Фрагмар. Врата разлома. Том 1

Пролог

Деревня пряталась в узкой долине между двумя пологими склонами, куда почти не добирался ветер. Серые каменные дома были крыты дёрном, из труб ровно поднимался дым, возле колодца сохли на верёвке рубахи. По улице бродили козы, из открытого сарая доносился стук топора, и всё утро шло своим чередом, пока на дороге не показались четыре всадника.

Никто не бросился запирать двери. Люди просто один за другим оставляли свои дела и уходили в дома; топор в сарае умолк, коз отогнали за плетень, а приоткрытая ставня закрылась прежде, чем всадники добрались до первых дворов.

Тирэн ехал впереди, свободно держа поводья. Трое Знающих следовали за ним, растянувшись по узкой дороге. С рассвета они шли по свежему следу раненой женщины с младенцем. Дальше след уходил между домами и терялся у околицы.

Они проехали по единственной улице, миновали колодец и остановились у дома старосты. Дверь открыл сутулый седой хозяин с длинными руками. Увидев всадников, он побледнел, торопливо вытер ладони о рубаху и поклонился. Тирэн смотрел на него с седла, пока старик не выпрямился.

— Куда ушла раненая эльфийка с ребёнком?

Староста опустил взгляд. За его спиной, в глубине дома, звякнула посуда и сразу стало тихо.

— Господин, клянусь, я никого не видел.

Тирэн спешился и остановился в двух шагах от него, заложив руки за спину. Он молчал, и только шестой палец едва заметно шевельнулся.

Староста сперва замер, потом захрипел и схватился за горло. Грудь судорожно дёрнулась, но вдохнуть он не смог. Старик осел на колени, сорвал завязку у ворота и стал царапать шею, пока лицо медленно наливалось синевой. Тирэн наблюдал за ним всё с тем же спокойствием, а когда староста упал грудью на камни, немного ослабил хватку руны.

Воздух ворвался в лёгкие со свистом. Староста закашлялся, прижался лбом к земле и ещё несколько раз попытался вдохнуть, прежде чем сумел заговорить.

— Наверх… к старой тропе… через перевал, — просипел он. — Она попросила воды. Больше ничего, господин.

Тирэн поднялся в седло, и всадники тем же неторопливым шагом двинулись дальше, а староста всё ещё стоял на коленях перед своим домом и дышал открытым ртом.

За деревней дорога пошла вверх. Тропа становилась круче, и вскоре лошади уже с трудом пробирались среди камней. Ветер здесь почти не чувствовался. Только из долины ещё долго доносился звон козьего колокольчика.

— А если старик соврал? — спросил молодой Знающий.

— Тогда вернёмся.

За поворотом тропа легла на голый камень, и последние следы исчезли. Тирэн придержал коня, прикрыл глаза и замер на несколько мгновений, прислушиваясь к слабой дрожи в шестом пальце. Она тянула руку в сторону склона, где среди серых камней рос редкий колючий кустарник.

Конь молодого Знающего оступился у края, выбил из-под себя щебень и потянул вниз мелкую осыпь. Тирэн дождался, пока всадник удержит коня, затем поднял руку и указал выше по склону.

— Там.

Едва заметная тропа огибала уступ и заканчивалась у низкого входа в пещеру.

* * *

Из-за уступа доносились шаги преследователей. Они приближались без спешки, всё отчётливее отдаваясь под низким сводом пещеры. Укрытие было тесным; свод держался на растрескавшемся камне и мог обрушиться от сильного толчка.

Лиэна сидела у стены, прижимая к себе Кейдана, и чувствовала, как вместе с кровью из тела уходит тепло. Семь месяцев назад она впервые взяла сына на руки. Теперь она медленно покачивала его на коленях, стараясь запомнить эту тяжесть.

