Орден для Поводыря

Ну ладно – встретить очередного инородческого князька. Это важно, ибо я и явился в дебри горного Алтая власть Империи устанавливать. Но вот зачем Павлуше лютеранин на церемонии закладки первого венца сруба будущего храма – так и не понял, пока дело не подошло к концу.

Парень в серой от пыли рясе аккуратно сложил дароносицу и кадило в походный алтарь, и взамен священных атрибутов выставил простую деревянную шкатулку. Окинул своим небесным, ангельским, едрешкин корень, взором истово крестящихся православных и кивнул. Мол, можно. Начинайте. Люди, словно только того и ждали, полезли в карманы. В порядке очереди, без суеты и толчеи, торговцы, казаки и те из солдат, кто не был католиком или иудеем, стали ссыпать в ящичек горсти монет. А Павел их за это благословлял.

Выходило, что и я не мог оставаться в стороне. И пожертвовать на обустройство храма Господня меньше прочих, тоже не мог. Не по чину. Отправил Артемку за казной в палатку, а когда тот прибежал обратно, решительно отделил пачку четвертных и положил ее в шкатулку. Подумалось вдруг, что церковь в новом русском поселении нужна не меньше пушек. А может быть даже и больше. Тихой сапой, без ножа у горла, привяжет она местный народ к России. Через церковную мораль и обряды примирит с поселенцами. И через три – четыре поколения теленгиты начнут сомневаться – что писать в графе «национальность». «Русский» или «алтаец». Потому что русские – это не народ, это образ жизни.

В институте, в одной со мной группе училось шестеро парней из Северной Кореи. Естественно, полгода спустя, когда они стали внятно говорить на русском, мы перезнакомились и даже подружились. И все они в течении года, подобрали себе созвучные корейским – русские имена. Потом, когда решили остаться жить в Сибири и пошли за новенькими российскими паспортами, эти имена перекочевали на страницы основного документа гражданина РФ. Так один стал Сашей, другой Васей, третий – Петрухой. А их дети получили отчества – Сашевич, Васевич, Петрухович. Смеетесь? Зря. В паспортах значилось, что дети корейских невозвращенцев – русские. Вот так-то вот. Налицо культурное поглощение.

Бывает еще и замещение. Один мой приятель поведал о своей родословной. Говорил: прадед – оренбургский казак, прабабка – хохлячка из первой волны Столыпинских переселений. Другой прадед – чалдон, то есть русско-татарский метис. Прабабка – с южного берега Белого моря. Их деревня в двух верстах от Холмогор была. Бабка – полячка, эвакуированная из-под Львова в Войну. Другая бабуля – немка. «Кто я?» – спрашивал мой знакомец. И сам себе отвечал – «конечно – русский!» Культурные корни его предков заместились одной, Великой, Мегакультурой.

Так и здесь. Не мытьем, так катаньем, сто лет спустя, через межрасовые браки и общую религию, все население Чуи станет жить одним образом. Русским. И ради этого и две с половиной тысячи не жаль.

Я и зайсанам это же сказал. Объявил, сидя в походном раскладном кресле на специально собранном помосте, что Российская Империя пришла сюда навсегда. Что пушки, которые уже установили на бастионы форта, станут защищать подданных нашего милостивого Государя Императора от внешних угроз. Что доктор станет лечить, купцы возить нужные товары, а Церковь дарует благословение Господне. И ежели есть с этой программой несогласные, так граница – вот она. Пятьдесят верст, и Китай, который так жаждет заполучить лишнюю тысячу данников.

И наоборот. Желающие склониться перед величием Церкви и Империи, должны быстренько погасить долг по налогам за двенадцать лет и внести пожертвование отцу Павлу.

Не знаю, насколько это цинично и справедливо, но единственное что мне было действительно нужно от туземцев, это чтобы их не было. Трем зайсанам и их племенам принадлежали огромные территории. Одна богатейшая, со своим уникальным микроклиматом и плодородными землями долина реки Чулышман князька Мангдая была способна вместить с десяток тысяч земледельцев, а не пять сотен кочевников. Чуйская степь, в которой кочевали родственники зайсана Могалока, еще пять-семь тысяч. Это не считая шахтеров и заводских рабочих, разрабатывающих богатые на медь, серебро, ртуть и свинец, окрестные холмы. И плато Укок – высокогорная жемчужина Алтая, где триста шестьдесят солнечных дней в году, пока вотчина князя Турмека. А могло бы стать Родиной сразу нескольких десятков тысяч русских крестьян.

