Соната для Пина и Бара

Ну и заваруха тут началась! Искры теперь сыпались из глаз у всей честной компании. Поднялась пыль, слышались ожесточенные крики. Дырявый Камыль дубасил по Одноглазому Ксилофону, как ни один ксилофонист в мире. Разбойник Сурнай, который всегда был не прочь пересчитать косточки своим дружкам, истово колотил Дырявого Камыля отвалившейся выхлопной трубой, когда тот давал себе передышку. Еще трем злодеям вздумалось заняться дележом машинных запчастей, и на этой почве у них разгорелась ссора. Бар получил поистине королевское наслаждение, наблюдая за сварой издалека. Его, к счастью, никто не заметил. Когда пыль улеглась, а разбойники разбрелись восвояси, он перекатился на ноги, выбил песок из ушей и на цыпочках подкрался к дороге. От его начищенного автомобильчика остались лишь винтики да гайки. Утащили даже колеса.

– Погодите-ка… – Бар прислушался.

Если кто-то скажет, будто музыкальные инструменты не имеют понятия о том, что такое мороз по коже, он сильно ошибётся. Потому как Бар был сделан из настоящей телячьей шкуры. И сейчас он явственно ощутил, как по его спине побежали мурашки.

Кто-то хрустко топтался совсем рядом с ним. И тихонько постанывал. Тот, кого Бар поначалу принял за очередного бандита, оказался всего-навсего ослом. Причем ослом, основательно заморенным и истощенным. Удивительно, как он до сих пор не издох.

– Откуда ты такой взялся? – изумленно спросил Бар. – Неужто разбойнички?..

Тут он вспомнил, что один из негодяев (среди своих он, вероятно, считался чудаком) приехал верхом на осле. И точно, на шее у ишака болталась деревянная табличка, на которой значилось: «Собственность Сурная. Кормить морковкой строго по расписанию».

Бар решил не углубляться в выяснение вопроса, откуда в пустыне морковка. Одно он знал абсолютно точно: на морковке далеко не уедешь. А сухими травами да кактусами, каких в пустыне росло предостаточно, сыт не будешь. Бар похлопал осла по спине.

– Я-то продержусь без воды и еды хоть год, а вот ты… Ты уже одним копытом, почитай что, в могиле.

Сначала он тянул осла за уздечку, однако результатов это не принесло. Упрямая скотина упиралась и ревела, точно ее вели на убой. В конце концов, уздечка не выдержала и порвалась. Бар на ее месте сделал бы то же самое. Если бы не жалость, он бы уже бодро шагал к городским воротам… Или послужил бы обедом какому-нибудь голодному шакалу. Если что и отпугивало диких тварей, так это, наверное, ослиный рев. Он и на рев-то похож не был. Ну, точь-в-точь пароходная сирена!

В город Ре Бар отправился не из пустого каприза. Там у него жила сестренка Дойра, которая отличалась непоседливостью и с каким-то болезненным рвением выискивала чудеса в обыденных мелочах. Ей совсем недавно исполнилось сто лет – по человеческой мерке все равно, что десять. В таком возрасте все порядочные Дойры уходят из дому и начинают странствовать – а она не ушла. Бросают вызов устоявшимся обычаям – а она не бросила. Бар в ее годы уже гордился своей самостоятельностью, а что она? Она по-прежнему сидит в ногах у своей матушки и играет с тряпичными куклами. Капли росы на листьях Дойра называла слезами Царицы-Ночи. А круги на глади пруда принимала за сигналы бедствия, обращенные исключительно к ней, и нередко в таких случаях бросалась в воду, чтобы освободить «дух пруда» из плена. В общем, Бар совсем не горел желанием встретиться с нею снова. Но он и без того слишком долго не навещал свою семью. Он знал: первым делом его пристыдят и нотаций прочтут на десяток лет вперед. А потом дед-старожил примется за семейные альбомы с фотографиями. Станет расписывать, каким был отец Бара, когда уходил на войну, в мир Людей. Бар часто слышал от деда о мире Людей, но никогда не принимал его слов всерьез. Басни, думал он, басни – и ничего больше. Ведь с войны его отец так и не вернулся, и Бар подозревал, что от него просто скрывают позорную истину.