Нокканы шли за украденной у них Высшей руной — Последним Поцелуем. Пока камень оставался при ней, преследователи нашли бы и её, и младенца. Отдать руну значило лишь облегчить им задачу: живыми не оставили бы ни её, ни ребёнка.

Она вынула тёплый гладкий камень и сжала в кулаке так, что побелели костяшки. Потом зашептала колыбельную, вплетая древние слова в мелодию, которую когда-то пела ей кормилица. Дыхание Кейдана постепенно выровнялось, ресницы перестали дрожать. Он должен был спать, пока она наносила знаки. Проснись он раньше — не выдержит.

Продолжая раскачивать сына, Лиэна взяла остриё и повела знакомую мелодию чуть громче:

— Спрячь, лаэ-тар, ин-эль… скрой его… лаэ-тар, ин-эль…

Первую руну она нанесла на левую ногу. Ребёнок не шевельнулся, и Лиэна, не прерывая песни, перевернула его на другой бок.

— Вперёд, лаэ-тар, ин-эль… дай ему путь… эль-ин-тар…

Вторую руну Лиэна нанесла на правое плечо, выводя линию за линией и не прекращая шёпота.

Наконец она положила Последний Поцелуй на грудь младенца. Камень задрожал, нагрелся и стал уходить в плоть. Кейдан вздрогнул, распахнул глаза и закричал — тонко, захлёбываясь.

Лиэна закрыла ему рот ладонью и склонилась ниже. Она выдыхала сыну в лицо сонный дурман, пока крик не стих, а веки не опустились. Камень целиком исчез в его груди. Теперь он сам стал руной.

Лиэна поднесла сына к узкой расщелине в стене, поцеловала в лоб и коснулась его плеча.

— Кейдан, открой глаза, — попросила Лиэна, осторожно тормоша его. — Мне нужно, чтобы ты меня услышал.

Мальчик сморщился и захныкал, пытаясь повернуться к ней. Лиэна коснулась пальцем его губ.

— Тише, мой хороший. Ещё немного — и всё пройдёт.

Она активировала руну пути. Кейдан на миг застыл, затем пополз к расщелине. Он с трудом протиснулся между камнями и скрылся в темноте.

— Ползи, сынок. Только ползи и не оглядывайся.

Лиэна осталась одна. Она прижала остриё к коже и повела первую линию руны Ил-лар-эт — Последнего Вздоха. Из пересохшего горла сами вырвались слова принятия.

— Мама, — выдохнула она. — Я иду к тебе.

Пальцы разжались. Остриё звякнуло о камень.

* * *

Когда последний отзвук докатился до тропы, Тирэн натянул поводья. Виски резко сдавило, боль ударила за глазами и отдала в затылок. Он схватился за голову, нога выскользнула из стремени, и Тирэн рухнул с седла, ударившись коленом о камень.

Почти сразу из пещеры донёсся глухой хлопок. Воздух рванул наружу, свод над входом просел, и камни поползли по склону, сминая кустарник. Лошадь Тирэна шарахнулась, едва не наступив на него, а один из Знающих не удержался в седле и упал на тропу.

Тирэн дождался, пока боль немного отступит, приподнялся и сел, опираясь на руку. Колено отозвалось острой вспышкой. Знающий, сбитый воздушной волной, уже пытался подняться, второй держался за плечо, а молодой, прихрамывая, подошёл к Тирэну и посмотрел на бывший вход. Камни легли плотно, будто их складывали нарочно.

— Что прикажете?

Тирэн поднялся, перенёс вес на здоровую ногу и ещё раз осмотрел завал.

— В деревню. Приведите людей. Пусть разбирают завал.

Знающие подобрали поводья. Лошадь молодого пришлось вести в поводу. Тирэн слушал, как стук копыт слабеет за поворотом, потом добрался до большого плоского камня и сел, вытянув повреждённую ногу. Боль засела глубоко и не уходила; при первой попытке согнуть колено к горлу подступила тошнота, но терпеть было можно. Бывало и хуже.

