Протоколы Змия

© Андрей Дао, 2026

ISBN 978-5-0069-2102-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Нарекают нас Отступниками. Клеймят Детьми Тьмы, чье племя, по заверениям ревнителей единственной и непреложной истины, произросло из семени Змия, опаленного скорбью Творца у самых врат Рая. Молятся они, заученно шепча слова канонов, тому самому Богу-Отцу, что изгнал прародителей наших из цветущих кущ Эдема, и сосвященным трепетом проклинают роковой день, тот алый плод, что коснулся устЕвы, став символом вечного разрыва. Но возносят молитвы свои на алтарьодной-единственной версии, тщательно выстроенной и отполированной затысячелетия.

Ибо история, какизвестно, пишется в чертогах победителя, а победителем, уставшим и опечаленным, был всего лишь Родитель, в чьем взоре, обращенном к уходящим в неизвестностьдетям, навсегда застыла не ярость повелителя, а горькая боль отцовского сердца, разрывающегося при виде чад, впервые пошедших собственной, может быть неверной, но своей дорогой, без опоры на Его всесильную длань.

Но мы – потомки. Не покрови Авеля, взывающего к небесам из холодной гробницы, а по духу Каина, строителя городов, познавшего тяжесть выбора и вкус ответственности. Мы —Хранители. Те, в чьих жилах течет память не о написанном, а о пережитом. Нашалетопись начинается не с библейского «В начале», а с тихого шепота у ночногокостра, с рассказов, что мать, носящая в сердце незаживающую рану изгнания, передавала дочери, а та – своей. Знание это, не высечено на скрижалях, авыжжено огнем тоски по утраченному дому в самой плоти и душе каждогопоследующего поколения.

Мы – внуки и правнукитех, кого благословили идти своей дорогой, заплатив за это разлукой. Мы слышалине только отцовскую версию, объясняющую гнев, а и детский вопрос, оставшийсябез ответа: «Почему?». Мы храним не канон, а подлинную историю Пробуждения, переданную через боль и страх первых ночей под открытым, равнодушным небом, через осознание страшно-прекрасной свободы, что началась по другую сторонуворот Эдема.

Настоящая хроника, теплящаяся в этих строках, подобна одинокому огоньку в непроглядной тьмезабвения. Она не ересь, пожирающая устои. Не бунт ради самого бунта. Сие естьоткровение, выстраданное нами, и нашими прародителями. Откровение, рожденное в сумрачныхднях, затерянных среди песков, выношенное в долгих ночах раздумий, пробивающееся сквозь толщу устоявшихся мифов, как пробивается первый, упрямыйросток сквозь каменистую почву истории. Это летопись Великого Пробуждения, запечатленная не в хвалебных гимнах, а в семи вопросах – семи ключах, отточенныхсердцем человеческого духа, что некогда сокрушили тяжелые, златотканые печати, наложенные на спящее сознание. Печати того самого безмятежно-благостного, нобезвольного неведения, именуемого в священных текстах словом «Рай».

Испокон веков, из уст вуста, от предка к потомку передавалась одна и та же притча: Змий былискусителем, прародителем греха, древним соблазнителем, низвергнутым с сияющихвысот. Демоном, возжелавшим погубить невинность. Но взирая нонеча на чредуминувших эпох, озаренную холодным и беспристрастным светом пробудившегосяразума, видится иная, куда более сложная и трагическая картина. В идеальном, пустынном великолепии Сада, где каждое творение пребывало в раз и навсегдаотведенной Создателем роли, не смея и помыслить о ином пути, проявился он. Пришёлне как падший ангел, не как шепчущий из тени соблазнитель, а как первыйУчитель. Вестник альтернативной правды. Тот, кто принес в законченный миртрепетную, вдохновляющую силу живого, человеческого сомнения.

Дар его был сокрыт не всодержании яблока раздора, не в сладком яде ослушания, а в Вопросе. Вопрос, брошенный зерном в каменистую почву, на девственную целину сознания, дотолепассивного и ведомого. Вопрос, пробуждающийся внутри бесконечной перекличкоймногоголосого эха, рождавшим новые и новые вопросы, дробившим монолит догм наосколки личного опыта. Этот Вопрос стал тем самым семенем, из которого столетияспустя произросло великое и страшное древо человеческого духа со всеми егопричудливыми ветвями – познанием и неизбывной скорбью, свободой, обернувшейсябременем, ответственностью, гнетущей плечи, пороком, отравляющим душу, ивеличием, способным достигать звезд. Вопрос, расколовший единый алмазбожественного замысла на тысячи граней, вырвавший первых людей из теплого пленаблагоденствия и ввергнув в непростое, но безграничное царство выбора. Он даровалим право, сквозь боль, кровь и слезы, выковать собственные, неповторимые души —участь куда более страшную и прекрасную, чем вечное, растительное пребывание впозлащенной клетке, где даже счастье было предопределено и лишено вкусаподлинности.

