Щепотка пороха на горсть земли

– В Павлуху ехать смысла нет, что я там забыл? Тут и остался. А что в инженеры не пошёл… От моря с души воротит, да и без него видеть я эти железки уже не могу.

– Почему? – озадачилась она.

– Надоело, – отозвался он, поморщившись и передёрнув плечами.

– Зря. Как инженера тебя бы на прииск взяли, если и правда толковый. Инженеры там никогда не лишние, у нас их мало.

– Как вышло, так и вышло, – отмахнулся Дмитрий. – Тем более я же приехал не наниматься на службу.

– Да, убийцу ловить, – вздохнула Анна. – Я помню. У тебя никого не осталось в Павлограде, да?

– Никого, – подтвердил он. – Мать умерла, когда я ещё учился, болела. Отец после уже, во время войны, когда… В общем, во время войны, – он опять оборвал себя на полуслове, не желая вдаваться в детали.

– Оставайся здесь, – вдруг предложила девушка после короткой паузы. – У тебя же и в Рождественске никого нет?

– Неожиданное предложение, – растерялся охотник. – И чем я его заслужил?

– Мне кажется, тебе здесь будет хорошо, – невнятно ответила Набель и тут же продолжила о другом, кажется не желая продолжать обсуждение: – О чём и с кем ты хочешь говорить на прииске?

Несмотря на то, что вспоминать прошлое вдруг стало легче, продолжать этот разговор Дмитрию не хотелось. Воспоминания в любом случае не из приятных, и одно дело поделиться ими со священником – вроде исповеди выходит, а совсем другое – плакаться незнакомой девушке. Жаловаться он не любил и жалости ни от кого не ждал, а без этого вряд ли получится.

Расспрашивала ли она из вежливости или любопытства, какой смысл рассказывать, что он до сих пор чувствовал себя виноватым в смерти отца, пусть и понимал, что не мог её предотвратить и что‑то изменить? Потому что он точно знал, что убила того весть о гибели «Князя Светлицкого» и смерти единственного сына. До новости о том, что сын выжил и в плену, отец просто не дожил.

Или рассказать о том, что он, после того, как едва не погиб, стал бояться открытой воды? Вот уж отличная тема для беседы с хорошенькой девушкой! Или чем‑то лучше истории из плена, где он вынужденно работал инженером на шахте и с тех пор просто не мог заставить себя вернуться к когда‑то любимой профессии? Не очень‑то радостной была та работа, тошно было, что врагам приходится помогать. Вот только дураков там не было, и начальство рудника справедливо не опасалось никаких диверсий и саботажа со стороны Косорукова и ему подобных: от его работы зависела не столько сама шахта, сколько жизни таких же военнопленных.

Так что решению Анны сменить тему он обрадовался, а она…

Она тоже обрадовалась, что охотник не стал настаивать на ответе, потому что и сама его толком не знала. Действительно, зачем она предложила ему остаться? Знакомы несколько часов, почти ничего об этом человеке не знает, а об умениях его в курсе только с его же скупых слов. Но всё равно, ляпнула!

Во всём было виновато чутьё, это она прекрасно понимала, но не смогла бы объяснить скептически настроенному собеседнику. Она никогда не была чародейкой, на ведьму тем более не годилась, но людей чуяла прекрасно. А самое главное, отлично знала этот город, эти земли и их чаяния. И уже сейчас не сомневалась: решив остаться, Косоруков без труда приживётся в Шнали. Он пришёлся по душе этому городу, как с первого взгляда понравился Милохину. Но разве объяснишь это приезжему чародею? Пусть и бывшему.

Поэтому куда лучше говорить о прииске, убийстве и маленьких городских делах.

Впрочем, о своих планах Косоруков рассказывал неохотно, явно не до конца доверяя собеседнице, так что той вскоре надоело вытягивать из него по нескольку слов. А там уже и ей стало не до отвлечённых разговоров: поделиться проблемами спешили горожане, и это было куда важнее.