Он посидел так некоторое время, затем поправил ворот, стряхнул пыль с одежды и провёл ладонью по лицу. Когда Знающие вернулись, Тирэн уже стоял у завала, заложив руки за спину.

Люди разбирали завал торопливо и молча, передавали камни из рук в руки и старались не поднимать глаз на Нокканов. Поздно вечером один из Знающих выбрался из расчищенного прохода с обрывком платья Лиэны, серым от пыли и запятнанным засохшей кровью. На ткани лежало тонкое остриё.

— Ребёнок?

— Ни тела, ни следа.

Тирэн повертел остриё в пальцах и убрал за пазуху.

* * *

Торв вытирал руки ветошью у кузницы, когда где-то в глубине горы тяжело ухнуло. Под ногами дрогнул камень, на верстаке звякнули медные пряжки, в лампах качнулось пламя. Торв замер и прислушался. За стенами ещё несколько мгновений сыпалась порода, потом всё стихло.

К восточным воротам уже сходились гномы. Никого не пришлось звать: после первого обвала могло тряхнуть снова. Старейшина Морл ждал у ворот, опершись обеими руками на кирку, и смотрел в тёмный проход.

— Торв, Бран, берите фонари, — сказал он. — Остальные ждут здесь.

За воротами вырубленная в склоне тропа сразу ныряла в темноту. Света от фонарей хватало на несколько шагов; дальше камень пропадал во мраке. С поверхности сюда нанесло мокрых листьев, и теперь они чавкали под сапогами.

Бран втянул носом воздух и поморщился.

— Воняет.

Морл даже не обернулся.

— Потерпишь.

В заброшенной штольне пришлось идти согнувшись. Старые крепи почернели от сырости, некоторые балки держались на одной трухе. Морл поднял фонарь и медленно провёл светом по своду. Поперёк камня тянулась свежая трещина, с её краёв ещё сыпалась мелкая крошка.

— Тут осело, — сказал Морл. — Под ноги смотрите.

Они перебрались через осыпь и возле щели, почти у самого пола, увидели младенца. Он сидел, привалившись к стене, и молча щурился на свет фонарей.

— Вот кого гора вытолкнула, — пробормотал Морл.

Торв передал фонарь Брану, поднял младенца и прижал к груди.

— Живой. Холодный весь.

Только тогда Торв заметил его правую руку. Один из крошечных пальцев раздваивался у основания.

— Что это у него? — Бран отступил на шаг.

Морл поднёс фонарь ближе и нахмурился.

— Палец двойной. Не к добру.

— Приметы дома разберёте, — оборвал его Торв. — Ребёнок стынет.

В Карн-Тар они вернулись вчетвером. На главном дворище уже теснилась толпа. Многие пришли прямо из кузниц, не сняв кожаных фартуков и не отмыв от угля руки. Говорили вполголоса, но, увидев ребёнка у Торва, замолчали.

Из главного дома один за другим вышли все восемь старейшин. Гномы расступились, пропуская Торва к колодцу.

Торв сел на каменную скамью под фонарём, по-прежнему держа младенца на руках. Тот перестал щуриться и уставился на огонь, качавшийся над головой.

— Нашли в старой штольне, — сказал Морл. — Сам выполз из щели.

Старейшины обступили скамью. Карст потянулся к правой руке младенца, но в последний момент одёрнул свою.

— Он чужой, — произнёс Карст. — Может, уродец с гор. Только откуда взялся?

Малыш сморщился и заорал. Карст отшатнулся, по толпе прошёл тревожный гул.

Из-за чужих спин протиснулась травница Бринн. Она без церемоний отодвинула Карста плечом; от её старого плаща пахло полынью и грибным отваром.

— Хватит таращиться, — сказала она негромко, однако услышали все. — Ребёнка сначала накормить надо, а приметы потом считать.