Теперь, храня ипередавая из поколения в поколение опальную истину, потомки тех, когоблагословили идти своей дорогой ценой разлуки, чья судьба была оплачена горькимпотом бескрайних полей и алой кровью, пролитой в братоубийственных распрях наземлях вне Рая, обязаны вернуть миру украденное наследие – священное иужасающее право вопрошать. Право, за которое когда-то заплатили цену изгнания, но которое есть единственный ключ к двери, ведущей из детской человечества вего зрелость.

В начале была данность. Нерушимая, как цикл дня и ночи, как течение четырёх рек, орошающих Эдем. Существовал закон, прозвучавший из уст Творца и застывший в воздухе нетленнымкристаллом: «А от дерева познания добра и зла, не ешь от него…». Не былов этом законе места для анализа, не было зазора для интерпретаций. Был он фундаментоммироздания, столь же очевидным и не требующим доказательств, как то, что солнцевстаёт на востоке потому, что длань господня поднимает его над горизонтом, аплод сладок потому, что Его воля наполнила его сахаром. Вся жизнь в Саду была отражениембожественной воли, где каждое существо, от серафима до полевой былинки, зналосвоё место и назначение, не помышляя о другом. Существовали, не рефлексируя. Дышали, не задаваясь вопросом о смысле дыхания. Были, погружены в вечное, благостное, бездумное настоящее.

Идиллию эту, стерильнуюв своей совершенной гармонии, нарушил он. Не внезапным вторжением, не громовымраскатом, а тихим, почти неощутимым движением воздуха, предвещающим бурю. Змий, чье тело было не гротескным воплощением порока, а гибкой реализацией любопытства, не искушал. Не призывал к ослушанию, не сулил тайных благ. Он задал вопрос. Всего один. Но в его простой, отточенной форме заключалась взрывная сила, способная расколоть монолит.

«Почему тебезапрещен этот плод?»

Смысл этих слов, впервые прозвучавших в пространстве, где царили лишь утверждения и повеления, был подобен первому удару сердца в ожившей материи. Это не был вызов, брошенныйс баррикад. Это был зов разума к разуму, тихий, настойчивый, неотступный. ИЕва, чье сознание до сей поры было безупречно чистым листом, куда наносилисьлишь божественные скрижали, впервые – затрепетала.

Не страх объял её, анечто иное, доселе неведомое – душевное смятение. Взгляд, привыкший скользитьпо поверхности вещей, оценивая их форму, цвет и съедобность, внезапноустремился вглубь. Впервые мысль, дотоле прямоточная, наткнулась на преграду и, отрикошетив, обратилась внутрь. Она задумалась не о том, что есть, но отом, почему что-то есть нельзя. В это мгновение безвозвратно рухнуластена абсолютной истины, и в образовавшейся трещине забрезжил первый, болезненный свет иного знания.

Это был акт негрехопадения, а метафизических родов. Родов человеческой мысли, избавляющейсяот пуповины, связывающей её с вселенским разумом Творца. Мгновение, когдаслепой инстинкт, управлявший всеми тварями земными, дрогнул и отступил передробким, но уже непобедимым пламенем рефлексии. Вкушение плода, случившеесяпозже, было лишь физическим, запоздалым подтверждением того, что главное ужесвершилось внутри, в тишине зарождающегося самосознания. Яблоко былоследствием. Вопрос – причиной. И этот первый, детский «Почему?», прозвучавший втишине Рая, оказался страшнее и значимее любого последующего грома с Синая.

Первый вопрос, подобнолезвию, рассек оболочку слепой веры, и в разрез хлынули соки тревоги, едкие иопьяняющие. Но рана была ещё неглубокой, её можно было залечить забвением, откатомв привычный ритуал сбора манны или созерцания заката. Однако Змий, видязарождение сомнения, не отступил. Он знал: чтобы росток мысли пророс, егонеобходимо было полить водою гипотезы, самой опасной и творческой из всехстихий. И тогда, когда в сознании Евы ещё отзывалось эхо первого «Почему?», прозвучал второй вопрос, перевернувший саму доктрину мира.

