Пульс

Мужчина с ношеным лицом встал у экрана. Посмотрел на него. Не на всех. На него.

— Ты должен увидеть. Перед тем как мы начнём. Чтобы ты понял, что они делают. Не в отчётах. Не в словах. В лицах.

Нажал. Экран ожил.

Город.

Живой. Не его город. Другой. Другое небо. Другой воздух, почти чувствуется через экран. Люди шли. Говорили. Смеялись. Кто-то кричал из окна — не зло, просто звал кого-то. Кто-то бежал, опаздывая. Кто-то стоял и целовал кого-то. Прямо на улице. Не стесняясь. Живые. Настоящие. Горячие.

Камера двигалась. По улице. По лицам. По рукам.

А потом — конец.

Не взрыв. Не огонь. Не крик. Просто всё. Одновременно. Все. Сразу. Замерли. Некоторые стояли. Но не двигались. Не дышали. Не моргали. Не жили.

Девочка. Лет шесть. Бежала. За кем-то. За мамой. Не догнала. Ноги в беге. Волосы назад. Рот открыт. Смеётся или зовёт — не понять. Не понять уже никогда.

Женщина. На середине шага. Нога в воздухе. Рука поднята. Машет кому-то. Кому — не видно. Машет. И не опустит. Не устанет. Не уйдёт. Не скажет «до завтра». Потому что завтра нет. Никогда не будет.

От подписи.

Экран двигался. Медленно. По мёртвым. По лицам, которые не изменятся. По глазам, которые не закроются. По рукам, которые не опустятся. По городу, который был. И кончился. Не разрушен. Не сожжён. Отменён. Вычеркнут. Как ошибка в таблице. Как лишний файл.

Тишина в комнате. Тяжёлая. Давящая. Как будто воздух стал плотнее.

И голос. Рядом. Дрожащий. Тихий. Но живой. Всё ещё живой. Всё ещё болеющий.

— Там моя мать была.

Он повернул голову. Мужчина. Не старый. Сидит. Смотрит на экран. Не моргает. Не плачет. Но руки — на коленях. И пальцы вдавлены в ткань брюк. Так, что побелели.

— Она мне звонила. За час до. Сказала: «Приезжай на выходных. Пирог испеку». Я сказал: «Хорошо, мам». И не поехал. Не успел.

Голос оборвался. Не заплакал. Просто оборвался. Как будто дальше не было слов. Не было воздуха. Не было ничего.

Тишина. Ещё одна. Длиннее первой.

Другой голос. Сзади. Женский. Злой. Тихий, но злой. Зубы сжаты. Сквозь зубы.

— А там моя сестра. И племянник. Ему три было. Три. Он только ходить научился. Три месяца как.

Короткая пауза. Тяжёлая.

— Я не могу смотреть на детей. С тех пор. Не могу. Выхожу из комнаты, когда вижу.

Он не мог дышать. Буквально. Грудь не расширялась. Воздух не шёл. Как будто комната стала меньше. Как будто стены сдвинулись. Как будто мёртвые на экране смотрели. Не в камеру. На него. На всех. На живых. И ждали. Не помощи. Не спасения. Просто смотрели. Потому что больше не могли ничего.

Кто-то в комнате встал. Вышел. Не хлопнул дверью. Просто встал. Ушёл. Не вернулся. Не смог.

Ему было понятно.

Он посмотрел на неё.

Куратор стояла у стены. Не сидела. Стояла. Прямо. Смотрела на экран. Не на него. На них. На мёртвых. На тех, кто не моргнёт.

И он увидел: она не моргает. Не дышит. Почти. Как будто сама там. С ними. Среди застывших.

И в один момент — один — она дёрнулась. Не шагнула. Не вскрикнула. Просто дёрнулась. Как от удара. Плечи. Спина. На долю секунды. И замерла. Выпрямилась. Собрала себя обратно. В форму. В работу.

Он не понял. Не спросил. Просто заметил. Что-то в ней треснуло на секунду. И склеилось. Мгновенно.

Но он смотрел.

И она отвернулась. Не от экрана. От себя. От того, что на секунду вышло наружу. И снова — стена. Снова — взгляд. Рабочий. Ровный. Ничего не было.