Бринн села рядом с Торвом и забрала у него младенца. Из-под плаща она достала глиняную бутыль с кожаным соском и поднесла к его губам. Ребёнок жадно принялся пить, не отрывая от неё глаз. Плач стих.

— Что ты делаешь? — спросил Морл.

— Кормлю. А ты чем занят?

Морл поджал губы. В толпе кто-то тихо хмыкнул.

Бринн укрыла младенца полой плаща и поправила бутыль.

— Сын горы, — сказала она. — Сама гора его нам вынесла. Поздно теперь нос воротить.

— А палец? — не отступал Карст. — Раздвоенный, как у нечисти.

— Копыто увидишь — тогда и кричи про нечисть. А это палец. И ребёнок голодный.

Верховный старейшина Брик подошёл к скамье, посмотрел на младенца, затем на Бринн.

— Забирай. Пусть растёт у тебя.

Бринн кивнула и перехватила младенца поудобнее.

— Ну, здравствуй, сын горы, — прошептала она и, отвернувшись от старейшин, понесла его домой.

Интерлюдия

Предгорья Бронзового Кряжа

К рассвету дождь кончился. В низинах ещё лежал туман, с ветвей мерно срывались тяжёлые капли, и узкая тропа, разбитая копытами за дни поисков, влажно блестела между корнями. Лес пах мокрой корой, землёй и прелыми листьями.

После гибели Лиэны прошло несколько дней, но поиски не прекращались. Из-под завала достали клочок её платья и тонкое остриё; тела ребёнка среди камней не нашли, и каждое утро отряды уходили всё дальше от разрушенной пещеры, осматривая тропы, овраги и лесные ручьи.

В то утро с Тирэном ехали двое Знающих. Один держался почти у его плеча, второй следовал на несколько шагов позади и время от времени оглядывался туда, где тропа уже скрылась за мокрыми ветвями. У ручья они придержали лошадей, дали им напиться и двинулись дальше вдоль воды, по гладким камням, на которых копыта оставляли тёмные следы.

Когда они проезжали под старым дубом, шестой палец Тирэна свело так резко, что поводья дрогнули в руке. Боль ударила под ноготь и прошила кисть. Он бросил поводья, выдернул ноги из стремян и завалился из седла влево.

Первая стрела пронеслась там, где только что была его грудь, и скрылась в кустах. Вторая ударила ближайшего Знающего в горло. Тот успел схватиться за древко, качнулся и медленно повалился набок.

Второй всадник рванул поводья, разворачивая коня поперёк тропы, но из леса уже летели ещё две стрелы. Одна вошла ему в спину, другая — под край затылочной пластины. Он рухнул лицом на гриву; сапог застрял в стремени, и обезумевшая лошадь потащила тело между деревьями, обрывая низкие ветви.

Через несколько мгновений всё стихло. Ручей по-прежнему перекатывался через камни, с листьев падала вода. Знающий у тропы ещё хрипел, потом дёрнулся и замер.

Тирэн перекатился за ствол старого дуба, выровнял дыхание и прислушался. Слева, среди тесно растущих деревьев, влажная листва шевельнулась сразу в двух местах: один стрелок стоял ближе к тропе, второй прятался глубже в лесу.

Тирэн поднял левую руку и сложил короткий знак уплотнения. Пальцы свело, воздух перед ладонью задрожал и стал плотным. Когда он вышел из-за дерева, две стрелы свистнули почти одновременно и врезались в невидимую преграду. Древки дрогнули, переломились и осыпались к его ногам.

В ушах поднялся гул, шестой палец онемел до самой ладони, однако Тирэн продолжал идти. Второй залп ударил сильнее: воздух перед ним прогнулся, по левой руке прошла дрожь, а шум в голове стал громче ручья. До первых дубов оставалось всего несколько шагов.

Тирэн обнажил прямой обоюдоострый меч, опустил клинок и поманил противников.

— Ну? — произнёс он негромко.