Привычку регулярно объезжать границы города Анна приобрела во время войны, чтобы своими глазами видеть ситуацию. Сейчас острой необходимости в подобном не было, но отказываться от заведённого порядка она не стала, просто теперь делала это реже, раз в седмицу.

Проблемы были рутинными, ничего тревожного. Большинство сетовали на засуху, кое‑где с осыпи на дорогу скатилось несколько крупных камней, которые стоило убрать. В одном месте рассказали о небольшом пожаре, с которым удалось справиться своими силами, в другом – о провалившейся крыше на старом сарае. Несколько женщин пожаловались на колодец, который стоило почистить. Мужичок неопределённого возраста и самого забулдыжного вида, которого Дмитрий видел в «Мамонтовой горке» и даже вспомнил прозвище – Хрюн, – долго радостно тряс ладонь градоначальницы и благодарил за помощь: на его дом упало старое дерево, сам бы убрать точно не смог, горожане помогли.

Несколько раз Анна просто останавливалась переброситься словом‑другим с самыми заядлыми сплетницами и собрать последние новости. У кого какие события в жизни, от самых местечковых, вроде очередной ссоры несдержанного на язык и руку старателя с блудливой и не менее бойкой женой, до основных – кто родился, кто умер, кто собрался жениться или крестить ребёнка и очень хотел пригласить хозяйку. У местных это считалось хорошей приметой, если праздник навещал хозяин города. И Анна искренне старалась никого не забыть и хотя бы заглянуть с поздравлением.

Дмитрий спутнице под руку не лез и не поторапливал. Да, тратить время не хотелось, но тут стоило поблагодарить уже за то, что Анна сама вызвалась показать место, где нашли убитого, и помогала в расследовании. Учитывая, что именно она должна была одобрить его результат, лучшего и желать не приходилось.

К тому же интересно было посмотреть на жизнь этого странного города изнутри, особенно на то, как горожане относились к своей… хозяйке. Чем дольше Дмитрий наблюдал, тем более уместным казалось ему это неожиданное слово. Она сама держалась как хорошая хозяйка – проверяла запасы, глядела, где накопилась пыль, где бы подновить краску или поменять обои. И встречали её точно по этому слову. Но, главное, госпожу Набель здесь искренне любили и верили ей безоговорочно. Не приходилось сомневаться: какой бы ни была она градоначальницей, а место своё занимала уж точно по желанию горожан.

Тем временем солнце карабкалось всё выше и начинало нешуточно припекать. На рассвете было свежо и даже как будто тянуло лёгким ветерком, но быстро стало понятно, что день выдастся неотличимым от прежних. А может, и жарче, потому что уже сейчас хотелось найти ручеёк попрохладнее да возле него и остаться. Даже перекати‑ёжики перестали попадаться, а Косоруков только начал к ним привыкать!

Дорога вскарабкалась на склон горы, подпиравшей Шналь сбоку, и зазмеилась между крепких изб и длинных ярусов грядок. Ботва печально поникла, кое‑где – вовсе пожухла. Жильё перемежали каменистые осыпи или пробитые в скале уступы, пару раз дорога по прочным коротким мостам пересекала обрывистые ручьи. Отсюда открывался прекрасный вид на город, и Дмитрий то и дело оглядывался на долину и холмы, любуясь.

Дальше, забирая влево, дорога спустилась вниз позади города. Пересекла тихий лесок, через широкий сенокосный луг вышла на берег реки и потянулась вдоль неё в редком смешанном лесу, обнажаясь то с одной, то с другой стороны. Потом река ушла дальше вправо, а вдоль дороги потянулся овраг с каменистым дном: в паводок тут сходила вода с гор, а сейчас было сухо.

– Вот тут его нашли, – придержав коня, нарушила долгое молчание Анна. – Вон там, видишь, где ветки сломаны? Внизу под ними.

Дмитрий молча спешился, ослабил подпруги и захлестнул поводья за сук низкого кряжистого деревца незнакомой породы.

– Совсем внизу? – спросил задумчиво, подойдя к краю.