Стоит задуматься, и возникает искушение решить проблему по-английски. То есть одарить аборигенов зараженными оспой одеялами. Или по-американски – согнать их всех в самое никчемное и лишенное растительности место – резервацию. А уж там они сами передохнут.

Так ведь не получится. Совесть не позволит. Причем, не только моя. Боюсь, даже идейный расист, доктор Барков, откажется заражать теленгитов смертельной болезнью. А казаки пожалеют и так не слишком зажиточных туземцев. Все-таки мы не англосаксы. Равнодушно наблюдать за вымиранием тысяч людей у нас не получится. А вот поставить туземцев в такое положение, когда им уйти станет проще, чем остаться, на это я мог свою совесть уговорить.

Конечно, оставался еще вариант, когда аборигены, вместо того чтоб смириться, взбунтуются. Но я посчитал, что такая вероятность все-таки невелика. Как-то уж совсем не серьезно смотрелись их лучшие воины с луками и доисторическими фузеями в руках рядом с моими богатырями – казаками. Я больше опасался локальной партизанской войны, саботажа и диверсий чем прямого военного противостояния.

Если быть честным, глава одного из трех прибывших в Кош-Агач посольств, мне понравился. Забавный такой дядечка, в отличие от двух остальных князьков предпочитающий русскую офицерскую шинель шелковому китайскому лисьему халату. А может – самый хитрый из троих. Долго ли скинуть шелк и одеть сукно? Но уже одно то, что он догадался это сделать, а остальные – нет, заставляло установить с ним особые отношения.

Был и еще один повод подружиться с этим зайсаном. Юрты его летнего кочевья стояли в ста саженях от дырки в холме, где купеческие рабочие и мои солдаты выламывали уголь. И я несколько раз слышал, что слуги князя Могалока тоже, на наших глядючи, пользовались дарами недр. Выломать полмешка камней гораздо легче, чем дрова рубить. От купцов об этом туземном владетеле тоже только хорошее слышал.

Потому, через Гилева передал Могалоку, что не стану отказываться, если получу приглашение на трапезу в юрте чуйского зайсана. И, естественно, уже этим же вечером отправился ужинать в просторный войлочный домик.

Естественно, не один. Взял с собой сотника Безсонова, как олицетворение русской военной мощи. Даже сидя, он казался вчетверо шире любого, самого крепкого туземного воина. Кроме того, его дареный многозарядный пистоль мог оказаться полезным. Свой Адамс я, конечно же, тоже прихватил.

Князя Кострова и так бы пришлось позвать. Я-то уеду на север, а он на целый год останется в степи представлять Имперскую власть. Ну, и еще – ему самому было жутко интересно побывать в юртах аборигенов.

Четвертым был переводчик. Чуйский хозяин знал три десятка русских слов, и сносно меня понимал, если говорить не слишком быстро. Но мучиться, пытаясь втолковать туземцу какие-нибудь сложные понятия, не хотелось.

Если бы знал, что в юрте Могалока найду и двух других князьков, соломки бы подстелил. Но кто же мог предположить, что у местного политика будет своя игра? Поневоле начнешь прислушиваться к нерусскому графу – обнаружив этакое-то коварство.

Ожидал земляной пол с очагом в центре. Грубые кошмы или шкуры. Готовился к кислым запахам плохо выделанной овчины и вони сгорающего бараньего жира. А усадили нас на богатые ковры, и под спины подоткнули шелковые подушечки. За спиной хозяина жилища, на резной подставке – русское пехотное ружье и простенькая сабля, ножны которой обмотали парчовой лентой. Очаг, правда, присутствовал, но аккуратный и совсем не дымящий. И рядом с ним – сверкающий надраенными боками, совершенно нежданный, самовар.

Две женщины, замотанные с ног до ушей в китайские, изукрашенные цветами, шелка, сноровисто разнесли на удивление чистые пиалы. Тоже китайские. Кажется даже фарфоровые. На медном разносе молоко в кувшинчике, соль, сахар, нарезанное кусочками масло и обжаренная ржаная мука грубого помола. Ну и мы со Степанычем присовокупили граненую бутылку водки к этому натюрморту. Встреченную, кстати, весьма благосклонно.

– Молоко – понятно, – тихо поинтересовался я у толмача. – А мука с маслом зачем?

