- -
- 100%
- +
«Не скажу!»
Теперь уже смеются оба. Маша нюхает ландыши, зарывается в них по самые глаза, Володя ныряет туда же.
«А ты научишь меня говорить по-своему?»
«Если захочешь».
«А скажи что-нибудь».
Она шепчет беззвучно, руки рисуют в воздухе какую-то мелодию.
«Что ты сказала?»
«Не скажу!»
«Что ты любишь есть на ужин?»
«То, что быстро готовить».
«А что мы будем пить? Шампанское, коньяк, шартрез?»
«Что такое шартрез?"
«Вино. Какое-то вино. Что-то из литературы».
«Будем пить шартрез, ладно?»
«Будем. Если найдем».
Поезд дальше не пойдет. Просьба выйти из вагонов. Дальше они шли пешком.
Сбоку подхромала и облаяла маленькая злючая чёрная собачонка. Она лаяла так злобно, так неистово и так обречённо, что мгновенный испуг сменился глубоким выдохом.
«Я покажу тебе солнце».
«Я видела солнце, я часто в него смотрю».
«Я покажу тебе своё солнце».
И они полезли на крышу башни-двенадцатиэтажки. Тихо притворив за собою дверь, пройдя какой-то ничей балкон, затем ещё марш лестницы, они оказались в полутёмном вонючем загончике. Пыльная ржавая дверь поддалась, и над головами открылась голубизна неба. Подсадить Машу, затем подтянуться на руках, опираясь на стенки маленькой шахты, было уже совсем лёгким занятием. Выше них были только провода, тянущиеся к соседнему дому. А впереди, прямо перед ними, катился в зеленые холмы олимпийского велотрека огненный диск солнца, немного неровный - как леденец, чуть облизанный с одной стороны.
То ли от оранжевой краски, то ли от быстро синеющего неба, то ли от ветра - холод сковал их обоих. И только гул в ушах - страшный гул ветра. Первый звук, услышанный мною за всю нашу дорогу.
До дома добирались молча. То есть - не переписывались. Было о чём помолчать. Окрестные дома приветствовали их мягко вспыхивающим салютом - гроздьями зажигались жёлтые, голубые, зеленоватые, оранжевые окна комнат, кухонь и подъездов.
«Я чищу картошку, а за тобой – шартрез».
Опять смеётся? Глаза лукавые, но добрые.
Ужин с шартрезом - это картина для двоих. Двое её видели и запомнили. И лёгкое игристое вместо крепкого ликёра. Вкуса этого ужина нам всё равно не попробовать.
Свечка на столе - оранжевая. Бокаоы. Тарелки, чашки и прочее. Разрезанное яблоко. И - тетрадка с ручкой.
«Мне надо ехать домой, уже поздно».
«Посидим ещё»
«Мама будет волноваться».
«А ты позвони»
«Я не звоню. Я не могу говорить по телефону».
Господи, господи!.. Дурацкий карлик выпорхнул перед глазами и захохотал, съедая привязанный к пальто воздушный шарик. Он жевал уже воротник пальто, раздуваясь всё толще и толще, и дико хохотал.
Маша тихонько положила ему палец на губы. Он впился поцелуем в этот палец, схватив всю руку и прижав её к себе.
Милая моя, девочка моя... Ты прости меня, прости!.. Я забыл, я совсем забыл...
Ты не переживай! Давай ты будешь относиться ко мне так, будто я все могу, ладно? Я не хочу быть инвалидом - это так обидно, когда есть что-то в жизни, что тебе недоступно... Жалко, что ты не понимаешь моего языка, я бы многое тебе рассказала. Мне впервые хочется кому-то рассказывать и рассказывать о себе!.. А писать - это очень долго и трудно... Как я хотела выброситься из окна, когда мама решила оформить мне третью группу...
«Давай отправим телеграмму».
«Она к утру придет. Надо ехать».
«Где ты живешь?»
«В Бибирево».
«Давай мы кого-нибудь пошлем к тебе домой?»
«Как?»