Лучники медлили. Потом качнулась мокрая ветвь, и из-за разных стволов вышли два эльфа. Тёмно-зелёные плащи липли к доспехам, по металлическим пластинам тянулась сплошная вязь рун, узкие шлемы оставляли лица открытыми. Эльфы убрали луки за спины, вынули сабли и без единого слова начали расходиться, заходя с двух сторон.

Тирэн остановился посреди небольшой поляны, где между корнями стояла дождевая вода. Он повернулся правым плечом к ближайшему противнику, меч держал невысоко, а левую руку оставил свободной. Эльфы приближались легко, почти не задевая ветвей, и лишь вода плескалась под их сапогами.

Они бросились одновременно. Тирэн позволил правому сделать ещё один шаг и только тогда сложил знак. Земля под ногами эльфа обмякла, поплыла; он увяз по колено и рухнул, успев выставить перед собой руку.

Второй уже был рядом. Тирэн встретил саблю гардой, отвёл клинок в сторону и коротким выпадом ударил эльфа в правое плечо. Тот отшатнулся, рука с оружием опустилась, он снова взмахнул саблей — широко, неловко, через боль. Тирэн пропустил клинок мимо, шагнул внутрь замаха и вогнал меч под край нагрудника.

Пока он высвобождал оружие, первый эльф выбрался из вязкой земли и поднялся на одно колено. Тирэн повернулся к нему. Эльф медленно встал. С кончика сабли стекала вода, грудь тяжело поднималась под нагрудником.

— Зачем? — спросил Тирэн.

Эльф посмотрел на товарища, лежавшего в мокрой траве.

— Мы ищем Лиэну. Ваши люди похитили её.

— Она погибла в горах.

Эльф молчал, и только его дыхание постепенно становилось тише. Наконец он опустил саблю.

— Совет не поверит мне на слово.

Тирэн вытер меч о мокрую траву, убрал его в ножны и достал из-за пазухи тонкое остриё с засохшей кровью.

— Покажешь им это. Поверят.

Эльф убрал саблю в ножны, принял остриё обеими руками и спрятал за нагрудник. Потом повернулся и ушёл между деревьями, ни разу не оглянувшись.

Тирэн дождался, пока его шаги растворятся в шуме ручья, и подобрал поводья своей лошади. С листьев всё так же падали тяжёлые капли, смывая кровь с травы.

Глава 1. Сын горы

Утро в Карн-Таре начиналось с запаха хлеба. Первыми топили дальние печи, и тёплый дух ржаного теста тянулся по галереям, смешиваясь с угольной пылью и холодом, оставшимся после ночи.

Гора просыпалась медленно, и Кейдан с детства знал порядок её пробуждения. Сначала в нижнем дворе начинала скрипеть тележная ось, потом над пекарней распахивались ставни, а следом в кузнечном ряду один за другим гремели засовы. Под каменными сводами любой звук уходил далеко и возвращался приглушённым, так что порой нельзя было понять, в соседнем доме стучат или на другой стороне Карн-Тара.

Среди этих знакомых звуков Кейдан возвращался от общего колодца с двумя полными вёдрами. Пеньковые ручки впивались в ладони, деревянные обручи мерно постукивали друг о друга, а вода выплёскивалась через край и холодила голени. У самого дома он свёл обе ручки в левую ладонь, чтобы спрятать правую за спину, хотя во дворе на него никто не смотрел.

Бринн стояла у очага и ложкой выкладывала густое тесто на горячую сковороду. По дому плыл запах оладий и сушёной полыни, пучки которой висели над дверью.

— Поставь к стене. Только не разлей: камень до вечера мокрый будет.

Кейдан поставил вёдра и носком сапога придвинул их ближе к стене. Правую ладонь он по-прежнему держал сжатой так крепко, что ногти оставили на коже белые полумесяцы. Он сам не замечал, как сжимал кулак, стоило кому-нибудь задержать взгляд на раздвоенном пальце.

