Грязная брага теней

Глава 1. У трёх углей.

Города, как и люди, не забывают войну. Они просто учатся шуметь громче.

Верея орала мне в уши. После ватной тишины передовой, где каждый шорох мог быть последним, городская суета била по нервам. Скрежет железных ободов о булыжник, визгливые крики чаек над каналом, лай собак — всё это сливалось в канонаду, от которой хотелось забиться в щель.

В какой-то момент прямо за спиной с грохотом обрушилась стопка пустых железных поддонов, соскользнувших с телеги кузаря. Лязг. Резкий, вспарывающий воздух.

Прежде чем я успел осознать, что я на окраине мирного города, а не в грязи под Ольховкой, ноги сработали сами. Я резко пригнулся, вжимая голову в плечи и ныряя под ближайший козырек лавки. Показалось, что сейчас над головой распорется небо и прямо в меня прилетит тяжелый снаряд баллисты степняков.

Я замер на пару мгновений, вцепившись пальцами в облупившееся дерево прилавка. Мимо прошли двое мещан, брезгливо огибая «пьяного солдата». Возница-кузарь лишь лениво выругался, поднимая поддоны. Для них это был просто шум. Для меня — вестник смерти, который на этот раз промахнулся.

Вечная война кончилась — для меня. Десять зим рекрутской каторги. Я полз обратно в Верею. Шагал по пыльным булыжникам мостовой, влача лёгкий мешок с пожитками и тяжёлую тишину в голове. Из всех парней, кого я знал с детства, Вечная не оставила в живых никого. В кармане медяков — на неделю хмеля и тревожных снов. Последнее жалованье.

Я чувствовал на себе косые взгляды: мещане в чистых кафтанах брезгливо подбирали полы, завидев мои заношенные сапоги и пустой, выгоревший взгляд. Одна баба, торговавшая кислым сбитнем, завидев меня, инстинктивно прижала к себе сына, закрывая ему глаза ладонью. Ребёнок испуганно замер, выглядывая из-за её юбки, словно я был не человеком, а живым мертвецом, принёсшим на подошвах пепел войны. Я не винил их. В моих глазах они видели ту Верею, о которой хотели забыть — город, который кормит передовую своими сыновьями.

С севера столица встретила меня как старая шлюха: раскинула объятия, от которых воротит. В нос ударила вонь сточных канав. Гарь от кузарских наковален, шум, суета, крики, удары молотов в мастерских. Дым проникал в нос и оседал сажей на языке. Я сплюнул на мостовую.

Дорога через Ржавец петляла, фабрики чадили, словно раны, не зажившие после бунта. Тут я родился, в этой самой гари, где отец ковал у горна, а мать шила рубахи для артелей. Поэтому мы не сдохли с голоду. Бунт забрал их — толпа швырнула куль с песком в стражу, стража ответила шквалом стрел. Я уцелел, спрятавшись в кадке с мусором, с тех пор ненавижу толпу: она пахнет потом и ненавистью. Ржавец нисколько не изменился: ветхие трубы бьют паром. Кузари молотят по железу, и эхо отдаётся в груди. Бум-бум-бум.

У покосившегося прилавка с требухой разыгрывался привычный городской спектакль. Высокая вирья в облегающем шёлковом платье и с серебряными колокольчиками в волосах, нарочито громко смеясь, томно опёрлась о прилавок. Она смерила своими широко распахнутыми зелёными глазами толстого купца. Поправила сползающий вырез платья.

— Может, сделаешь скидку, силач? — её голос звенел, как стеклянный ветер. — Для такой одинокой девушки?

Растяпа, красный от натуги и хмеля, заурчал что-то в ответ. В это время двое гривцев, юрких, как ящерицы, уже обчищали его телегу, стоящую в двух шагах. Один прикрывал другого, ловко срезая кожаный мешок с инструментами... С поразительной слаженностью они вытащили окорок и моток пеньки, растворившись в переулке быстрее, чем вирья успела послать купцу последний воздушный поцелуй. Я прошёл мимо, усмехнувшись про себя.

Мой путь лежал к набережной Змеевицы. Шагая по мостовой, я наблюдал за тучными бородатыми карликами, снующими вокруг. Кто-то нёс ящик с инструментами, кто-то чинил петли амбара, кто-то грузил товар в телегу, но все – громко переругивались своими лаящими голосами. У одного на шее болтался медальон с треснувшим глазом — артели «Молот и Трещина». Говорят, они уже много лет копают подземный ход под...