...Сейчас-сейчас, я только вспомню, кто там живёт. Ещё не поздно, если Сережка дома, он съездит обязательно... Ты напишешь записку, я ему её прочту по телефону, и он отнесёт... Или расскажет...
«А мама твоя слышит?» - кивок головы.
- Так чего же я глупости порю?! Давай я ей позвоню, а? - и он схватился за тетрадку, но Маша уже кивнула - сначала нерешительно, а потом упрямо и твердо.
- А что ей сказать? - Маша пожала плечами, взяла ручку и, уцепившись зубами за колпачок, раскрыла тетрадку.
- Что, а ты тоже меня слышишь?!
Кивок, пепельная челка закрывает глаза, и Маша кончиком ручки сдвигает её в сторону.
- А что же ты раньше не говорила?! Взгляд.
- Ой, что это я говорю!.. Прости меня, Машенька!..
В тетрадке было написано:
«Мама, это от меня. У меня всё в порядке, - ты ведь веришь своей Артемизе? Буду завтра после школы. Ц.М.»
Последние две буквы были подчёркнуты.
- Это что? - Володя показал на них. Маша написала:
«Ц.М. - это наш код. Целую-Маша».
«А как маму зовут?»
«Наталья Николаевна».
- Я звоню? - Володя взял трубку. - А какой у тебя телефон? Странно, так непривычно разговаривать!..
Маша набрала номер и передала ему трубку. Длинные гудки: четыре, пять, на часах - без пятнадцати двенадцать. Наконец, трубка поднята.
- Алло!
- Наталья Николаевна?
- Да...
- Добрый вечер.
- Добрый вечер...
- Это говорит Володя, Вы меня не знаете... Тс-с!.. (Это относилось уже к готовившейся прыснуть своим беззвучно-хрустальным смехом Маше.) Я звоню от Маши. То есть, она от меня.
- Подождите, я ничего не понимаю. Кто это?
- Володя. Вы меня не знаете. Маша сейчас у меня, и я Вам от неё передаю... Давайте я лучше прочитаю...
- Что прочитаете?
- Записку, она Вам её написала.
- Какую?
- Слушайте: "Мама, это от меня..."
...Господи, как же трудно говорить!.. Как легко смотреть в эти всё понимающие глаза, как просто всё выразить лёгким пожатием руки, одним прикосновением пальца!..
- Володя, а сколько Вам лет?
- Наталья Николаевна, с Машей всё будет в порядке, я Вам обещаю. Я её не обижу, честное слово! Хотите, запишите мой телефон, или адрес...
- И всё-таки, Володя, сколько Вам лет?
- Двадцать шесть.
Пауза была невозможной.
- Вы только помните, что ей намного меньше. И не обижайте её, — это всё, с чем я могу к Вам обратиться. Мне остается только молиться, чтобы Вы оказались порядочным человеком. Она и так перенесла слишком много в жизни...
Я вышел с телефоном в другую комнату:
- Наталья Николаевна, я слишком хорошо отношусь к Вашей дочери, чтобы даже в мыслях своих позволить себе её хоть чем-то обидеть. Поверьте мне!.. Хотите, я завтра вместе с ней к Вам приеду?
Пауза.
- Скажите Маше, чтобы она не проспала контрольную. У Вас будильник есть?
- Да.
- А вы, что, там только вдвоем?
- Да.
- Володя, дайте, пожалуйста, ей трубку.
Я вернулся в кухню, волоча за собой электрический хвост колечками.
- Маша, тебя!
Она схватила трубку. Я вышел из кухни и закрыл плотно дверь, хотя ни одного звука оттуда не доносилось. Дошёл до комнаты, вышел на балкон - в домах напротив чересчур поспешно гасли бывшие гроздья салюта - жёлтые, красные, белые, оранжевые и зеленоватые. Задерживались - словно мерцая и переливаясь на небе, - только лилово-фиолетовые: там смотрели телевизоры.
Я слышал, как Маша положила трубку, как тихие её шаги приблизились ко мне, как ладошки сзади закрыли мне глаза. Я слушал её дыхание.