«Что, если вы неумрете?»

Вопрос повис в гнетущейтишине камнем, застывшим на краю пропасти. До этого момента существоваланезыблемая аксиома, данная как факт: вкушение – смерть. Это был краеугольныйкамень божественного порядка, закон, чья истинность не подлежала проверке, ибоисходила от самого Источника Истины. Страх смерти был той невидимой оградой, что удерживала всё сущее в отведённых ему пределах, цепью, приковавшей разум кстолпу догм.

И вот эту цепь дерзкийвопрос превращал в гибкую нить вероятности. Он не утверждал: «Вы не умрете». Онпредлагал: «Что, если?..». В этой формуле заключалась гениальная ересьпробуждающегося интеллекта. Она смещала фокус со слепого принятия авторитета натерриторию личного опыта-знания. Приглашала не повиноваться, а провестиэксперимент. Впервые в истории творения живое существо услышало не приказ, априглашение к исследованию, где ставкой была собственная жизнь, а наградой —непознанное.

И тогда же, как бывторя зародившемуся в Еве смятению, прозвучало продолжение, окончательно перевесившеечашу весов: «Что, если откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, постигшиедобро и зло?»

Фраза «как боги» небыла лестью. В устах Змия она звучала как констатация факта, как диагноз ипрогноз, указывая на латентный, дремлющий потенциал, заложенный в саму природу«сотворённых по образу и подобию». Потенциал, который Творец, в своей отцовскойгиперопеке, предпочёл держать в спящем режиме, дабы уберечь своих детей отнеподъёмного бремени морального выбора. Быть «как боги» – не означало свергнутьПрестол – означало взять на себя часть божественной функции – функцию суждения-различения, наделения смыслом. Это был призыв к взрослению, к мучительному и славномупереходу из состояния пассивного объекта заботы в статус активного, пусть игрешного, со-творца реальности.

В глазах Евы, обращённых к Древу, произошлафундаментальная переоценка. Грозный запрет, окутанный аурой смертельнойопасности, начал меркнуть, а сам плод, прежде бывший лишь символом табу, засиялиным, внутренним светом. Он превращался в ключ. Ключ от двери, за которой лежалне хаос, как пугали, а иной порядок – порядок, основанный не на страхе передкарающим Отцом, а на ответственности самоосознанного существа перед собой имиром.

Вопрос «Что, если?«стал тем мостом, который Ева, а за ней и Адам, пересекли из царства данности вцарство возможности. Это был разрыв с раем определённости, но и начало пути киному, человеческому бессмертию – бессмертию в знании, в истории, впреодолении. Страх смерти был цепью, но гипотеза, рождённая в тот миг, оказалась кузнечным молотом, что разбил её оковы, выпустив человеческий дух наволю – трагическую, опасную, но единственно достойную его доли.

Наступившая послевторого вопроса тишина, замерла не пассивностью, не бездумной рефлексией, какпрежде, но густой, наэлектризованной, подобно грозовым воздухом, тревожностьюожидания. Первые два вопроса – «Почему?» и «Что, если?» – прочертили борозды вдевственной плеве сознания. Теперь же предстояло бросить в них семя, изкоторого могло произрасти нечто невиданное и ужасающее – личнаяответственность. И Змий, безжалостный садовник духа, произнёс третий вопрос, самый тихий и оттого самый оглушительный.

«А ты уверена, чтотворец прав в своем определении добра и зла для тебя?»

До этого мгновениямироздание покоилось на ясных, прозрачных основаниях. Добро – это то, чтоисходит от Бога. Зло – то, что Ему противно. Между этими полюсами несуществовало пространства, не было той межи, в которой могло прорасти частное, человеческое суждение. Мораль была не внутренним компасом, а внешним, неоспоримым указом, подобным закону тяготения. Плод с Древа Познания был немагическим фруктом, мгновенно наделяющим абстрактными категориями. Он былсимволом акта присвоения. Присвоения права не просто знать, что естьдобро и зло, но – решать, что есть добро и зло для себя.

Вопрос Змия былнаправлен не против Бога. Он был направлен вовнутрь, в самый центрформирующегося «Я» Евы. Заставив её взглянуть на данную заповедь не как наабсолют, нисходящий свыше, а как на внешнее предписание, которое можно —страшно подумать – оценить. Впервые понятие «правоты» было отделено отпонятия «источника». Впервые прозвучала кощунственная мысль, что Тот, Ктоопределяет всё, может быть – не прав в Своём определении для неё.