Я влетел во что-то твёрдое и низкое. «Куда прёшь, дылда?!» — просипел у меня под локтем тучный кузарь. Чертыхаясь и поправляя пыльную куртку, он засеменил в цех. Я посмотрел ему вслед. Кузари расплодились, как сажа в горне: десять зим назад редкость, нынче улицы ими кишат. И диковина теперь здесь я — человек без молота. Зато всегда с ножом. Малые племена, мать их. Через пятьдесят зим их тут будет большинство.

В лицо пахнул влажный воздух. О, вот и Змеевица. Направляясь вдоль реки к таверне, я шёл мимо торговых рядов. Шум рынка, крики чаек, пикирующих над водой, пёстрые товары, смешение рас и красок. Поющие вирьи в цветастых тряпках и серебряных украшениях. Лавки людей, где торгуют всем: от гвоздей до снов. Прилавки морочи, уставленные свежим мясом — кровь ещё не успела засохнуть. А под ногами снуют гривцы, готовые утащить всё, что плохо лежит. И все они ненавидят друг друга. Но ещё больше ненавидят тех, кто не такой, как они... Я опустил руку в карман с монетами — так не украдут. Люди здесь для этого и нужны — чтобы держать кошель и отвечать за всё, что пойдёт не так.

Продравшись сквозь толпу, где каждый толкался локтями, будто его жизнь зависела от того, кто первый доберётся до гнилых яблок, я наконец увидел вывеску «У трёх углей». Таверна выглядела так, будто её сложили из обломков других зданий — криво, но крепко. Как и всё в этом городе.

Когда я подошёл ближе, мой взгляд споткнулся о неё. У самого входа, прислонившись к облупленной стене, стояла девка. Дешевый алый атлас платья лоснился, переливаясь в свете чадящего факела. Этот цвет был здесь лишним, больным, словно содранная кожа. Девка лениво мазнула по мне взглядом и отвернулась.

«У трёх углей» — таверна ничем не примечательная, если не считать её расположения. На стыке трёх районов — торгового юга, промышленного севера и нищего востока — она бурлит, как кипящий котёл. Здесь пьют кузари после смены, вирьи шепчутся в углу о своих интригах, а морочи дерутся за столы. И все они знают: если тебе нужно что-то спрятать или кого-то найти, начинай с этой дыры. А мои планы на ближайшие недели просты: выспаться, напиться до потери памяти и, если хватит сил, найти работу. Когда протрезвею. Если протрезвею.

Я машинально проверил нож на поясе, толкнул скрипящую дверь и вошел. Огляделся. Две двери, кроме входной. Одна на кухню, вторая на лестницу, к номерам. Окна слишком высоко, чтобы выпрыгнуть. Выглядит как хорошее место для засады.

Внутри кисловатый запах браги смешивался с ароматом подгоревшего мяса. Крики громил морочи за игрой в кости, певучий шепот вирьев. В дальнем углу зала истеричная перепалка. Один из гривцев, худой, как палка, без остановки бормотал: «Всё уже было, всё повторится». Либо сумасшедший, либо пророк. Этот — сумасшедший. Треугольный зал, три очага, на дальней стене висел выцветший гобелен с охотой на вепря. Угли тлели, отбрасывая тени.

Мавра стояла за стойкой — полная, как бочка, сажень в плечах, с румяным лицом и косами, заправленными за грязный фартук. На левой руке не хватало двух пальцев — мизинца и безымянного. Старая история. Она увидела меня и ухмыльнулась, скривив обветренные губы.

— Горша! Голубчик! Ты смотри-ка, живой. Видать, даже смерть побрезговала твоей кислой рожей, — загремела она, хлопнув ладонью по стойке, от чего чарки подпрыгнули. — Война тебя не сломала? Или сломала, а потом криво починила?

Мавра знала, куда бить. Не в лицо — в воспоминания.

— Криво, Мавра. Очень криво.

Поразительная память на лица. Я захаживал сюда больше десяти зим назад. С моими друзьями. Теми, кого пожрала война. Я кивнул, сбросив котомку на пол — она брякнула пустой флягой. Мы знали друг друга с тех пор, когда я был щенком из Ржавца, а она — официанткой. Теперь она правила этой дырой.

— Номер под крышей, Мавра, — сказал я, роясь в кармане. Монеты звякнули на ладони, я быстро пересчитал (ровно на неделю, если экономить.) — Самый дешёвый. С видом на реку, чтоб утопленники шептали колыбельные.