Володя обернулся и встретился с неожиданно весёлыми глазами. Они смотрели на него, они успокаивали, они хотели жить, и они жили.
- Милая моя!.. - Он задохнулся от собственной нежности, он обхватил её руками, сжал - до хруста костей, навсегда запомнив подушечками пальцев рубчик ткани её блузки. Он целовал её - в губы, в щёки, в глаза, оказавшиеся мокрыми и солёными. Маленький тёплый её язычок, - и страшный карлик заскрипел чем-то металлическим сзади него. Володя уткнулся глазами и губами ей в волосы - он еле сдерживал слезы.
- Милая моя, я буду с тобой говорить, ладно? - она кивала. - Ты слушай меня, я ведь всё понимаю, что ты мне отвечаешь. Хорошая моя, как я тебя люблю!..
Можно ли что-то прибавить к тому, что волосы её пахли ландышами?..
...На балконе было холодно, и они вернулись в комнату. Маша принесла с кухни тетрадку.
«Мама не сердится. Ты не волнуйся».
«Тебе хорошо со мной?»
«Очень».
«Ты рада, что поехала?»
Поцелуй был самым точным ответом.
«Расскажи мне про себя».
- А что? (В её зрачках пляшет огонь свечки. Два огонька.) Я не знаю, что говорить. Мне кажется, что ты знаешь про меня всё... (Отвечают плечи и глаза). Давай, ты будешь спрашивать?
«Ты учишься?»
«Нет, учу».
«Ты подробно говори, не пиши».
- Я уже учу. Студентов. Ты про эту тетрадь? Я искал свои старые лекции, потому что помнил, как нам всё хорошо и понятно объясняли. Но я не учёл, что я плохо записывал... Вот - веду семинары, иногда читаю лекции.
«Это интересно?»
- Да... Иногда. На самом деле - интересно, когда кажется, что ты кому-то нужен...
«Это всегда».
- Что «всегда»?
«Когда нужен - интересно. Всегда».
Вот и он уже отвечает глазами и плечами.
«А ты меня тоже спрашивай».
«О чём?»
«Обо всём. О чём хочешь».
- Расскажи мне про школу...
«Это долго и не хочу. Я её скоро закончу».
- Теперь - твой вопрос.
«У тебя было много женщин?»
- Не знаю... (Брови и носик - это тоже вопрос.) Я правда не знаю...
Наверное, много. Хотя, если честно, - то помню я только нескольких.
«Ты с ними жил?»
- Ну... Жил - с кем-то... Ну, конечно... Я тебе лучше вот что расскажу... Что ты там пишешь?
«Не надо».
- Что?
«Не рассказывай».
- Почему?
«Не хочу».
- Ты обиделась?.. Маша!.. (Глаза смеются, глаза радостные, глаза живут кивают, как шапочки ландышей. Так не обижаются.)
«Спрашивай меня».
«А у тебя были мужчины?»
«Нет».
«Никогда?»
«Нет».
«А ухажёры?..»
«Кто это?»
- Ну, кто дарит цветы, развлекает, с кем ты целуешься... С кем ты гуляешь...
«Это ты».
...А ещё я люблю музыку. Я её чувствую всем телом, а руки мои - словно сами её играют... Когда я танцевала в бальных танцах, они все смотрели на меня. Я чувствовала на себе их взгляды, я им нравилась - и знала это. Я ушла, потому что там был один мальчик, в которого я влюбилась. Я боялась, что он со мною заговорит... Я не помню его лица - я не поднимала на него глаз. Я помню его прическу и шарканье: танцевал он ужасно!.. Ты так похож на него!.. Почему я тебя не боюсь?.. Я тебя совсем не стесняюсь!..
- Маша, давай потанцуем? Хочешь? (Он уже действительно научился понимать её без слов). Какую музыку включить?
Маша села разбираться в кассетах, что-то включила, выпрямилась, подошла к Володе и положила ему руки на плечи.