– Почти, – ответила она, отводя коня чуть дальше, а там уже сама спешилась и вернулась к охотнику, остановилась рядом. – Вот там. Видишь, крупный розоватый камень? Вот в аршине от него, почти навзничь, вдоль падушки, ногами в ту сторону. Замучились его вытаскивать, пришлось дальше вдоль падушки нести три десятка саженей, там положе. А это важно?

– Наверное, только я пока не понимаю, для чего, – усмехнулся охотник. – То ли он сам упал туда, когда подстрелили, то ли его сбросили, пытаясь спрятать тело. С дороги‑то его не видно, как пастух вообще заметил?

– Случайно, – отозвалась Анна. – Вон, видишь, ерник в паре саженей? Он туда до ветру отошёл и фляжку упустил, пришлось вниз лезть. Ну а там и труп углядел, падушка, гляди, ровная здесь, заметно.

– Ерник – это тоже что‑то местное? Кусты вон те, что ли? – пробормотал Дмитрий. – Выходит, кабы не случайность, его бы и не хватился никто ещё несколько дней, а там уже и не нашли бы? Тогда не верится, будто место это было выбрано случайно. И засаду тут негде устроить, – заметил негромко. – Хотя… если вечером… – он с сомнением оглядел широкий пологий склон, уходящий вдаль от дороги. – Спущусь вниз, гляну.

Анна понимающе кивнула, но сама в овраг не полезла, остановилась у его края, наблюдая за тем, как охотник, оскальзываясь и цепляясь за ветки, осторожно одолевает крутой склон. Там была всего пара саженей, но обрыв заметный, по неосторожности можно и шею свернуть.

Косоруков, спустившись‑съехав вниз, подошёл к приметному камню, внимательно озираясь. Он не был гениальным следопытом, но кое‑что понимал, а за год вольной охоты и вовсе наловчился замечать разные приметы и верно толковать их. Кроме того, засуха здесь оказалась на руку – дождя не было уже давно, так что можно было без труда рассмотреть следы крови и даже засохшие ошмётки плоти там, где раньше лежало тело.

Склон, с которого упал труп, столь красноречив не был. Заложив большие пальцы за ремень брюк, Косоруков остановился чуть сбоку, пытаясь представить, как и откуда падало тело. Вот там, наверху, сломана ветка, уже высохла за прошедшее время. И вот там ещё, но – и только.

Пара саженей высоты, и берег хоть крутой, но всё же не отвесный – и спуститься можно, и подняться, если держаться за деревья. Но ни одного вывороченного камня, никакой вспаханной земли, как там, где только что спускался Дмитрий. Что это значит? Только одно: здесь никто не спускался, а значит, убийца к телу не подходил.

А значит, предположение о случайном грабителе ещё менее вероятно: такие обычно не утруждают себя тем, чтобы припрятать тело. А тут подняли и сбросили, причём не просто подтащили и столкнули, а именно взяли – и бросили, потому что уж слишком далеко тело лежит от края, да и не упало бы оно, кажется, так, если бы свободно катилось с самого верха. И за деревья бы небось зацепилось, и землю бы всяко потревожило.

А вот эти следы, наверное, оставили упыри, и жаль, что не проследить, откуда они вообще пришли и куда делись – на каменистом дне оврага не видно, только в нескольких местах земля вспорота когтями. Откуда они вообще берутся здесь, эти твари, и где прячутся днём?

И почему недожрали труп?..

– Что, нашла себе хозяина, хозяйка? – Прозвучавший вдруг наверху незнакомый мужской голос с лёгким акцентом заставил Косорукова вскинуться и развернуться. – Подходит! – добавил незнакомец, с ухмылкой разглядывая револьверы в руках пришельца.

– Не говори глупостей, – раздражённо ответила ему Анна, и Дмитрий, поморщившись, убрал оружие в кобуру: угрозы явно не было. – Это охотник из Рождественска, убийцу ищет.

Незнакомец молча, с довольной улыбкой разглядывал стоящего внизу Косорукова, а тот снова удивлялся и снова думал о том, что делать это в Шнали приходится больше и чаще, чем за все годы службы, а то и за всю жизнь.