Она фыркнула, наливая мне чарку. Сдула пену, не отрывая от меня взгляд.

— Вид на Змеевицу? Два куна в неделю. И не жалуйся, голубчик, когда крысы ночью придут погреться.

Мавра отпила из моей кружки и поставила её передо мной.

— Война? Ха! Она никуда не делась, голубчик. Просто теперь стреляют в спину, а не в лицо. Садись. Пей за возвращение.

Я взял чарку — дерево липкое и тёплое. И всё же это столичное пойло. Не та дрянь, что пьют в казармах, а настоящая верейская брага — крепкая, как удавка, и сладкая, как обещание, которое не сдержат. Представь: тебя вешают. Петля затягивается, воздуха нет. Ты просыпаешься в тёплой постели — понимаешь, что это был сон. Эйфория? Помножь на десять — получишь эффект верейской браги. Она не пьянит. Она делает тебя другим. Потом возвращает обратно — с процентами. И ты снова пьёшь.

Зал гудел. Громила морочь в углу жевал кусок мяса, рыча на гривца с игральной костью.

— Бросай уже, крыса!

Восток и север раздражали друг друга. Так было всегда. Крики с улицы — мясные ряды орали о "свежей туше клыкастой". Я подумал, что когда колешь свинью — почти тоже самое, как человека. Только свинья не кричит «мама!».

Я поднял чарку. «За павших», — подумал я. Сделал глоток. Алкоголь обжёг горло, как воспоминание: усталые лица друзей, топоры морочи в авангарде, шквал стрел, накрывавший наши укрытия каждую ночь. Я пил за них. Пил, чтобы забыть. Они мертвы, чтобы я жил и помнил. Насмешка богов.

Мавра налила вторую. Поправила медальон на шее.

— За живых, голубчик, чтоб не завидовали мёртвым.

Я усмехнулся. Есть чему завидовать. Боги вернули меня в эту дыру, чтобы напомнить, почему её покинули. Гвалт, интриги, насилие и безысходность. Опричники Ярополка рыщут по улицам, подобно голодным собакам. Горисвет в "Доме камня" ждёт тех, кого эти собаки к нему притащат. «Невиновных нет, есть те, кого ещё не пытали».

Я сел в тени у стены: здесь дым маскирует лицо, а уши ловят шепот. Разглядывал людей в зале. Слушал треск огня.

У стены напротив сидел ветеран. Рубаха в бурых пятнах от Вечной, медальон на шее — «За отвагу». Медали дают, когда командование сплоховало, а тебе велят тушить пожар собой. Он сидел, прислонившись к стене, глаза закрыты, пальцы дёргались, будто всё ещё держал оружие.

Он открыл глаза, взял кружку, отпил. Наши взгляды встретились. Ветеран со стуком опустил чарку, поднял руку — показал мне какой-то жест. Я бы с лёгкостью понял, не будь тут темно и не трясись его рука со скрюченными пальцами. Жест повторился дважды, будто он пытался справиться с параличом.

Он смотрел на меня ещё мгновение, словно пытаясь вложить смысл в мой череп силой воли, потом закрыл глаза. Я уже подумывал подсесть, сверить шрамы, но меня опередила девка.

Она скользнула к его столу — тощая, быстрая, волосы сплетены в копну мелких косичек. Полукровка: высокие скулы вирьев, глаза немного раскосые, карие, людские, с янтарным отливом. Села так, чтобы вояка видел её силуэт на фоне света очага. Она шептала что-то под нос — сбивчиво, быстро, как заклинание от неудачи.

Я напряг слух. "Раз — скользну, и враг не видит, два — шагну, беда не выйдет, три — дыхну, и тень со мной..." Движения девчонки были отточены до автоматизма: пальцы острые и цепкие, скользнули по грубой коже ремня. Лезвие, выпорхнувшее из ладони, блеснуло лишь на секунду. Миг — и кошель у неё в руке. Работа мастера.

Вояка не шевельнулся, только голова качнулась назад, стукнувшись о стену с глухим стуком. Девка встрепенулась, её пальцы замерли на пряжке плаща. "Четыре — путь держу прямой..." — её взгляд метнулся на меня.