В тот вечер Армстронг играл и пел только для них. Всё было для них. Она остановилась. Она нагнулась и села около тетрадки. Внимательно посмотрела ему в глаза и вывела аккуратным почерком:
«Я хочу быть твоей женщиной».
Крючочки пауз и горошинки нот спрыгивали с нотных линеек: они кружились, вились, они путались под ногами, сбивали с пути. Одна подпрыгнет, спружинит от пола, перелетит на плечо, проскачет по всем пуговицам, - ты только погонишься за ней, как сзади дерзко облает тебя другая, хрипловатая - словно ты наступил ей на ногу. Потом они вдруг все соберутся - дразня и смеясь, вытянутся клином и улетят, - чтобы через секунду вывернуться откуда-то из-за плеча, рассыпаться крупой - барабанной дробью. Они путали, они кружились, они носились роем в этой вышине - без конца и без предела. Выше них были только провода, напоминающие больше нотные линейки.
А сверху улыбалась луна, чуть склонив голову набок.
Володя смотрел - Маша танцевала. Она разговаривала с ним. Она говорила плечами, хрупкие плечики - без блузки они выглядели совсем детскими. Она смеялась рассыпанными пепельными волосами. Она танцевала между свечек свой языческий танец - босая, обнаженная, смелая и сильная. Она сама была язычком пламени - то исчезая в темноту, то появляясь вновь. И только маленький белый треугольник детских трусиков, как фосфорный, плавал по комнате.
Музыка закончилась, но руки продолжали говорить, просить, молить и петь. Впервые она рассказывала о себе всё - без утайки. И была счастлива.
Володя взял её на руки и понес. Три с половиной шага - до кровати, - но это сосчитать могла только луна, потому что они этой дороги не заметили,
...Он был с нею нежен. Он держал на весу хрупкие хрусталики её волос, рук. Он боролся с дурманящим запахом ландыша, - а за его спиной - он это чувствовал, - молча ждал страшный карлик. Тишина его сопения была непереносимой.
- Милая моя, Машенька моя!.. Хорошая моя!.. Как я хочу, чтоб тебе было хорошо!.. Чтобы ты всегда была счастлива!..
Она вертела головой - как в тифозном бреду, как в горячке от жажды... Она стонала, хрипела... И вдруг закричала - невероятно, страшно, звонко... Ещё закричала...
- Володечка, милый!.. - Она кричала в полный голос, не открывая глаз. - Ещё! Ещё!.. Милый мой!.. Мамочка!..
- Тебе хорошо?
- Да, да!.. Любимый мой!..
- Мама, ты меня слышишь? Это я... Я... Ну, не плачь!.. Всё хорошо, правда... Мамочка!.. Ну, чего ты?.. Я около школы, из автомата... Я не пойду в школу... Мама, мамочка, что ты плачешь?.. Это я... Я поеду домой и подожду тебя... Только ты не плачь, хорошо?.. Я еду...
Пойти на "Пушкинскую", где вчера её встретили ландыши, она не смогла. Первый раз ей подарили цветы не к Восьмому марта, не на день рождения, а просто так.
И она пошла домой пешком.
Потом поехала на троллейбусе - сначала по бывшей Малой Дмитровке, затем по бывшей Долгоруковской, через когда-то Новую Слободу. Справа остался вокзал, построенный на месте Бутырской заставы, а она уже ехала на автобусе. Слева мелькнула церквушка и метро "Алтуфьево".
Закат она встретила дома - сидя на полу. С телефоном.
- Я у тебя ландыши забыла...
И руки привычно вторили ей...
ЭРЗАЦ – ФАНТАЗИЯ
Соч.78
Она взяла мою голову двумя руками - аккуратно, за виски, - и наклонила её под тёплую струю воды. Подбородок упёрся в мокрый фаянс раковины, и тут же по моей голове побежали нежные её коготки. Я не противился, - мне было приятно под этой струёй, мне было приятно ощущать её хрупкие руки. Она погрузила меня в пену. Она мыла мне голову.