Это был чжур из числа местных, и очень приметный чжур. Кажется, довольно молодой, хотя Дмитрий никогда толком не умел оценивать их возраст по лицам. Невысокие сапоги на плоской подошве, подвязанные кожаными шнурками; штаны из тонкой, хорошо выделанной кожи; странная бесформенная роба, вся расшитая длинной бахромой и какими‑то меховыми полосками, увешанная плетёными знаками, перьями, мелкими косточками и бусинами. Они же украшали и странную причёску – из‑под шапочки коротко подстриженных чёрных волос сбегал десяток тонких длинных косиц, перевитых цветными шнурками. Лоб пересекала широкая узорчатая повязка, сплетённая из кожаных полос.

То есть выглядел он как типичный дикарь, словно сошедший с картинки, однако поразительно хорошо знал язык и держался как‑то… не так.

– А что он тут‑то смотрит? Тут убийцы нет, – продолжая улыбаться, заметил чжур.

– А вы, может, знаете, где его искать? – с иронией спросил Дмитрий.

– Где – не знаю. Знаю кого. Знаткоя ищите.

– Кто это? – озадачился Косоруков, а Анна вздохнула:

– Колдун. Ты уверен?

– Колдун? – растерянно переспросил одновременно с ней Дмитрий. – Вы это всерьёз?..

– Уверен, – отозвался чжур. – Вылезай оттуда, охотник, мертвецы давно ушли.

Дмитрий задумчиво хмыкнул себе под нос, окинул овраг новым скользящим взглядом, но действительно принялся выбираться наверх. Искал он тут, конечно, не мертвецов, но и так всё, что мог, уже нашёл.

Подъём оказался коротким, но трудным, пришлось карабкаться едва ли не на четвереньках, цепляться за ветки и кое‑где за камни. В конце подъёма, на самом крутом участке, перед лицом возникла тёмная, заскорузлая ладонь чжура, и Дмитрий с благодарным кивком принял помощь.

Рука оказалась сухой и твёрдой, а чжур – сильным. Он был почти на голову ниже Косорукова, заметно уже в плечах, но дёрнул наверх весьма уверенно. Хитро блеснул чёрными глазами из‑под набрякших век, окинул охотника взглядом, опять усмехнулся, оглянулся на Анну с той же странной улыбкой и только после этого выпустил руку.

– Так что это за фантазии про колдунов?

– Это не фантазии, – возразила Анна. – Ийнгджи – шаман, уж он‑то может отличить!

– Ещё и шаман, – вздохнул Косоруков себе под нос и представился: – Дмитрий. Может, шаман сумеет вычислить колдуна среди окрестных жителей?

– Только если буду рядом, когда силу свою призовёт, – с достоинством отозвался тот. – Духи знаткоев не чуют.

– И что он здесь делал, ты тоже не знаешь?

– Много времени прошло, не понять, – ответил шаман. – А ты, хозяйка, приглядись, – подмигнул он Анне. – И поосторожнее, вечером буря будет, – добавил и, не найдя нужным попрощаться, неспешно пошагал по каменистой дороге в ту сторону, откуда приехали путники.

– Откуда этот желтокожий так хорошо знает язык? – полюбопытствовал Дмитрий.

– В нашей школе учился. Чжуры иногда приходят, им интересно. А он – шаман, сын шамана, он любит узнавать новое.

Несколько секунд Косоруков постоял, разглядывая дорогу и овраг, а после махнул рукой и двинулся к лошади:

– Ладно, поехали дальше.

Чтобы взобраться обратно в сёдла, много времени не понадобилось, и лошади вновь глухо застучали подковами по пыльной каменистой дороге.

– Скажи, а в городе часто пропадают люди? – вспомнил ещё один важный вопрос Дмитрий. – Было что‑нибудь такое в последние месяцы?

– Ну… С месяц назад пьяницу одного за окраиной города упыри задрали, но тело быстро нашли и похоронили честь по чести, так что вряд ли это именно то, что тебя интересует, – задумавшись, не сразу ответила Анна. – А так нет, тихо. Почему ты спрашиваешь?