Она замолкла, увидев, что я за ней наблюдаю. Мы замерли на секунду — немая дуэль в гуле зала. Я понял, что у меня есть выбор: крикнуть «Вор!» и получить благодарность от ветерана и хозяйки таверны. Или промолчать и получить рычаг давления. Я выбрал второе. Она отвела глаза, судорожно впихнула срезанный с ремня кошель за пазуху и бросила взгляд на дверь. Вздохнула. Мимо меня к двери не пройти.

В этот миг голова ветерана откинулась. Взгляд остекленел, уставился в потолок. Ни одного вздоха. Смерть. Я видел такой взгляд сотни раз. Что-то сжалось в груди — знакомое, тяжёлое. Ещё один не дожил до мира. В голове щёлкнуло: шантаж — дело мелкое. Найду убийцу на глазах у всех — это репутация. А ещё — шанс убедиться, что в этот раз не ошибусь. Девка подсела, срезала кошель, он умер. Но КАК она убила? И убила ли ОНА? Кольнула боль — воспоминание о поспешном выводе на войне. На этот раз буду действовать без суеты.

Я медленно поднялся, закрывая девке путь к выходу.

— Эй, — сказал я тихо. — Похоже, ты влипла.

Я кивнул на стул напротив. Она пошла ко мне, опустив плечи. Её пальцы дрожали — не от страха, от ярости. Я приготовился. Воры не сдаются просто так. Они либо бегут, либо кусаются. Эта выглядела такой, что кусается. Она села напротив, опустив глаза и шмыгнула носом.

— Слушай, птаха. Сиди смирно. Ты по уши в дерьме. Я твой единственный шанс выйти отсюда на своих двоих.

— Да пошёл ты, — она сверкнула глазами. — Думаешь, из-за пары медяков готова с тобой дела иметь? — Достала кошель из-за пазухи и швырнула на стол. — Медяшки! Даже на выпивку не хватит!

Пока она шипела, ветеран посинел. Глаза распахнулись — будто увидел богов и разочаровался. Изо рта пошла пена. Тело обмякло. Он упал. Зал замер, как перед битвой, потом взорвался. Крики, стулья повалились, мороч рыкнул, вскочив. Вирья отпрянула, платье зашуршало змеиной чешуёй. Мавра вылетела из-за стойки, кулаки сжались.

— Голубчики, зовите стражу! – Ей было о чём волноваться: кто захочет пить в таверне, где убивают клиентов? В Верее репутация — это всё.

Мой взгляд вернулся к девке. Она застыла, потёрла ладонью о бедро — стирала невидимую грязь. Её эмоции не казались игрой. Но не пойлом же он подавился. Чему она удивляется? Что яд подействовал быстро? Я видел — в чарку она ему ничего не сыпала. Или ужалила заранее и ждала, пока дурман подействует? Тогда откуда ужас в глазах?

Как-то мне пришлось принять непростое решение, выбирать из двух зол. Тогда я поторопился и погибли невинные. Может быть, поэтому сейчас я не хочу спешить. Надо разобраться, кто убил ветерана. Обстоятельно. А ситуация эта мне точно не во вред. Деньги убитого теперь все мои. Надеюсь, ещё на несколько дней платы за эту дыру там наберётся. Я улыбнулся и крепко взял за запястье девку.

— Мавра! Я был следопытом в дозоре. Найду убийцу.

— Голубчик, ты меня знаешь. В долгу не останусь! – Мавра поправила фартук и окинула взглядом толпу зевак.

— Хозяйка, если этот упырь не удавит меня к утру, — подала голос девка, — я назову того, кто выносит у тебя со двора окорока ночью. Не ему назову, тебе!

Мавра оценивала, кто сбежал, не заплатив. Слова девчонки она проигнорировала — в Верее все врут. Я встал, поднял мешок и выдернул девку из-за стола. Её запястье было тонким, как у птицы. Но когти, судя по всему, острые.

— Пойдём, потолкуем наедине. Я хочу разобраться без шума. — Толкнул воровку в спину.

Нас проводили сальными взглядами пройдохи у стены. В спину прилетели смешки. Я держал её за локоть, но у поворота на втором этаже ослабил хватку. Она крутанулась, локтём ударила в бок.

Её тело выгнулось, как пружина. Из рукава в ладонь скользнуло лезвие — метнулось к моему плечу. Быстрый удар, точный. Я отбил её запястье, выворачивая руку. Она не отступила, навалилась всем весом, пытаясь дотянуться до горла свободной рукой. Шипела, как змея. Я был тяжелее и опытнее. Развернул её, впечатал спиной в стену — из неё вышибло дух. Нож звякнул на ступени.

