Модус вивенди

Я, наверное, даже свою работу выбрала именно из‑за этого проклятого одиночества – пыталась таким образом получить прививку от извечного семейного недуга.

Волевым усилием отогнав мрачные бесплодные мысли, я все‑таки сумела сосредоточиться на насущном. Странно, но Ветров этому процессу не препятствовал и никак в мои мысли не вмешивался. Может быть, выяснив личность отца, которого в армии очень уважали, проникся заодно уважением и ко мне? Но в этот вариант верилось слабо; Одержимый по первому впечатлению и характеристике совершенно не признавал авторитетов.

Второй вариант был правдоподобнее и тоже вселял определенный оптимизм: ротмистр все же умел разграничивать служебные вопросы и все остальное. То есть систематически отравлять мое существование он будет, но по крайней мере не будет мешать работать. А значит, с его присутствием вполне можно смириться.

Оставалось только надеяться, что своим поведением ротмистр не спровоцирует пару‑тройку дуэлей. Это Аристов – дипломат и вообще очень сдержанный мужчина, для которого я – в первую очередь ценный самостоятельный специалист и только потом женщина. А вот если свидетелем подобного поведения Одержимого окажется кто‑то еще, все закончится печально.

Надо думать, в бою Ветров тоже нечеловечески хорош, раз дожил до своих лет: в дуэлях он должен участвовать очень часто. Если даже он не бывает в более‑менее приличном обществе, то в любом случае общается с офицерами, и мало кто из этих господ потерпит такое к себе отношение.

Все‑таки интересно, кому и что он пытается таким поведением доказать? Попросту привык к такой манере общения и не желает что‑либо менять? Слишком себялюбив, чтобы кому‑то спокойно подчиняться? Демонстрирует протест против общего несовершенства мира? Мстит за какие‑то детские обиды? Или – чем бес не шутит – в самом деле ищет смерти? Как‑то все это… странно для офицера такого опыта и ранга. И мелочно.

Впрочем, решать проблемы Ветрова я точно не собиралась. В конце концов, может, у него просто нелады с психикой, и тут поможет только врач‑специалист, или даже он уже не поможет: не стоит забывать, что я имею дело с Одержимым.

Зато у меня будет хороший дополнительный стимул решить поставленную цесаревичем задачу в кратчайшие сроки.

Когда я через некоторое время окончательно отошла от последствий использования энцефалографа, в кабинете ничего не изменилось. Ветров сидел в кресле, сквозь тонкий тюль штор почти не мигая глядя в окно. Вид он при этом имел совершенно отсутствующий. Бросив взгляд на циферблат старинных напольных часов, стоявших в углу возле двери, я обнаружила, что время вплотную подобралось к двум часам дня.

С сомнением покосилась на открытый контейнер с клыками. Неизученных осталось четыре, два из которых содержали информацию по языку. Можно было обойтись без последних, исключительно техническими средствами, но я больше доверяла собственному разуму. К тому же знание языка в противовес синхронному переводу, на мой взгляд, сильно облегчало понимание. Разумеется, в том случае, если человеческие органы были способны различить и воспроизвести нужные сигналы. Но с варами последняя проблема не стояла, надо было только немного поработать над артикуляцией.

После записи информации некоторое время стоило потратить на ее комплексное осознание и систематизацию, окончательно освоиться в языке. Потом хотя бы приблизительно выработать стратегию поведения и… думать. Много думать, с разных сторон разглядывая полученные данные и пытаясь найти ключик к решению. По всему выходило – отведенного на подготовку времени хватало. Надумать что‑то путное в отрыве от изучаемого общества я бы вряд ли смогла, но настроиться на нужный лад – вполне.

Потянувшись за следующим клыком, я опять запнулась взглядом о сидящего напротив мужчину и отчего‑то отчетливо вспомнила его вчерашнее «ты есть не пробовала?», а вслед за этим – вечное ворчание Савельева на ту же тему. И решительно потянула с головы энцефалограф, с иронией размышляя о вреде и пользе гвардии ротмистра Ветрова. Вот, казалось бы, сплошная ненужная нервотрепка, а если бы не он, вряд ли я бы вспомнила о еде.