– Я не верю в случайных бандитов, – отозвался Дмитрий. – Труп сбросили вниз целенаправленно, чтобы не нашли, обычным разбойникам на такое плевать – они своё уже получили. Да и ради наживы странно было расправиться только с одним и больше никого не тронуть. А у вас ведь нет грабителей?

– Нет, – подтвердила она. – Карманник только на базаре промышляет уже давно, никак отловить не можем, уж больно ловок…

– Карманник – не то, эта братия убийствами не пачкается. А ещё вот что непонятно. Если его пожрали упыри, почему бросили почти целый труп? Насколько знаю, после их пиршества очень мало остаётся, если никто не спугнул, а пастухи вряд ли видели здесь упырей.

– Наверное, нашли поздно, – предположила Анна. – Они на открытые пространства выбираются редко, а отсюда до укромных уголков далековато. За перелеском снова поля, холмы вон лысые, перелесок весь тоже насквозь просвечивает, а они обычно ближе к скалам держатся, где пещер полно, или в лесу, где земля мягкая и закопаться можно. Очень странно. И знаткой ещё этот… Жаль, Ийнгджи не сумел понять, что тот здесь делал. Колдун его и убил? Но для чего?

Дмитрий только пожал плечами, потому что ответа у него не было.

Колдуны были редкостью, наукой они считались отклонением. Чародеи, они же волшебники, или на заграничный манер маги, накапливали силу в себе и могли тратить её как угодно в пределах ёмкости и талантов, а вот колдуны были в этом очень ограничены, они управляли только заёмной силой. Бытовали легенды, что колдуны древности могли черпать силы прямо из стихийных источников, но никаких подтверждений этого не существовало, так что чародеи относились к обладателям этого дара несерьёзно, часто со снисходительной жалостью.

Единственной полезной особенностью колдунов была невозможность определить их в толпе людей, в отличие от волшебников, которые для видящих буквально сияли, даже такие слабые, как местный трактирщик. Даже выгоревших, вроде самого Дмитрия, можно было легко отличить от неодарённых – если знать, куда именно смотреть.

Но колдуны существовали и кое‑что могли, это было известно и доказано. А вот про чжурских шаманов ходили только многочисленные слухи, и верить в наличие у дикарей хоть какой‑то силы не приходилось. Так что и предположение об участии колдуна Косоруков принял с осторожностью.

Если шаман каким‑то чудом угадал, это ничего не меняло. Бросать всё и мчаться срочно вычислять колдуна Дмитрий всё равно не собирался. А если соврал и придумал, то… в общем‑то, это точно так же ничего не меняло. Тем более даже шаман не утверждал, что колдун – убийца.

Но как бы ни сомневался Дмитрий в талантах чжура, а мысль о колдуне всё равно зацепила. Сложно сказать, чем именно. Наверное, тем, что злобный колдун прекрасно вписывался в местную сказочную действительность, и только его одного и не хватало для полного комплекта суеверий. Поэтому Косоруков невольно задумался.

Что мог делать здесь колдун и что колдовать? Дмитрий знал о возможностях колдунов не так уж много и уверенно рассуждать об этом предмете не мог. Мог ли он приманить или отпугнуть упырей? Если приманил, это было на руку убийце, и, вероятнее всего, убил тоже он. Если отпугнул – это объясняло, почему те не покончили с трупом, но не отвечало на вопрос, почему он никому ничего не сказал. К трупу‑то никто не спускался!

Но это если колдун вообще существовал. А если всё проще и это шаман убил Шалюкова? А теперь пытается свалить вину на вымышленного злодея.

Хорошая версия, только придумать мотив для желтокожего Косоруков не мог, даже подключив всю свою фантазию. Если это был какой‑то дикарский ритуал, то он должен был оставить следы на теле и камнях, а не только дробь внутри него и упыриные укусы.

Да и возможный мотив колдуна тоже вызывает вопросы. Разве что Шалюков нарушил какой‑то важный ритуал и именно за это был убит?

Вдруг лошадь, сбив всадника с мысли, тревожно всхрапнула, дёрнулась и попятилась, мотая головой и востря уши.