Бринн перевернула оладью и даже не обернулась.

— Пальцы разожми. Сам себе кровь остановишь.

Кейдан нехотя расправил ладонь, вымыл руки над тазом и сел за стол. Бринн поставила перед ним тарелку с тремя пышными оладьями, поджаренными по краям, придвинула горшочек мёда и кружку молока.

— Ешь, пока тёплые. Потом опять скажешь, что в доме кормят камнями.

Кейдан полил первую оладью мёдом и принялся есть, поглядывая в окно. Бринн его не торопила; у очага тихо шипело тесто, лопатка время от времени постукивала о край сковороды.

— Опять цеплялись, — сказал он наконец. — Из-за роста. Говорят, я длинный, как оглобля, а руки паучьи.

Бринн сняла сковороду с огня и поставила на камень у очага.

— И это всё, что они сумели придумать? Слабеют умом нынешние дети.

Кейдан ничего не ответил и щедро полил мёдом вторую оладью.

— Торв вчера опять приходил. Сказал, соль нужна.

— Вот у него и спросишь, куда он её девает. Скоро всю кузницу засолит.

Кейдан усмехнулся, допил молоко и вышел, прихватив со стола последнюю оладью.

В кузнице было жарко даже у входа. Торв качал меха у горна, и пот стекал по его гладкому лицу, собираясь на подбородке. На столе возле наковальни лежала узкая металлическая полоса.

— Заготовка перед тобой, — бросил Торв через плечо. — Проверь кромку.

Кейдан провёл по металлу кончиками пальцев, как его учили. Одних глаз было мало: пальцы чувствовали неровность раньше, чем её удавалось разглядеть.

— Слева тоньше.

Торв коротко кивнул.

— Выравнивай. Только прогрей как следует.

Кейдан зажал полосу старыми клещами с затёртыми рукоятями и поднёс к огню. По тёмному металлу медленно разошёлся вишнёвый цвет, добрался до краёв и стал ярче. Тогда Кейдан перенёс заготовку на наковальню, взял молот и ударил.

Звон разошёлся по кузнице, но Кейдан уже поднял молот снова. Он ударил ещё раз, потом ещё, торопясь закончить, пока металл не остыл. Искры брызнули на пол, одна с сердитым шипением упала в ведро с водой.

— Не части, — сказал Торв. — Ударил — дай железу ответить.

Кейдан выдохнул, дождался, пока стихнет звон, и снова опустил молот. На этот раз удар лёг ровнее. Он выдержал паузу и ударил рядом, уже без прежней спешки.

Торв продолжал качать меха, посматривая на его руки, и после нескольких ударов одобрительно хмыкнул.

— Вот теперь хорошо. Возвращай в огонь.

Кейдан едва успел поднести заготовку к углям, когда снаружи кто-то закричал. Слов было не разобрать, но крик прокатился по двору, повторился ближе, а затем его подхватили у соседних мастерских:

— Сеятель нашли!

Торв перестал качать меха. Несколько мгновений он прислушивался, потом стянул кожаный передник и повесил на крюк.

— Давно гора так не баловала, — произнёс он. — Идём. Работы сегодня всё равно не будет.

Когда они вышли из кузницы, по главной галерее уже шли люди. Двери мастерских оставались открытыми, кто-то торопился к шахте с инструментом в руках, кто-то на ходу натягивал куртку. Торв и Кейдан влились в поток, который становился шире у каждого бокового прохода.

Из пекарни выбежали две женщины, не успевшие отряхнуть с рук муку. Старый резчик бросил работу и оставил дверь мастерской распахнутой. Мимо протиснулись мальчишки, ещё недавно дразнившие Кейдана, но сейчас даже не взглянули в его сторону.

Над толпой перекатывались вопросы:

— Кто нашёл?

— В какой шахте?

— Большой?