Экран погас.

Тишина. Мёртвая. Такая, в которой слышно, как у кого-то дрожат руки. Как кто-то не плачет. Потому что плакать — значит признать, что это можно пережить. А это нельзя. Это просто есть. В них. Навсегда. Не заживёт. Не пройдёт. Не станет легче. Просто научишься дышать вокруг этого.

И тогда женщина с карандашом сказала. Тихо. Не по теме. Как говорят то, что нужно сказать, чтобы не закричать.

— Я обещала ей позвонить. В четверг.

Никто не повернулся. Никто не спросил, кому. Она не повторила. Не объяснила. Просто сказала. В пустоту. В тишину. В экран, который уже не светился. И замолчала.

Мужчина с ношеным лицом встал. Посмотрел на него.

— Это не война. Не бойня. Не злоба. Это процедура. Кто-то там, наверху, посмотрел. Решил. И двенадцать миллионов человек кончились. Без суда. Без слова. Без права на последнее «прощай».

Пауза.

— И они сделают это снова. Завтра. Послезавтра. С любым миром. С любым из нас. Если мы не остановим машину.

Он сидел. Не двигался. Не дышал. Смотрел на тёмный экран. На своё отражение. Размытое. Нечёткое. Чужое.

Он встал. Быстро. Вышел. Коридор. Остановился. Дышал. Не мог. Дышал. Стоял. Не двигался. Не мог отойти от двери. Потому что если отойдёт — вернётся туда. В комнату. К экрану. К девочке, которая бежала и не добежала. К женщине, которая машет и не опустит руку.

В голове, там, где жил второй, там, где спал тот, кого в него влили, — было тихо. Ни бега. Ни срочности. Ни коридора.

Просто тишина.

И точка на шее. Холодная. Маленькая. Метка того, что он теперь часть этой машины. Что она уже в нём.

Она вышла из комнаты показа. Коридор. Остановилась. И считала. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. И пошла дальше. Потому что десять — это достаточно. Больше нельзя. Больше — значит вспомнить. А вспомнить — значит не смочь завтра. А завтра будет. Всегда будет. И она будет. Потому что некому больше.

Ночью, когда все спали или делали вид, она сидела в своей комнате. Не работала. Не чертила. Не планировала.

Раковина в углу. Маленькая. Эмалированная. С трещиной у слива. Она открыла кран. Вода потекла. Тонкая. Прозрачная. Взяла кружку. Свою. С отколотым краем. Помыла. Поставила. Взяла снова. Помыла. Поставила. Взяла. Помыла.

Не потому что грязная. Не потому что нужно было. Просто мыла. Руки двигались. Вода текла. Губка скользила по эмали. И она не думала. Не считала. Не планировала. Просто мыла кружку. Третий раз. Четвёртый. Не считала.

Потом закрыла кран. Поставила кружку. Вытерла руки. Посмотрела на них. Мокрые. Красные от воды. Свои.

И вернулась к столу. Села. Положила ладонь на стол. Плоско. Как проверяют температуру. И подумала: Семь лет.

И убрала руку. И легла. На бок. Лицом к стене. Не закрыла глаза. Смотрела на трещину у потолка. Которая была здесь всегда. Которую она видела каждый вечер. И не видела. А сейчас — видела.

И через минуту встала. Взяла карандаш. И написала на листе: «Завтра. Плечи. Подбородок. Голос.» Как всегда. Как нужно.

И уснула. Не сразу. Но уснула.

Глава 6. Подготовка

День третий начался с плеч.

— Опусти.

Он опустил.

— Ниже. Ещё. Он не поднимает плечи. Никогда. Даже когда устал. Даже когда зол. Плечи всегда здесь.

Он опустил ещё. Неудобно. Непривычно.

— Хорошо. Теперь походка. Не торопись. Он не торопится. Никогда. Даже если опаздывает. Даже если горит. Шаг ровный. Спина прямая. Подбородок чуть вниз. Не смотрит вверх. Не смотрит по сторонам. Смотрит перед. И все остальные отводят глаза первыми.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.