- -
- 100%
- +
Если же у нас с княгиней получится привлечь внимание публики думающей, озабоченной путями развития страны, я могу в один момент стать персоной широко известной. Обсуждаемой. Тезисы доклада, если удастся его правильно подать, имеют большой шанс расползтись по страницам многих и многих газет. И как только это произойдет, я стану неприкасаемым.
Вроде лидеров оппозиции действующему президенту в мое время. Попробуй – тронь! Немедленно вонь на весь мир поднимется! Как же! Репрессии! Притеснение инакомыслящих! Диктатура!!! А в отношении меня – вообще явный заговор! Оговорили радетеля России-матушки! Красота!
Другое дело, что я к публичной известности и не стремился. Из темного угла гораздо удобнее всякие не слишком законные делишки обделывать. Что тогда, в другой жизни, что теперь. А кое-что для меня, освещенного со всех сторон любопытством всей страны, окажется и вовсе запретным. Стоит, например, положить лишний рубль в карман, как сидящие в засаде господа завоют, заорут во всю глотку: «Ага! Какой он радетель!? Вор и корыстолюбец! Вот оно все для чего затевалось!»
Даже отбросив в сторону тонкие моменты, вроде моей личной безопасности, плюсов все равно выходило больше. Если я правильно вычислил объект негодования Великой Княгини, профессор Чернышевский уже успел подсмотреть сон какой-то чужой женщины. И свой знаменитый вопрос – девиз ленивцев и профессиональных бездельников – уже задал. И наверняка юноши пылкие со взором горящим уже шепчутся по студенческим общежитиям, сбиваются в стаи, выдумывают себе звучные названия и, заодно, оправдания для применения оружия бессильных – террора. Так что я, с правильно распиаренным докладом придусь как нельзя кстати.
Что делать? Работать, блин! Нет таких преград, которые нельзя преодолеть, если действительно этого захотеть. Чиновники воруют? Так идите, смените их. Административный аппарат Империи испытывает постоянный дефицит образованных сотрудников. Ну, может быть, кроме столичных губерний. Так, а в провинции что? Не воруют? Законы несправедливы? Предложите лучше! Народ беден? Голодает? Вы пытались разобраться – почему? Земли мало? Урожаи низкие? А новые сорта выводить кто должен? Другие культуры внедрять? Или лень? Самого главного обвинять гораздо проще, не так ли? Проще бухтеть по кухням, что всюду грязь, чем пойти и убрать.
У меня в Томске… в том, другом, который сто пятьдесят лет вперед, был один, скажем так, бизнесмен. Банк у него свой был, и малая часть нефти в нефтяной трубе ему же принадлежала. Дом – полная чаша. Дети в лучших Университетах мира. Казалось бы – живи и радуйся. А он вдруг строительством занялся. Причем, как-то неправильно. Подозрительно. Строил целыми микрорайонами. Сразу магазины, детские сады и школы рядом размещал. Цветы везде, детские площадки, спортивный центр и удобные обширные парковки. Красота! Только квартиры в его домах почему-то всегда дешевле, чем у остальных застройщиков были. Естественно, жилье в его домах как горячие пирожки расхватывали. А этот мерзавец честно показывал в отчетности убытки. Глумился над налоговыми инспекторами, гад. Те в суд подавали, аудиторские проверки устраивали – ему все нипочем. Говорит – мои деньги, что хочу то и делаю! Хочу дома дешевле себестоимости продавать, и буду. И нет закона, это запрещающего! Точка!