— Я не хотел тебя калечить, но почти передумал, — прошипел я ей в самое ухо, чувствуя, как она мелко дрожит. Она оскалилась, в её глазах страх мешался с вызовом.

— Пошёл ты... — выдохнула она, но больше вырываться не пыталась.

Я поднял нож с пола.

— Хорошая сталь, — одобрительно сказал я, вкладывая его за пояс. — Жаль, с хозяйкой не повезло.

Я снова схватил её за запястье, на этот раз так сильно, что на бледной коже наверняка останутся синяки. Потащил дальше к своей конуре.

Мы поднялись на третий этаж таверны, я отпер ржавым ключом дверь и вошел в свою комнату.

Первый день после возвращения. Комната, дело и девка с ножом. Неплохой старт. Война научила меня одному: удача – это не более чем возможность, которую ты успел подобрать с земли, пока другие пялились в небо.

Глава 2. Долги.

Опыт — что факел за спиной. Освещает только пройденный путь.

Комната оказалась немногим хуже моих ожиданий: промозглая сырость, пропахшая рекой и старым деревом. Я провел ладонью по столу. Пыль, жир и въевшаяся за десятилетия копоть. Узор, вырезанный чьим-то ножом, изображал похабное признание в любви, перечеркнутое глубоким шрамом от топора. На краю стояла пустая бутыль от вина с этикеткой "Княжеский запас" — иронично для такого убогого жилища. Под кроватью что-то заскреблось — местная крыса проверяла, не принес ли новый жилец чего съестного. На кровати мятая лежанка, набитая соломой. Окно под потолком — узкое, как бойница, с видом на крыши и далёкий дым Ржавца.

Вот я и дома. Швырнул дорожный мешок в угол. Звякнула пряжка. Снял тяжёлый плащ и повесил на гвоздь у двери.

— Садись, – кивнул я на обшарпанный табурет у стола.

Она не двигалась, прижавшись спиной к двери. Её пальцы теребили край кожаного корсета, а взгляд метался по комнате, выискивая возможность для побега. Я часто видел такой взгляд у рекрутов перед первой битвой — паника, прикрытая бравадой. Я резко схватил её за локоть, подтаскивая к табурету. Надо было придать немного динамики нашему диалогу. Пальцы сжались, как капкан.

— Я сказал, садись, – толкнул на табурет, не разжимая пальцы.

Она плюхнулась на табурет, держась на краешке. Всё её тело дрожало, от сдерживаемого бешенства. Было видно, как пульсирует вена на шее. Я сел на кровать напротив. Пружины жалобно взвыли.

— Как звать? – в допросе нет ничего сложного, надо всего лишь не упустить ни одной детали. Я не сводил взгляда. Она молчала пару мгновений.

— Айка, — выдохнула она, срываясь на шёпот, не глядя на меня.

Избегающие зрительного контакта люди или сломлены или умны. И сломленной она не выглядела. Я наклонился вперёд. Дал ей несколько секунд тишины — пусть сама заполнит. Тишина в допросе иногда работает не хуже кулака: человек начинает слышать собственные мысли и пытаться навести в них порядок.

— Вот и славно, Айка. А теперь давай без глупостей. Ты убила солдата?

— Нет! — её голос сорвался на визг. Она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. — Я... я только хотела стянуть кошель. А он... он сам умер!

“Только”. Слово, которое прячут, когда хотят, чтобы поверили.

— Сам? – я усмехнулся, наклоняясь ближе. Её дыхание участилось — страх или расчёт? — От избытка здоровья? В Верее такое редко случается.

Она дёрнулась на этой фразе. Не телом — мышцами лица. Словно её внутренне укололи.

— Что подсыпала в чарку? — спросил я так же спокойно, как спрашивают рецепт похлёбки.

— Ничего! — голос снова сорвался. — Я даже… я… клянусь Зорей… — пальцы метнулись к амулету на шее — серебряному листу клёна.

Её карие с янтарным отливом глаза широко распахнулись. В них читался неподдельный ужас. Фальши я не чуял. Но знал, что эти полукровки учатся лгать раньше, чем ходить. Хорошие актёры могут и не такое, а вирьи почти все — хорошие актёры.