– Это для шир-чой, Ваше превосходительство. Калмыки чай с солью, молоком и мукой мешают. Вроде как суп получается. И еда и питье.

– Гм… Нам это обязательно есть?

– Нет, конечно, Ваше превосходительство. Они же сахар поставили специально для нас. Ну и богатство свое показывают. Здесь сахар по весу к серебру идет.

Под комментарии переводчика, женщины смешали напитки и раздали чашки. Пока они хлопотали, беседа велась о погоде и здоровье лошадей. Об охоте и трофеях. Мангдай предупредил, что на песке у берега реки его воины видели следы тигра.

– Тигра? – оживился Костров. – Они не ошиблись? Или в здешних дебрях это животное обычное дело?

– Я слышал истории о встрече здесь с этим зверем, ваше благородие, – кивнул толмач. – И позвольте мне не спрашивать. Они будут оскорблены недоверием к опытности их охотников.

– Конечно-конечно, милейший.

Уж не знаю, кем те две тетки приходились зайсану – прислугой или женами, но серьезный разговор начали только когда они ушли. И начался он совсем не по сценарию – «встреча прошла в теплой, дружественной обстановке».

Турмек говорил так, словно насильно пропихивает поганые слова между зубов. Словно делает нам одолжение, вообще снизойдя с небесных вершин до ничтожных, даже не муравьев, а скорее – тлей под ногами. И в версии толмача говорил он вот чего:

– Ты, пришелец с севера, говоришь, будто привез волю Высокого Императора. Но здесь всякий знает, что я, зайсан Турмек, ухерид, командир знаменного эскадрона дивизии левого крыла пограничного войска Кобдинского корпуса Алтанорского Урянхая. И уважаемого зайсана Мангдая, джэрги ягн-гина того же войска, мы все знаем. И уважаемого зайсана Могалока, так же джэрги ягн-гина. А кто ты, грозящий нам блестящими толстыми ружьями – нет. Не знаем. Почему же мы, военачальники Циньской Знаменной армии должны слушать смешные слова незнакомца с севера?

Глаза хозяина юрты заблестели, хотя и сидел с совершенно ничего не выражающим лицом. Мне, прожженному интригану и герою подковерной войны, этих знаков вполне было достаточно, чтоб просчитать его игру. И все части мозаики сложились в одно единственное мгновение.

И могалокская офицерская шинель, и русская фузея – соратница князя Багратиона, и забавные китайские шапочки – украшенные разноцветными шариками и перышками – на головах остальных князьков, заняли свои места согласно штатному расписанию. Коварство туземца на поверку походило на детскую ссору в песочнице. Но привести эта двухходовая комбинация хитрого зайсана могла не к слезам и воплям «мама, а чего Петька дразнится», а к грому пушек и ружейным залпам.

У моей совести свело живот от смеха, и она ушла в темный угол, хихикать на пару с Герасиком. Я был внутренне готов подчиниться законам жанра и сыграть отведенную мне роль в этом театре провокаций. Только одно продолжало смущать. Осознает ли Могалок последствия своего демарша?

– Проси его, – мило улыбнувшись, приказал я переводчику, – пусть расскажут, каким образом они хоронят своих воинов.

– Ваше превосходительство, – вскинулся князь. – К месту ли эти научные изыскания сейчас? Простите, возможно, я вторгаюсь не…

– Вот именно, господин надворный советник! – процедил я. – Потрудитесь оставить свое мнение при себе.

Толмач начал говорить, а я очень и очень внимательно следил за реакцией Могалока. Остальные меня интересовали постольку поскольку. Лишь в той мере, в которой они сами станут готовы играть отведенные им роли.

Князек стрельнул в меня глазами и поджал губы. Конечно же, он прекрасно понял намек. И вмешайся он сейчас, хотя бы на правах хозяина юрты, в разговор, все могло бы пойти совсем иначе. Но он промолчал, а значит – согласился стать могильщиком.

А вот напыщенный, как павлин, Турмек, оказался не слишком дальновидным политиком. И совсем никаким военачальником. Превосходство русской армии над его «эскадроном» было абсолютным, и только неисправимый оптимист этого не понял бы.

– Зайсан говорит, что они хоронят своих воинов с почестями, – перевел толмач. – И он не понимает к чему этот вопрос.

– Скажи ему, что я… как у них называется губернатор?

– Амбань.