А еще одним его, не стану имя с фамилией называть, увлечением была охота. Так и познакомились. Можно сказать, что и подружились. Хотя у таких как мы с ним людей друзей быть не могло по определению. Ну, как-то сошлись…
Вот я его однажды и спросил. Что это, мол, ты шум на пустом месте поднимаешь? Зачем тебе все это? А он… Мы уже по паре – тройке рюмок пропустили к тому времени, на философию потянуло. Он и отвечает. Знаешь, говорит, понял вдруг, что устал от этого бардака вокруг. Гляну, мол, и сердце сжимается. В чудесном же месте живем. Природа какая вокруг, люди хорошие! А нас за бугром грязными безрукими ленивыми пьяньчужками считают. Вот и решил, говорит, я хоть немного, хоть маленький кусочек Родины в нормальный вид привести. В то, как это должно было бы быть. А вдруг! Вдруг кто-то еще присоединится. Свой кусочек приберет. Со временем и вся страна такая станет…
Я его тогда не понял. Посмеялся даже. Подумал, что он какой-то хитрый способ зарабатывания денег придумал, а от меня высокопарными словами попросту отговаривается. Вот его бы с тем Чернышевским познакомить. Интересно было бы послушать их спор…
Сейчас-то я его, моего друга из будущего, очень хорошо понимал. Сам нечто подобное затевал, только в других масштабах. И если он делал свое благое дело втихаря, молчком, то я стану об этом орать на всех перекрестках. Чтоб слова мои дубиной по голове лупили. Чтоб стоило одному шепнуть, мол, царь во всем виноват, как ему пятеро отвечали в полный голос – иди работай!
К Варшавскому мосту через Обводной канал я подошел, уже все для себя решив. И от этого успокоившись. Или скорее – смирившись. Обида больше не застилала глаза, и я мог любоваться отменно украшенными улицами, блестящими гвардейцами и миловидными дамочками в ретроплатьях.
За спинами было не разглядеть, но у выхода из вокзала наверняка что-то случилось. Люди заволновались, толпа качнулась, как амеба, приготовившаяся к нападению, бравые солдатики втянули животы. Вдоль оцепления, проверяя все ли в порядке, побежали унтера. И уже очень скоро, парой минут спустя, в оставленном для проезда коридоре появились головные всадники какого-то лейб-кавалерийского полка. Герочка бы перестал обижаться, вылез бы из своего укрытия, и тут же определил бы по мундирам – какому именно полку принадлежали всадники. Хотя, честно говоря, мне было все равно.
Какой-то красномордый дядька так гаркнул «ура!» над ухом, что я аж немного оглох…
Наконец показалась запряженная шестеркой лошадей открытая шикарная карета. Экипаж, несмотря на позолоту и многочисленные непонятного назначения финтифлюшки, выглядел так стильно, и так эффективно демонстрировал власть, мощь и богатство хозяина, что у наших… у правителей из двадцать первого века челюсть бы от зависти свело. Конечно же, в нем ехал Александр Второй с супругой. К вящему моему удивлению, третьей в салоне, сидящей спиной вперед, оказалась Великая Княгиня Елена Павловна.
Вторую карету, чуть менее помпезную, занимал цесаревич Николай и датская принцесса. В третьей я ожидал увидеть остальных детей царя, но в ней ехал принц Ольденбургский и Великий Князь Константин Николаевич. Александр и, судя по мундиру капитана Преображенского полка, Владимир Александровичи были в четвертой. Еще один, молодой человек в этой карете был ни мне, ни Герману не знаком. Но судя по вытянутому породистому лицу – это Николай Константинович – сын Великого Князя. За это говорило еще и то, что ему, в силу статуса, пришлось, как и Елене Павловне, ехать задом наперед. Да еще и делить диван с седовласым, увешанным как новогодняя елка орденами, улыбчивым господином.
Народ вопил! Беззвучно, для меня оглохшего, открывались рты, выпучивались от усердия глаза. Дети размахивали флажками. Ветер рвал огромные штандарты на флагштоках вокзала. Я чувствовал себя так, словно бы находился внутри фантастичного, огромного три-дэ кинофильма. Причем, все вокруг – актеры, и лишь я один – зритель.
Каково же было мое удивление, когда экипаж с младшими детьми Государя, нарушая все правила и… традиции, что ли, вдруг стал усиленно тормозить. Орденоносец перестал улыбаться, нагнулся вперед и что-то выговаривал Владимиру. А шкафообразный Александр поднялся во весь свой баскетбольный рост, и смотрел, о Господи! прямо на меня!
Лошади уже едва-едва переставляли ноги, когда Саша, словно утлую лодчонку, качнув огромную карету, легко спрыгнул на устланную коврами мостовую и, порозовев от небывалого нахальства, упрямо набычившись, пошел ко мне.
– Пропустите его! – легко перекрывая шум, крикнул царевич офицеру оцепления. Даже мои бедные уши пропустили этот глас иерихонских труб! – Ну же! Герман! Герман Густавович! Идемте же скорее к нам!