Ответов ни у кого не было, однако слух уже жил сам по себе. Пока Торв и Кейдан добрались до шахты, кто-то успел поклясться, что Сеятель не меньше жернова, хотя камня ещё никто не видел.

Перед входом собралась такая толпа, что площадь почти исчезла под ногами. Те, кому не хватило места, забрались на ступени и низкие каменные ограды. Кейдан держался рядом с Торвом, а тот медленно прокладывал дорогу широкими плечами.

В глубине шахты показались огни. Первыми вышли двое шахтёров с лампами, следом ещё трое вынесли свёрток в мокрой зольной ткани. От него всё ещё шёл жар. Шахтёры передавали ношу друг другу, морщась и встряхивая покрасневшими ладонями.

Рядом шагал Дунн, с ног до головы покрытый чёрной пылью. Кирку он держал поперёк груди и не сводил глаз со свёртка, словно боялся, что тот исчезнет, стоит отвернуться.

Когда находку пронесли мимо, что-то под рёбрами Кейдана отозвалось коротким толчком. На один удар сердца в груди стало горячо. Он прижал ладонь к этому месту, но ощущение уже исчезло, и под пальцами осталось только тяжёлое биение сердца.

Шахтёры опустили Сеятель перед Бриком и отступили, растирая покрасневшие ладони. Верховный старейшина посмотрел на них, потом обвёл взглядом притихшую площадь и лишь после этого склонился над свёртком в мокрой серой ткани.

— Пятнадцать лет гора молчала, — сказал он. — Сегодня она снова отдала нам камень. За него торговцы привезут в Карн-Тар золото и припасы, и зимой наши кладовые не опустеют. Запомните тех, кто нашёл Сеятель и поднял его из глубины.

Брик подозвал Дунна, всё ещё стоявшего рядом с шахтёрами.

— Сегодня твой день. Ты первым услышал Сеятель.

Кто-то выкрикнул имя Дунна, и площадь подхватила его. Посох трижды ударил о камень, следом застучали каблуки, голоса слились в один гул. Дунн опустил голову, словно хотел спрятаться от всего Карн-Тара, и быстро провёл рукавом по щеке.

После этого работать уже никто не вернулся.

К полудню площадь было не узнать. Из домов вынесли длинные столы и лавки, из кладовых покатили бочки, над широкой жаровней подвесили мясо. Между крышами натягивали верёвки для фонарей, дети путались под ногами, а каждый, кто проходил мимо, считал нужным объяснить, куда следует поставить очередную лавку.

Кейдан вместе с Торвом таскал доски, подносил уголь и дважды переносил один и тот же стол, потому что всякий новый распорядитель находил для него место лучше прежнего.

Когда над жаровней понадобилось поднять тяжёлую перекладину, Торв молча позвал Кейдана к другому концу. Они взялись одновременно и с первой попытки уложили брус в каменные гнёзда. Вокруг сразу заговорили, что один край следовало поднять выше.

Торв вытер ладони о передник и посмотрел на советчиков.

— Ещё один совет — и следующий брус держать будете сами.

Советчики разошлись.

К вечеру над площадью зажглись фонари, и Карн-Тар наполнился запахами хлеба, печёной репы и мяса. Жир падал на угли, вспыхивал, дым плыл над столами и щипал глаза. У Кейдана сводило живот, но он по привычке остановился возле стены у кузницы.

Мужчины уже рассаживались, подвигали кружки и перекрикивались через стол. Кейдан видел свободные места, однако просто подойти и сесть не решался.

Торв заметил его, подвинулся на лавке и хлопнул ладонью рядом с собой.

— Кейдан. Место держать не будем.

Кейдан сел. Ему сразу сунули кусок горячего мяса и тяжёлую кружку, скользкую от пены.

— Пей уже, — сказал сосед. — От взгляда вкуснее не станет.

Пиво пахло солодом и дымом. После первого глотка Кейдан закашлялся и едва не выплюнул всё обратно, зато по груди сразу разлилось тепло.