– Что я, Амбань многих земель и народов. Включая и ту, где мы сейчас находимся. И что я получил эту должность из рук самого Высокого Императора. Еще скажи ему, что солдаты, с которыми я пришел посмотреть южную границу своей земли, это моя личная охрана, а не вся имеющаяся армия.

Я дождался, пока толмач закончит и продолжил.

– На моей земле не могут находиться военные силы другой страны. Скажи этому индюку, что я настаиваю, чтоб его «эскадроны» в течение недели покинули границы Империи. В противном случае буду вынужден выдворить нарушителей силой оружия. И впредь, ежели его люди изъявят желание торговать с русскими купцами, он должен спрашивать разрешения пересечь границу.

– Он говорит, что это его земля, и он никуда не уйдет.

– Переведи, что это земля Высокого Императора. И если он намерен и дальше по ней кочевать, то должен снять эту идиотскую… нет. Скажи – смешную, шапочку и склонить голову перед величием русского Царя. После этого мои люди посчитают, какой ясак он должен будет заплатить за свое… за свою безопасность.

Герасик плакал от смеха. А я едва сдержался, что не брякнуть что-нибудь вроде «слышь, братело» или «в натуре на счетчик поставлю» – кто же в мое время не знал говора «нахаловских» окраин. Потому как очень уж это похоже было на рядовое вымогательство. Только его ясак мне нужен был, как зайцу стопсигнал. Я бы предпочел, чтоб его племя собрало манатки и скоренько пересекло границу. И прихватило с собой все свои юрты и скот. Впрочем…

– И еще! Передай этому… чудаку, что если через неделю мои солдаты найдут хоть одного оставшегося барана, он, этот баран будет считаться трофеем.

Губы Могалока дрогнули. Он прекрасно понимал, что я не потащу через бомы многотысячные стада. А значит, животные скорее всего достанутся ему. Идея моими руками уничтожить, или хотя бы принизить конкурентов, становилась в воображении хитрого князька еще и весьма прибыльной.

– Там на горе, говорит Турмек, есть китайская крепость Кактын Табатты. Там стоит маньчжурский гарнизон, который может плетями разогнать всю русскую армию.

– Попроси его передать коменданту этой заставы, чтоб тот спросил у начальника китайского форта на Борохудзире, помнит ли тот человека по фамилии Лерхе. И еще, добавь – это меня так зовут – Лерхе.

– Дозволено ли мне будет спросить, – вдруг, я даже вздрогнул, прошелестел голос третьего Чуйского повелителя, Мангдая. Причем на неплохом русском. – Отчего Борохудзирский ухерид должен вас помнить?

– А что, – собрался я и ответил. Только понял – врать нельзя. Почует. Этот кочевник с верховьев Чулышмана явно и хитрее и умнее остальных двоих. – Форт уже снова отстроили? И там снова появился живой гарнизон?

Китайский пикет разрушил мой брат Мориц, ну так что? Фамилии-то у нас, слава Богу, одинаковые. Кроме того, хоть он и старше на три года, но, тем не менее, мы сильно похожи. Кабы я, подражая военным, носил усы – так и вообще. Это раз. А два – разве не логично предположить, что раз для нас все монголы на одно лицо, так и мы для них тоже?

– Турмек говорит: посмотрим, что ты скажешь, северный бродяга, когда сюда придет Знаменная армия.

– Скажу – пошли вон с моей земли – конечно, – хмыкнул я.

Непокорный зайсан резко поднялся и, забыв попрощаться с хозяином, выбежал из юрты. Минутой спустя я отослал и застывшего истуканом Безсонова. Шепнул только ему на ухо, чтоб потихоньку усилили посты и приготовили форт к атаке. Был абсолютно уверен, что нападение не заставит себя ждать. До начала ярмарки оставалось дней восемь и возмутителю спокойствия оставалось только два варианта. Смириться, выплатить ясак и спокойно торговать, либо восстать, в надежде еще до торгов поживиться на складах пришлых купцов в Кош-Агаче.

– Велик ли ясак Высокого Императора? – через переводчика поинтересовался Могалок.

– Чем больше дружба, тем меньше дань.

Мангдай снял и аккуратно положил рядом китайскую шапочку.

У меня тоже было много вопросов к лояльным новой власти князькам, в основном, касающихся земель для расселения первой волны казаков. Но это я решил отложить до окончательного решения турмекского вопроса. Легкая демонстрация силы могла оказаться весьма полезной для переговоров.