Три зимы назад под Дубравкой мне довелось допрашивать вирью-лазутчика. Та тоже клялась Зорей, что просто заблудилась в лесу. Утром на её лежанке мы нашли только порванную верёвку. А ещё чуть позже один из нас узнал, что будет, если выпить воду, в которой размешали яд. С тех пор я знаю: вирьи врут даже когда молчат. Я медленно встал, давая ей прочувствовать тяжесть взгляда.

— Ты не прикасалась к выпивке, — повторил я её слова. — Хорошо. Тогда скажи: кто прикасался?

Она замерла. Её глаза быстро прошлись по комнате: стол, дверь, окно, кровать.

— Я не знаю, — сказала она и добавила с неожиданной злостью: — Я не нянька ему, солдат.

Вот она. Колкость. Значит, зверушка возвращает себе клыки, потому что поняла: писк не работает. Я кивнул, будто согласился.

— Верно. Ты не нянька. Ты — та, кто сидела рядом с будущим трупом. А в Верее очень любят простые истории. Девка рядом — девка виновата.

Она поморщилась. Кажется, ей не нравилось, что я называю её девкой.

— Ты думаешь, я боюсь толпы? — она вдруг подняла голову, и в янтаре её глаз вспыхнуло что-то дерзкое. — Я живу среди неё.

— Толпа ест тех, кто отличается — сказал я, многозначительно подняв бровь.

Она на секунду застыла. Потом улыбнулась — уже другой улыбкой: мягкой, вязкой, вирьей. Маска сменилась так легко, что стало неприятно. Как будто она просто повернула лицо другой стороной.

— А ты? — прошептала она, чуть наклоняясь вперёд. — Ты ведь тоже отличаешься. С запахом войны. С руками, которые знают, где у человека слабое место.

Она сказала это не как угрозу, а как комплимент. Комплименты, сказанные правильно, — это попытка взять тебя за горло нежностью.

Я не ответил и сделал полшага в сторону, убирая себя с её “линии” — пусть знает, что я считываю траектории.

— Ладно, допустим. Но кошель ты срезала, я видел. И не просто срезала: ты знала, что он там был. Откуда?

Она потупилась, замявшись. Почти наверняка притворно. Выпрямила плечи. Дыхание участилось. Взгляд блуждал по мне, выискивая слабые места.

— Я видела, как он поправлял ремень. Дёргал, будто проверял. Я подумала: у старого пса там кость.

— ...понятно, что ты подумала, — сказал я и резко сменил темп. — Выворачивай карманы.

Она вздрогнула и, с демонстративной неохотой, вывернула карманы юбки. На стол полетели медяки, худой кошель ветерана, обрывок верёвки, засаленная игральная кость. Я не трогал ничего сразу — снова пауза. Пусть сама решит, что я “вижу”. Медленно протянул руку и пододвинул к себе кожаный мешочек. Не сводя с неё глаз, я развязал шнурок и вытряхнул содержимое на стол. Медяки звякнули тускло, высыпаясь на стол, будто и они устали. Горсть монет. Жалкая горсть.

— И где остальное?! — Я шагнул к ней, встал так близко, что видел, как вздрагивают её ноздри. — Кошелёк был тугим. И потяжелее на вид.

— Да там одни медяки! — она сказала слишком громко, будто кричала на собственный страх. — Клянусь!

— Я спрашиваю, где остальное? — повторил я.

Она выдохнула, и в этом выдохе было: “ладно, попробуем иначе”. Айка поднялась. Медленно. Как будто делала это не она, а сама комната двигалась к ней навстречу. Она оказалась на шаг ближе к двери — и ровно на таком расстоянии, чтобы мне пришлось выбирать: либо смотреть ей в глаза, либо контролировать выход.

Вдруг её выражение лица сменилось. Она подняла на меня глаза. Напряжение ушло, уступив место женскому обаянию, что сводит с ума тех, чей ум не крепок. Она встала, оказавшись в шаге от меня. И на шаг ближе к двери. Завела руки за спину. Демонстрирует уязвимость? Ха! Трюк, чтоб я клюнул наживку. Поза позволила мне разглядеть гибкий стан. Воровка провела языком по губам, они заблестели.

— Слушай, солдат... Зачем нам ссориться? Ты ведь не опричник. Я вижу, ты устал. Одинок. Мы можем... Я могу быть очень благодарной. — Её голос стал бархатным, с переливами.

Она говорила ласково, но слова подбирала как ключи: “не опричник”, “зачем ссориться”, “мы можем”. Это было почти смешно — если бы не работало на половине мужчин.