– Игорь Владимирович, вы будете обедать? – вежливо поинтересовалась я. Мужчина вздрогнул, как будто спал с открытыми глазами, а мои слова его разбудили, и с некоторым трудом сфокусировал взгляд на мне. Пару секунд молчал, будто не понимая, где находится и чего я от него хочу, а потом серьезное сосредоточенное выражение лица сменила уже знакомая ухмылка.

– Ты что, серьезно будешь готовить?

– Нет, – коротко ответила я, складывая энцефалограф в предназначенный для него контейнер. Хранить его иначе строго не рекомендовалось: прибор был очень хрупкий, механические воздействия легко могли его покалечить. А работать с неисправным энцефалографом… есть более гуманные способы самоубийства.

– А говорила, умеешь, – с показушным сожалением укорил он, поднимаясь с кресла.

– Уметь и делать регулярно – разные вещи, – спокойно возразила я. – Вы тоже умеете быть вежливым, но постоянно пользоваться этим навыком явно не желаете.

В ответ на это утверждение Одержимый расхохотался, но возражать и как‑то комментировать не стал. Вместо этого, выходя вслед за мной из кабинета, с насмешливым сочувствием проговорил, цокнув языком:

– Ты что, вот так и сидишь целыми днями за компьютером? Занудная работа.

– Документы и разговоры – да, больше в этой работе нет ничего. Про занудство… Смотря с чем сравнивать, – я пожала плечами. – А вы полагали, служба дипломата отличается подвижностью?

– Я вообще не интересовался, чем вы занимаетесь, – фыркнул он. – То есть бегать ты не умеешь и шансов в оставшееся время подтянуть физподготовку нет? – сделал по‑своему логичный, но неожиданный вывод мужчина. Я озадаченно кашлянула, едва не запнувшись на ровном месте.

– Не умею, – ответила честно. – А что, есть такая необходимость?

– Всякое бывает, но ты же все равно не умеешь, поэтому какая разница? – поморщившись, отмахнулся он.

Еду мы в самом деле не готовили. Иногда, правда, на Матвея что‑то находило, и его тянуло к кастрюлям, но обычно свою страсть к кулинарии он утолял приготовлением каши для собаки. Не то чтобы он готовил совсем ужасно, но, определенно, результат не стоил потраченных усилий. Я же последний раз занималась этим еще при жизни отца, а с тех пор просто не видела смысла в трате такого количества времени на столь бессмысленные действия, когда гораздо проще было заказать еду из расположенного неподалеку ресторанчика. Уже довольно давно у нас с ними был заключен договор, и раз в несколько дней оттуда присылали набор блюд и согласовывали меню.

Пока мы спускались в кухню, я сделала один полезный вывод. Если Одержимый намеревался мозолить мне глаза до самой отправки в экспедицию, стоило озаботиться вопросом его пропитания. В конце концов, хоть гость и незваный, а выгонять его не позволяла совесть; тем более он ведь, как оказалось, не для собственного развлечения это делает, а по объективной необходимости. Проблема была в том, что еду нам доставляли с расчетом на старика и регулярно пропускающую обеды и ужины женщину. А тут… Что представители сильного пола едят много, я выучила еще по отцу, а тот был невысокого роста и достаточно худощавого телосложения. Сколько продуктов может понадобиться здоровому энергичному мужчине комплекции Ветрова, я представляла весьма смутно, и все равно количество получалось пугающее. Еды мне было не жалко, но об этом вопросе следовало позаботиться отдельно.

Практические наблюдения показали, что я серьезно недооценивала своего гостя. На ум пришла расхожая фраза «проще пристрелить, чем прокормить». Но пришлось идти сложным путем и сразу из кухни при помощи нейрочипа отправлять в ресторан сообщение относительно увеличения заказа. Значительного увеличения.

После обеда я вернулась в кабинет, а Одержимый упрямым хвостом проследовал за мной, и утренняя ситуация повторилась в точности. Я работала с энцефалографом, Ветров как‑то еще убивал время; но, когда я очнулась, он точно так же буравил совершенно пустым взглядом сгущающиеся за окном сумерки.

Клыков у меня осталось три. Прикинув, как лучше поступить, решила за сегодня доучить всю информацию, а язык отложить на завтра. Но стоило шевельнуться, потянувшись к контейнеру, как мужчина резко обернулся ко мне и требовательно сообщил:

– Пошли.