Наутро не было, ни одной юрты в пределах видимости с караульных вышек, что Кош-Агача, что форта. Трава блестела от мелкой водяной пыли – росы. Пронзительно, непостижимо высокое, непередаваемо-голубое небо выгибалось гигантским куполом над сжатой горами степью. По всем приметам, день должен был стать таким же жарким и долгим, как и предыдущие сорок дней лета. И все-таки в воздухе чувствовалось напряжение. Как перед грозой, когда все вокруг наполнено стихийным электричеством и требуется только тучка, да малюсенькая искорка, чтоб забухало, загрохотало, засверкало одноногими молниями и небо обрушилось на землю упругим ливнем.

Купцы спешно прятали товары в крепкие амбары, расклинивали ворота обрезками бревен. Между неказистыми, три-четыре венца от земли, домиками ставили собранные из жердей «ежи». В душных чердаках пыхтели вооруженные многозарядными карабинами охотники, подготавливая позиции для стрельбы.

Посланные на разведку несколько пар разъездов доложили, что Могалок перевез свое стойбище всего на версту к северу. Мангдай – на полторы к юго-западу, к озерам. А вот Турмек откатился дальше всех – к юго-востоку верст на десять. Расставив точки кочевий на карте, я понял, что в поселке мне делать нечего. Между мятежным зайсаном и Кош-Агачем – наша новая, правда, не достроенная до конца, крепость. Не настолько же бунтовщик безумен, чтоб напасть на купцов, оставив большую часть военного отряда у себя в тылу!

Подавил соблазн поменять Гилевские спенсерки на казачьи карабины. С повышенной огневой мощью, моя конвойная сотня могла много интересных дел наворотить. Но, с другой стороны, что мешает десятку лихих туземцев, пока основной «эскадрон» пытается штурмовать земляное укрепление, прошмыгнуть к поселку в надежде на богатую добычу? Ничего. Будь я на месте излишне полагающегося на китайский пикет, зайсана, то и крепость бы не стал трогать. Половиной своего партизанского отряда налетел бы на почти беззащитный Кош-Агач, побил – пострелял купцов с приказчиками, прихватил что подороже, и ходу.

А когда из форта выползет часть солдат, отправленная на помощь подвергшегося нападению торговому стану, атаковал бы. Сам видел, пока пехотинец перезаряжает свое ружье, кочевник три-четыре стрелы успевает в небо запустить. Вот и засыпал бы солдатиков облаками колючих подарков, пока не заставил бы отступить под защиту форта. Потом спокойно разбил бы стан в полуверсте от крепости и не давал высунуться. Как долго смогут продержаться две сотни человек без дров Алтайской зимой? Да нисколько. При первых же холодах пошли бы мои казачки на прорыв в сторону дома. И пушки бы бросили, за которые циньские генералы меня, такого хитрого и замечательного командира эскадрона, в десны бы целовали.

И пришельцев бы немного уйти смогло. Через бомы переползая, не шибко-то повоюешь. Особенно, когда из каждого куста может стрела вылететь. Так и кусал бы, кусал, и кусал. На что Михайло Потапыч – зверь могучий, а и его комары до белого каления довести могут…

Но Турмек – не я. И его предки не изводили немецко-фашистских оккупантов бесконечными укусами в брянских лесах. И кто такой Суворов – он понятия не имеет. Похоже, и к многочисленной семье чингизидов туземный князек тоже никакого отношения не имеет. Так откуда ему военной науки набраться? То, что маньчжуры обучают командиров своего туземного войска – из области фантастики. Они здесь, на Южном Алтае и в Монголии, такие же захватчики и оккупанты. Пришлые, а значит – аборигенам в принципе не доверяющие.

И вот тут у меня появлялось пространство для маневра. В полное наше превосходство я верил, и в победе не сомневался. Но война – это тоже политический акт. Просто переговоры – это вроде как ухаживание и предварительные ласки, а столкновения армий – грубое немецкое порно. Однако и здесь есть маленький нюанс. В зависимости от того, кто как провел первую фазу акта, тот такое место и займет. Я имею ввиду – снизу или сверху. Грубо сказано? Конечно – грубо! Но ведь война – это не ромашки на лугу. Это тоже штуковина неласковая.

И вот тогда, за несколько часов до начала боя, мне следовало расставить все точки над Ё. И убить трех зайцев сразу. Привести к покорности склонных к лояльности зайсанов, победить разбушевавшегося Турмека и снивелировать китайское влияние в этом регионе. Сотня Безсонова была уже готова к выдвижению. Только двинулись мы не на юго-восток, как предполагал Степаныч, а на юго-запад, к Мангдаю.