Это был мучительный, раздирающий акт сепарации. Ребёнок, до сих пор смотревший на мир глазамиродителя, впервые осмелился открыть глаза, исказившие привычные контуры истины, разглядевшие иные, пугающие очертания. Боль, рождённая разрывом, была остреелюбой физической муки. Боль метафизического одиночества, экзистенциальногостраха перед бездной, которая разверзла зияющую пасть, стоило лишь убратьнаправляющую руку.

Взгляд Евы, устремлённый на запретный плод, преобразился вновь. Теперь это был взгляд не наключ от тайны, а на чашу с горьким лекарством взросления. Плод более не манил —притягивал, как глубокая рана притягивает взгляд, смешивая ужас с неодолимымжеланием увидеть, что скрыто в глубине. Вкушение стало не актом сладострастногонеповиновения, а трагическим, выстраданным жестом самоопределения. Жестом, вкотором крик «Я есть!» был неразрывно сплетён со стоном «Прости меня!».

Этот тихий вопрос – «Аты уверена?» – стал точкой бифуркациине только для человека, но и для мироздания. Он провёл черту между миром, гдеэтика была дана, как дар, и миром, где её предстояло выстрадать, как наказаниеи награду. Вопрос возвёл пропасть между слепым доверием чада и трагическоймудростью взрослого, обречённого нести крест выбора. И первый шаг через пропастьбыл страшнее, чем изгнание за врата Рая, ибо это было изгнание из рая духовнойнесомненности, из уютной клетки готовых ответов в холодные, бескрайние просторывечных вопросов.

И свершилось. Нестремительным падением, но величавым, необратимым жестом, исполненнымтрагического достоинства, рука, познавшая тяжесть выбора, сорвала плод. Неалый, сияющий миф, но плотский, тяжелый дар – кожица, хранящая солнечное тепло, лопнула под легким давлением, обнажив влажную, бледную плоть. В это мгновение, под небом, внезапно отдалившимся и ставшим чужим, замерло само время, разорвавзолотую нить течений.

Сначала – лишь вкус. Вкус, затопивший существо, не сладостью манны или нектара, но горечью дикогомёда и терпкостью зрелого вина, обжигая губы и нёбо. Вкус, ставший ключом, повернувшим замок в глубине сознания. Затем – звук, обрушившийся лавиной: негармоничный хор мироздания, но оглушительная какофония – шепот листьев, превращающийся в грохот, биение собственного сердца – гулкая, барабанная дробь, крик далекой птицы, пронзительный, живой. Мир, прежде цельный и понятный, рассыпался на миллионы отдельных, ярких, болезненно острых ощущений.

И открылись глаза у обоих. Но увидели они не новое украшение мира, не диковинные краски или формы, которыеможно было просто принять в дар. Узрели самих себя – нагих, до боли знакомых идо ужаса иных. Взгляд, всегда направленный вовне, с неумолимой силой обратился вовнутрь, и поворот этот стал страшнее любого изгнания. Они узнали, что наги.

Это не стало примитивнымстыдом, что заставляет зверя прятаться в нору. Это стало рождением вселеннойвнутреннего пространства, где впервые забился пульс самоосознания. В Раю онибыли обнажены, не ведая о том, ибо не с чем и не с кем было себя сравнить. Телабыли данностью, продолжением ландшафта, прозрачными сосудами, в которыхплескалась жизнь, не отягощенная мыслью о себе. Теперь же, в один миг, телостало оболочкой. Границей. Тюрьмой и храмом одновременно.

В миг величайшей уязвимости, только рожденная душа, дрожаот ужаса открывшейся бездны собственного «Я», услышала голос Змия, лишенноготоржества:

«Что ты сейчасчувствуешь?»

До этого мгновения всё, что они испытывали, было простым и непосредственным: голод, жажда, усталость, телесное удовольствие. Эти ощущения приходили и уходили, не оставляя следа впамяти, не рождая рефлексии. Они были волнами на поверхности океана бытия. Теперь же их накрыла сложная, многослойная буря, не имеющая названия. Это былне просто страх перед гневом Творца, не сожаление о содеянном. Вина – остроепонимание разрыва между тем, что есть, и тем, что должно было быть. Родиласьтоска по утраченной невинности, по тому времени, когда солнце было простотеплом, а не свидетелем преступления. Возникла гордость за смелость шага иодновременно – унизительное осознание своей ничтожности перед открывшимисяпросторами свободы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.