– Что вы имеете в виду? – осторожно уточнила я.

– Собаку выгуливать, – с тем же мрачным видом заявил он.

– Я по‑прежнему… – начала я, но Ветров с раздраженной гримасой перебил:

– Заходил твой ординарец, интересовался, пойдешь ты с собакой сама или ему вести. Я сказал, что пойдешь сама.

– Во‑первых, он не мой ординарец. А во‑вторых, может, стоило для начала поинтересоваться моим мнением? – хмурясь, уточнила я. – У меня еще дела и…

– У тебя есть два варианта, – резко оборвал мои возражения мужчина. С таким видом и таким тоном, что я сразу поверила в наличие у него очень богатого и разностороннего командного опыта. – Вариант первый, предпочтительный. Ты переодеваешься, берешь собаку и идешь дышать свежим воздухом. Вариант второй, на который ты откровенно напрашиваешься. Поскольку тратить время на то, чтобы переодевать тебя без твоего согласия, мне откровенно жаль, я просто закину тебя как есть на плечо, и на прогулку ты отправишься в таком порядке.

– Вы не посмеете, – пробормотала я. Получилось как‑то очень жалко и неуверенно; я точно знала, что этот посмеет что угодно, и переодеть в том числе.

– Проверим? – он насмешливо вскинул левую бровь. Выражение лица стало настолько мерзко‑ехидным, что почти нестерпимо захотелось сделать собеседнику хоть какую‑нибудь гадость.

– Я доложу о вашем поведении…

– Да, это страшное преступление – отрывать тебя от мозгописца и выгонять в парк. Мне, конечно, вынесут выговор с занесением в личное дело, – продолжил издеваться Ветров. – Вот каждый по очереди вынесет, заканчивая Государем Императором. А может, даже приговорят к пяти годам расстрела. Ты долго еще будешь испытывать мое терпение?

Молча сложив энцефалограф в контейнер, я так же молча поднялась с места и размеренным шагом прошла в спальню. Смешно сказать, я даже не сердилась; это был настолько неожиданный поворот событий, что я совершенно растерялась и не представляла, как на него реагировать.

Впрочем, относительно дальнейших действий вопрос не стоял: следовало переодеться и собраться на прогулку. Иных вариантов мне просто не оставили, и я прекрасно понимала, что бороться бессмысленно. Возможности физического сопротивления у меня попросту не было – не стрелять же в него из укрытия из‑за такой ерунды, в самом деле! – но и просить помощи негде. Кому бы я ни пошла жаловаться, толку бы не было. И Аристов, и Савельев, а вслед за ними и все прочие совершенно определенно встанут на сторону Одержимого. Если бы Матвею Сергеевичу хватило сил и наглости, с него бы сталось поступить точно так же. Максимум, что сделает верный друг отца в ответ на мои жалобы, – ласково пожурит ротмистра за резкость и бестактность. На словах. При молчаливом одобрении.

Самое обидное, я также понимала: по‑хорошему, Ветров действительно прав, и то, что он сейчас делает, он делает мне во благо. Свежего воздуха мне определенно не хватало, с этим тоже было глупо спорить, да и злоупотреблять работой с энцефалографом не стоило. Но я так привыкла работать на износ, что никак не могла, да и не хотела менять этот график.

Одно было непонятно: зачем все это самому Ветрову? Он хамит, язвит, говорит гадости – и вдруг проявляет такую ответственную заботу о моем здоровье. В самом деле посчитал это частью своих обязанностей? Других вариантов я не видела.

Спокойно, без спешки и возни переменив одежду и собрав волосы, я накинула на плечи шаль и даже приколола аккуратную шляпку – просто потому, что в нее был встроен силовой зонтик. К вечеру похолодало и зарядил дождь, так что погода к прогулкам не располагала.

– Пойдемте гулять, Ваше Величество, – вежливо обратилась я к Македе, активируя поводок и направляясь к выходу. Собака с готовностью поднялась, оживленно встряхиваясь и бодро помахивая хвостом, а одновременно с ней почему‑то покинул кресло мой гость. – А вы…

– Проконтролирую, – с ухмылкой заявил он, открывая дверь кабинета, и кивнул на дверной проем. – Пойдем.