Встретили нас насторожено, но агрессии никто не проявил. Я посчитал это за хороший знак, поэтому даже спрыгнул с лошади, когда зайсан показался в дверях своей белой юрты.

– Не знаю, кто тебя учил нашему языку, но, думаю, ты меня хорошо понимаешь, – коротко кивнув Чулышманскому князьку, начал я свою речь. – Очень скоро глупый Турмек нападет на мою крепость. Будут убиты многие его воины. Множество юрт лишатся хозяев. Потом, когда этот урехид, – тут я сплюнул на землю, будто само слово было противно для моего языка, – обломает зубы, я со своей личной сотней ударю ему в спину. Если хочешь разделить со мной победу, приходи. Я спрячусь в версте к югу от крепости.

Потом, не дожидаясь ответа, вскочил в седло, и рванул лошадку с места. Все-таки месяц верхом здорово прибавил мне ловкости в вольтижировке. Капризная Принцесса больше не казалась злобным, коварным и непредсказуемым существом.

Тоже самое я сказал и зайсану Могалоку. Только он решился сразу.

– Подождай, Томсай амбай, – старательно выговаривая слова чужого языка, сказал хитрюга, и скрылся в юрте. Только за тем, впрочем, чтоб через минуту вернуться уже опоясанным саблей и с ружьем в руках.

Пришлось спешивать ерзавшую от нетерпения сотню и дожидаться пока союзники соберутся. Конечно, мне не нужна была их помощь. Конечно, Принтц на бастионах и мой отряд в роли засадного полка способны были перемолоть в мелкую труху полутысячный «эскадрон» мятежного инородца. Но сам факт участия туземных воинов в расправе много значил для положения Империи в Южном Алтае. И о многом мог сказать аборигенам. Хотя бы о том, как мы поступаем с врагами, и как умеем благодарить друзей. А еще о том, что мы способны им доверять.

Все-таки скованные пролитой сообща кровью врага народы, это не то же самое, что связанные маленькими черными закорючками на белой бумаге.

Две, а может быть даже и две с половиной сотни Могалока готовы были двигаться в сторону форта, когда даже сюда, через почти девять верст пустошей стали доноситься громовые раскаты пушечных залпов. Весьма возможно, что именно этот, ни с чем несравнимый, зов войны, их и подстегнул. Побоялись что ли – русские убьют всех вражин без их помощи? Я не стал уточнять. Просто дождался, когда князек, потеющий в суконной шинели, не взгромоздится на резвую маленькую крепконогую коняжку, и махнул рукой. Выступаем!

Двинули сначала точно на юг, к поселку. Нужно было убедиться, что врагу не пришла в голову та же идея что и мне. Ну и помочь купцам, если что. Но в окрестностях Кош-Агача враг замечен не был.

Обтекли селение с юга, и потихоньку, старясь не поднимать облака пыли, поехали на юго-восток. Широко раскинули сеть дозоров – мало ли чего. И вскоре эта предосторожность принесла плоды. В густых тальниковых зарослях по берегу одного из множеств озер разведчики заметили прячущихся туземных воинов.

Безсонов взглянул на меня, и тут же получил приказ:

– Командуйте, сотник!

Он кивнул. Мы оба понимали, что воевода из меня никакой. Я ни тактики кавалерии не знаю, ни о ТТХ имеющегося вооружения – ни сном, ни духом. Обеспечить всем необходимым войска – пожалуйста. Создать предпосылки к политическому и военному превосходству – нате. А вот в бой лихих рубак водить – увольте. Герочка что-то там пискнул о трусости и о «уж я бы им показал». Только я его быстро заткнул. Напомнил о мышцах-сосиськах, и жирке на животе. Вояка, блин. Сабля, наверное, с килограмм весом. Сколько раз он бы ей махнуть смог, кабы я физическим состоянием вверенного мне тела не озаботился?

Конвойные умело выстроились в линию, и приготовили ружья. Жуткое, с полуторасантиметровым дулом, оружие. Пробовал я как-то, в той еще жизни, стрелять первым калибром. Непередаваемые ощущения. Куда там, в цель попадать, я на ногах устоять не сумел. А они – ничего. Бабахают, перезаряжают, и снова грохочут. И даже метко у них выходит…