Вот представьте, каково мне было бы отказаться? Мало того, что не подчиниться прямому приказу члену императорской семьи, так еще и просто не откликнуться на зов хорошего человека?! Не думаю, что Александра похвалят за этот демонстративный жест. Скорее – наоборот. А если бы еще я бы сделал вид, что слеп и глух…
Пришлось, под далекими от дружелюбных, взглядами придворных, которым оставалось только молча мерзнуть в своих открытых зиме экипажах, выбираться из-за спин обывателей, и лезть вслед за «бульдожкой».
– Догадываюсь, Герман Густавович, вы не собирались вместе со всеми ехать в Царское, – констатировал второй сын царя, когда экипаж тронулся с места. – Это представляется мне бесчестным по отношению к вам.
– Боюсь, я не достоин такого к себе внимания Вашего Высочества, – какое счастье, что слух практически полностью вернулся. Читать по губам я не умею. – Право, не стоило так беспокоиться!
– Позвольте уж, милостивый государь, Его Императорскому Высочеству самому решать, что стоит делать, а чего нет! – вспыхнул седовласый. – Не вам о том судить!
– Да-да, конечно. Прошу меня извинить, Ваше Высочество. Я несколько растерян случившимся.
– Со слов Николая вы представлялись мне более находчивым, – хмыкнул сановник. – Вы, верно, тот самый господин из Сибири, что считает уместным слать послания незнакомым людям?
Едрешкин корень! Рядом со мной сидел главный воспитатель Никсы, великий и ужасный граф Сергей Григорьевич Строганов.
– Коли пришлось бы снова оказаться в таком положении, я и тогда посмел бы писать вам, Ваша Сиятельство. Не дай Бог, конечно…
Строганов фыркнул в густые усы, но я понял, что мой ответ ему понравился.
– Однако же, наш Саша теперь станет героем светских сплетен, – растянул по-юношески пухлые губы в лукавой улыбке Владимир. – Впрочем… Это снова сойдет ему с рук.
– Отчего же? – наморщил лоб Александр.
– Станут говорить, будто это Никса тебя просил, – пожал плечами более молодой, но явно больше старшего искушенный в придворных интригах, цесаревич.
– Ну, так что с того?
Взглянув на Сашу, я подумал, что с его семейным прозвищем Романовы все-таки ошиблись. Он тогда выглядел настоящим носорогом, нагнувшим, вместо грозного рога, выпуклый лоб. И еще я… понял, или догадался – не знаю, что вернее! Второй сын царя, быть может, и не способен так же быстро, как Николай, принимать решения, и от этого кажется несколько глуповатым. Но это не так. Он не глуп. Недостаточно образован, стеснителен и недостаточно ловок, что при его богатырской комплекции – вполне естественно. Но – не дурак.
– Ну же, Саша! Представь нам своего гостя, – непринужденно сменил тему Владимир. И уже обращаясь ко мне, добавил:
– Только не примите это за оскорбление. Конечно же, нам ведомо – кто вы таков.
Лошадей не погоняли. Вдоль дороги бесновался в проявлении неземной радости столичный люд. Студеный ветер срывал с губ клочья пара и уносил его тени на восток, в сторону дома. И пока цесаревич перечислял мои должности, потом титулы Строганова, потом младшего брата, я отчаянно завидовал летящим в Сибирь облакам.
Ну, и еще старался придумать какую-нибудь вескую причину, чтоб спрыгнуть на следующем же повороте, и не ехать с детьми Государя в Царское Село. Мне казалось, что это будет правильно. Что это сделает выходку Александра легким капризом, а не хорошо обдуманной придурью. И, в конце концов, я же не навязываюсь. Мне и нужно-то лишь чтоб меня не трогали. Дали доделать свои дела в столице, встретиться с нужными людьми, и вернуться в уже полюбившийся теремок в Томске.
– Мне представляется неприличным беспокоить своим непредвиденным присутствием господ церемониймейстеров, – осторожно начал я. – Каково это станет, если окажется, что я занимаю чье-нибудь место? Не будет ли лучше, мне прибыть в Екатерининский завтра вместе с остальными приглашенными?