До парка по ярко освещенным улицам мы шли молча. Мелкий частый дождь благодаря работе зонтика окутывал меня искристым коконом, но кожи и одежды не касался. А вот моего спутника непогода совершенно не беспокоила; невозмутимо заложив большие пальцы рук за ремень, он с неприступным видом конвоира шагал рядом. Капли воды стекали по его лицу, но Одержимый даже не морщился.

– Вы не боитесь простудиться? – в конце концов уточнила я.

– Я, в отличие от тебя, здоровый и закаленный, – насмешливо фыркнул он. – Что, истерики не будет? – язвительно уточнил мужчина, вскинув брови.

– Я считаю неразумным тратить время, силы и нервы на столь бессмысленные действия, – я слегка пожала плечами. – Кроме того, если не считать формы подачи сообщения, вы совершенно правы, мне действительно полезно было отправиться на прогулку. Думаю, стоит поблагодарить вас за заботу о моем здоровье, хотя я и не понимаю, чем она вызвана.

Вот теперь мне удалось его удивить: благодарности и признания его правоты мужчина явно не ожидал. Одарив меня странным задумчивым взглядом, Одержимый коротко кивнул. Поскольку никаких пояснений не последовало, я решила уточнить прямо:

– А все‑таки какое вам дело до моего здоровья?

В ответ ротмистр состроил недовольную гримасу, будто я спросила нечто совершенно неприличное.

– Игорь Владимирович? – настойчиво позвала я, потому что иного ответа, кроме недовольной физиономии, не получила.

– Побочные эффекты, – поморщившись, все‑таки ответил он, признавая мое право знать. – Чтобы иметь возможность безболезненно таскать тебя по дорогам‑между‑мирами, я должен на тебя настроиться, чтобы понимать твое состояние в каждый момент времени и знать, где и в каком качестве ты находишься. И твое плачевное физическое состояние в этой связи чертовски раздражает.

– Мне кажется, вы недоговариваете, – я покосилась на мужчину озадаченно.

– Все остальное – не твое дело, – недовольно огрызнулся он. На этом разговор завершился: возможности настоять на ответе у меня не было, да и с понятием «государственная тайна» я была знакома. А жалко; похоже, мне довелось вплотную приблизиться к едва ли не главной загадке современности – сущности Одержимых.

Сейчас было особенно сложно спрятаться за привычной версией о мутациях и деформации психики. Если быть честной, она всегда выглядела довольно сомнительной и очень многого не объясняла, и вот эта самая «настройка» была как раз из числа необъяснимого.

В итоге за всю прогулку ни я, ни Одержимый не сказали больше ни слова, погруженные в свои мысли. К сожалению, сосредоточиться на работе не получалось: слишком настойчиво меня грызло любопытство, объектом которого был идущий рядом мужчина.

От единственного путешествия в сопровождении Одержимого у меня не осталось никаких впечатлений: нас погрузили в некое транспортное средство, похожее на обычный аэролет без окон, и через несколько часов мы оказались на месте. По всему выходило, в этот раз дело предстояло совершенно иное, для чего Ветрову и было необходимо привыкнуть к моему присутствию.

Где‑то через час, когда мы уже направлялись в сторону дома, я смогла сформулировать внятную причину необходимости этого «привыкания». Если мое плачевное физическое состояние так сильно раздражало ротмистра, получалось, что он не просто наблюдал за ним со стороны, а именно ощущал. Если принять это допущение за истину и вспомнить, что дорогами‑между‑мирами Одержимые безболезненно могут ходить только сами (а этот факт был почти аксиомой), лазейка оставалась одна: пассажир в некоторой степени должен был стать частью возницы. Как это было технически возможно и чем грозило, я не представляла, но пример не единожды проходившего через эту процедуру Полонского внушал оптимизм.

– Надеюсь, следить, чтобы ты легла спать, а не уткнулась в компьютер, не надо? – мрачно уточнил мужчина, когда мы подошли к дому.

– Не надо, – качнула я головой. Хотела проявить вежливость и пригласить мужчину хотя бы обсохнуть, но тот молча кивнул и двинулся дальше по улице. – Доброй ночи!

Но Одержимый даже не обернулся, явно спеша поскорее вернуться домой.