, никаких плетений и чар я не видела. Однако он умел превращать заключённую внутри магическую силу в свет, достаточно было… попросить. В вольной форме. Хуже того, он даже меня понимал!
– А можно как‑нибудь посмотреть на этих духов? Отдельно от предмета. Или они тоже невидимые, как и старшие? Или они всегда рядом, просто именно я их не вижу?
– Они редко показываются, – ответил Микар. – Но сегодня праздник, наверняка не удержатся и явятся. Если хочешь, я покажу: видят их все инчиры, мужчины тоже.
– Да, было бы неплохо.
На том и порешили. Старейшина опять ушёл, его внимания требовала подготовка праздника, а я собралась всё же заняться своими языковыми изысканиями. Но для начала, ведомая любопытством, сунула нос в свёрток.
Те женщины, что собирали мне вещи, явно подошли к подбору очень старательно и ответственно, позаботились обо всех мелочах вплоть до белья и украшений. Здесь было несколько ниток бус – из необработанных цветных камней, из глиняных и деревянных шариков с узорами, даже каких‑то высушенных ягод и мелких цветных пёрышек. А вот зубов и когтей не наблюдалось – наверное, считались мужскими украшениями.
И это было… мило. Подобрать другое слово я не могла. Как‑то наивно, немного по‑детски, но – от чистого сердца и с искренней заботой. Украшения выглядели достаточно нелепо и очень примитивно, особенно в сравнении с ювелирными работами иналей, но вызывали куда меньшее отторжение. Обычно я не ношу украшения: одна из типичных для магов крови особенностей, мы плохо переносим прикосновение к коже того, что никогда не было живым. Оно не обжигает, не наносит реального вреда, но ощущается постоянным холодком, к которому невозможно привыкнуть.
Может, попросить у кого‑нибудь сделать бусы только из дерева? Дома мне бы такая мысль и в голову не пришла, а если пришла, то я бы отмахнулась от неё как от безумной. А здесь… наверное, что‑то не так у меня с эстетическим вкусом, но местные украшения и вообще одежда пришлись по душе. Да и сама необходимость пожить среди инчиров несколько лет, стоило успокоиться, уже не вызывала отторжения. Всё же я очень легка на подъём и люблю новые впечатления, а то старейшины льдом бы покрылись, уговаривая меня на эту экспедицию. Может, потому и выбор их в итоге пал на меня, а не потому, что я вредная; не так уж я им досаждала.