* * *
Она взяла мою голову двумя руками - аккуратно, за виски, - и наклонила её под струю воды. Вырваться я не мог - сколько ни пытался поднять голову, чтобы хоть чуть-чуть захватить воздуха, слизнуть несколько кислородинок с поверхности воды. Белая и красная кислородина...
* * *
Трое военных - майор, подполковник и майор-другой, тощий и чернявенький, - сидели на одном из последних рядов зрительного зала. Это был зал кинотеатра, старого-престарого, позабытого, где и фильмов-то уже не было. От кинотеатра остались только старые коричневые кресла, сцепленные в тройки-четверки, с порезанными сиденьями и спинками. Горел свет - под потолком несколько маленьких тусклых лампочек. В углу - за каким-то не то столом, не то стойкой с папками и личными делами, - сидел дежурный. Дежурный - потому что повязка на рукаве. Военкомат. Дежурный был младшим лейтенантом.
В зале - выпускной вечер. Много людей, школьники, девочки, - не могу их разглядеть. Собираются в поход, рюкзаки и мешочки со съестными припасами. Но уходят - как на войну: только я это вижу. Глупости, ничто об этом не говорит, всё очень весело и радужно, - я же вижу только эти нищие лампочки под потолком.
- Не все уходим, не все!.. - кричит подполковник. - Мы остаёмся работать, будем работать...
И дежурный из угла следит, как мы работаем.
- Я его сейчас, этого лейтенантика!.. - кипятится майор-другой. - Он что, не видит, что мы в форме?! Он не понимает, что тут есть старшие по званию?!..
А до этого мы все бегали и искали автобус - мы ведь просто ехали на шашлыки, за город, в лес, в поле, куда угодно... По улице (было темно) ехал автобус, водитель сказал, что до Фрязево. Договорились, что он нас подбросит, - то ли на обратном пути, то ли сразу. Я был чем-то занят, не успел понять. Теперь мы сидим в школе и ждём, пока он за нами заедет.
Бомбёжка. Значит - война, а что же ещё? Вальс - значит, прощальный, а как же ещё?.. Затемнение на окнах. Вальс при затемнении, красиво.
Утром ходим и ищем транспорт. Где мы? Что мы? Всё вокруг меняется, появляются новые люди, когда-то уже знакомые. А где тот подполковник, где майор? Что стало с дежурным, за него и вчера ещё было страшно...
По улице едет трамвай - старый, агитационный. Как по Ланжероновской. С объездом - на Девятой или Десятой станции Фонтана, не помню, - где он делает крюк вправо, строгий и прямоугольный. Чтобы объехать - что? Сползшую насыпь?
За рулем трамвая - бабуля. «Куда?» - я, оказывается, проголосовал, но мысленно, я это помню.
- В Калугу.
- С ума сошел! Поездом надо... (И она что-то говорит тем, кто сидит внутри вагона. Вагон - я заглянул в него, - двухэтажный, но только внутри. Снаружи - всё очень обычно. А внутри - небольшим амфитеатром, как маленький зрительный зал. Второй ярус стал возмущаться, что-то звякнуло, и вагон поехал.)
В школе - эвакуация. Все собирают вещи. Всё разбросано по полу.
Подходит автобус - ПАЗик, - надо собираться и ехать. Побрасываем в него все вещи, рюкзаки. Вещи - все на виду, все собираются открыто. Вещи - разные. Кто-то берет с собой для купания, кто-то - для лыж, кто-то - для бала. «Для лыж - не потребуется!» - не говорю, а знаю. Это уже в автобусе. На ступеньках - у двери, задняя, створки плохо работают, - мы аккуратно расставляем обувь, как на галошнице.
Вагон едет, не закрывая дверей.
- Погодите, там ещё люди остались!..
- Да он только отъедет, не волнуйся...
Он отъезжает — это правда, но он набирает ход... Я кричу, нахожу кнопку сигнала водителю, — это и не кнопка оказывается, а тумблер. Маленький черный тумблер. Я щёлкаю, перещёлкиваю и не понимаю, в каком положении он работает. Водитель оборачивается. «А остальные?» - мой вопрос уже и мне кажется неуместным. «Им ещё не время, остальным»…
Что это? Автобус, развозящий нас по смертям. По нашим неблизким смертям.