– Тьфу, волчья сыть! – отчего‑то по‑сказочному ругнулся себе под нос Дмитрий и подобрал повод покороче. – Чего ты?

Рядом остановился, нервно приплясывая на месте, жеребец Анны.

– Медведь, – сообщила глазастая девушка и кивнула вперёд и в сторону.

Здесь дорогу уже теснее обступили скалистые горы, поросшие редколесьем. Бурая медвежья шкура на фоне сухой травы и камней почти терялась, но хищник был слишком близко, чтобы не заметить. Приподнявшись на задних лапах, он стоял, явно присматриваясь к всадникам.

Не сводя с него взгляда, Дмитрий ощупью отстегнул от седла карабин, вскинул его к плечу, но даже прицелиться не сумел: тонкая девичья ладонь подхватила его под цевьё и подняла кверху.

– Сдурел? – сердито нахмурилась приподнявшаяся в стременах, чтобы дотянуться, Анна.

– Пугнуть хотел, – ответил он, но девушка явно уловила неуверенность в голосе.

– Потому и за ружьём полез, револьвера тебе мало?! – возмутилась она. – Никогда не трогай здесь медведей!

– А если он первый начнёт? – уточнил Дмитрий с озадаченным смешком. Рука у градоначальницы оказалась твёрдая, не по‑женски сильная – Да пусти, я понял, дай уберу!

– Не начнёт, – уверенно и хмуро огрызнулась Анна, явно не желая переводить всё в шутку. Смотрела она при этом на хищника, а тот не двигался с места, только опустился на все четыре лапы и поднялся вновь, вытянувшись сильнее. – Это медвежий край. Обидишь духа этой земли – в неё ляжешь.

– Это тебе друг‑шаман сказал? – усмехнулся Косоруков.

Госпожа Набель полоснула его недобрым, колючим взглядом, поджала губы и ничего не ответила, а Дмитрию стало стыдно.

– Извини. Ну не верю я во все эти шаманские суеверия! Но обещаю медведей не обижать, договорились?

– Поехали, – коротко бросила Анна.

В этот же момент и медведь опустился на все лапы и неспешной рысцой двинулся прочь по склону. Лошади немного поупрямились, но всё же пошли. Несколько минут всадники двигались в тягостном молчании, которое со вздохом нарушил Косоруков:

– Не сердись. Я совершенно не понимаю, на что ты так обиделась, но хочу понять. А если ты не объяснишь, то обязательно рано или поздно ещё что‑то такое сделаю.

Анна вновь глянула искоса, но не зло, а испытующе. Поверив, что собеседник искренен и не насмешничает, смягчилась и ответила:

– Слова шаманов – это не суеверия. Если ты чего‑то не понимаешь или не знаешь, не очень‑то умно сразу говорить, что этого не может быть. Тем более когда тебе точно говорят, что это не шутки. А я здесь всю жизнь прожила, уж можешь поверить!

– Я могу пообещать молчать об этом, – улыбнулся Дмитрий. – Но принимать что‑то необъяснимое на веру не приучен.

– Странно, а крестик просто так носишь? – усмехнулась Анна.

– Нашла что сравнить, – вздохнул он, но это сравнение заставило… нет, не уверовать резко в наличие каких‑то шаманских сил, но постараться отнестись серьёзнее. Всё же Набель – девушка как будто рассудительная, совсем не похожа на запуганную суевериями крестьянку, и стоит поверить хотя бы ей, если шаману не получается. – Я попробую проникнуться местными верованиями и традициями. Такой ответ тебя устроит?

– Договорились, – наконец смилостивилась она и ответила с лёгкой улыбкой, от которой ведьминские глаза сразу потеплели, а лицо сделалось очень милым и юным. Обычно строгое выражение и хмурая складка между бровей добавляли ей возраста, а вот теперь Дмитрий опять вспомнил, что рядом с ним едет совсем ещё молодая девушка. И прехорошенькая, к слову!

– Главное, не перестараться… – добавил он негромко, себе под нос. И Анна не то не услышала, не то сделала вид.