Всё быстрее и быстрее. По полу - вещи. Только люди опять поменялись. К тем же вещам пришли другие люди.
Следующие люди. Это - следующий майор, он любит петь и расчесывать бороду. Бороды у него нет – «Не растет, падла!» - но поёт и вправду неплохо. Борода будет следующей у этих тапочек.
А всё началось с того, что я во сне написал рассказ. Где собрал компанию каких-то знакомых и плохо придуманных людей. Мне нужна была «драматическая история», вот я и стал её сочинять. Я придумывал, кто как будет погибать. И вот теперь всё это происходило.
Умирал он как в кинофильмах. И не в одном, а сразу в нескольких.
Автобус упал с обрыва в реку. Но пока летел, выяснилось, что не упал - а заехал. Чтобы переехать. Он упал, свалившись с бревен, перевернувшись через край, когда, казалось, всё было позади. Это было очень замедленно и красиво. Потом, под водой, он оказался уже троллейбусом.
Вот он газует - с места; я вижу, как из-под задних колёс, чуть ли не мне в лицо, вылетают комья земли, какие-то мелкие камни. Он трогается и входит в воду - впереди брод. Там уже проложены брёвна, на которые должны попасть колёса. Тот, дальний берег, несколько выше нашего, но по этим брёвнам он вползет на него. Речка извилиста, как в горах, течение быстрое, по берегу - галька. Вот он уже забрался на брёвна, колёса идут ровно по ним; он поднимается всё выше и выше - то ли тот берег вырос, пока он ехал, то ли и раньше был высоким. И почти уже выпрямился, как вдруг заднее колесо сорвалось, автобус стал крениться, больше и больше, — это была замедленная съёмка, - и стал медленно падать в реку.
Кто-то подоспел к нему - уже в воде. Вода идущему была по щиколотку. Нет, по колено, намокли джинсы - почти до карманов.
- Прыгай! Прыгай, не успеешь!.. - Он, этот подошедший, выбил стекло в салоне чем-то тяжелым, вроде бревна.
Тот, другой, что был в кабине, что-то пытается сделать с ручками управления, что-то дёргает, переключает. Троллейбус постепенно и плавно встает на дыбы, опускаясь при этом глубже, ещё глубже...
- Сейчас коротнёт, - говорю я ей.
Тут что-то вспыхивает, как огромный и мгновенный костёр, все отбегают, троллейбус уходит под воду. (А сначала я говорил тебе - отойди, взорвётся бензобак. Я ведь говорил тебе!)
Потом все ходят потерянные по дому, слышны не голоса, а непрекращающееся шарканье ног. Такой гул ног, ноги не могут остановиться и всё пересказывают и пересказывают произошедшее. Топочут и бормочут.
Я лежу в постели с женщиной. Это - моя мать, но и моя любовница. Я закуриваю - тело отдыхает после нервного извержения, призванного не принести удовольствие, а освободиться от надоедливого шарканья ног. «Я, знаешь, что сейчас вспомнила...» - «Что? То же, что и я, да?..» - тут заходит отец, и я понимаю, что это её муж. Она быстро переворачивает подушку «валетом». Он ходит по комнате, туда – обратно.
«Подойди к Петру, он потерял друга...»
- Петя, Петя, Николаша...
- Как тебе не стыдно! Зачем ты его отвлекаешь, - это заступается за меня перед отцом моя женщина, я её не узнаю, но спина продолжает помнить холодок её ногтей.
Петр сидит на табуретке в прихожей и плачет.
Это всё происходит в маленькой квартире, хрущобе, где на тридцати двух метрах сначала умудрились разместить две комнаты и кухню с прихожей, а теперь ещё и человек двадцать-тридцать народу.
Я подхожу к Петру - небритый, сидит и поднял глаза вверх. В глазах - слёзы.
Я прижимаю его голову к себе, к животу, к ремню, он плачет сильнее. Теплые слёзы по моим штанам.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.