– Да у кого же еще может быть здесь место? – сделав вид, словно не понимает того, о чем я говорю, лукаво блеснул глазами Владимир. А Саша попросту кивнул – словно линкор качнул орудиями главного калибра. – Кто же еще, как не вы, наш новый родственник?
– Родственник? Ваше Высочество? – вскинул брови я.
– Ну, конечно. Вы ведь теперь рыцарь и командор ордена Ольденбургских, а им может быть только член семьи. Мы, Романовы, какой-то мерой еще и князья Ольденбургские. Неужто вам не сказали? Папа был, кажется, еще недоволен, что Петр Георгиевич не дал вам титул к кресту.
Вот же блин! И едрешкин корень! У меня от удивления разве что рот не открылся. И еще – знатно заполыхали уши. Вспомнил, как я злился на принца, когда он награждал меня этим самым коронованным крестом. Как обвинял его в душе в краже своих заслуг. И тут вдруг оказывается, что таким замысловатым образом наш семейный покровитель ввел меня в Семью. Я его вором и прохиндеем называл, а он мне двери лучших домов Санкт-Петербурга открывал. Вот стыд-то какой!!!
– Да-да, – проскользнул в разговор Строганов. – Барон фон Лерхе куда больше приличествует для Глюксбургов. Об этом стоит поговорить с Государем. Александр?
– Мы поговорим с папа, – снова опередил брата Владимир. – Мы тоже умеем быть благодарными.
– Но, Ваше Императорское Высочество, Ваше Сиятельство, я не хотел… Я не для этого…
– А чего же вы хотели, молодой человек? – саркастично прищурился граф.
– Спасти жизнь, – тупо брякнул я. – Я не желал для себя. Не думал, что так выйдет.
Блин. Да у меня тогда словно кто-то злокозненный все нужные слова из памяти стер. А Герман, с тех пор, как я чуть ли не сбежал из Аничкового дворца, вообще отказывался как-либо проявляться.
– Ну, и что же теперь должно предпринять Государю в отношении вас? Не может же он оставить вас в прежнем состоянии, хотите вы того или нет. Самодержец в нашей Отчизне, прежде всего, должен все силы прилагать к поддержанию благообразия государства! И как же это станет, коли вас не наградить? Так и говорить станут крамольное, и делать должное перестанут.
– А вот Никса о долге Государя нечто совсем отличное говорит, – делая невинные глазки, сдал брата Владимир. – Он, Сергей Григорьевич, намедни Саше доказывал, что первейшим делом стоит приведение Державы в порядок, в развитии производств, в придании Императорской армии должной силы. И еще, что иные страны должны вспомнить о русской мощи.
– Да-да, – спрятал улыбку в усах опытный царедворец. – Кто же из цесаревичей о славе Петра Алексеевича не мечтал?! Вот и батюшка ваш, Александр Николаевич, с попечителем своим, господином Жуковским, немало на этот счет беседы вели. Государь наш и реформы свои Великие от того начал. Да, слава Богу, вовремя одумался. Реформы, это, Ваши Высочества, что? Это суета и беспорядок! Великий Князь вот все на историю уповает. Дескать, она нас рассудит. Я и не спорю. Что проку? Рассудит. История, уж поверьте старику, дама степенная, чинная. А они ей эту мышиную возню под нос, прости Господи! Где же тут благообразие? Дерганье только и шум…
Когда я выбирал кандидатуры тех людей, кому отправить свое послание – предупреждение о болезни наследника, я в первую очередь интересовался близостью к трону и участием в судьбе Николая. Читая Василинину сводку на графа Строганова, отметил для себя, что Сергей Григорьевич покровитель искусств и интересуется отечественной историей. Нескольким десяткам или даже сотне тысяч своих крестьян дал волю до Высочайшего Манифеста! Мне тогда и в голову не могло придти, что это может быть жестом против Реформы, а не за нее!
А ведь он хитер! Строгановские крепостные получили личную свободу и какие-то наделы земли безо всякого выкупа. Но на других, не на тех, что провозглашал Манифест, лично им установленных условиях. Яркий образец коварства и хитроумия. И царскую волю исполнил до ее публичного провозглашения, и при своем остался. Могу себе представить, с чем сталкивался Великий Князь Константин, пока продавливал через Государственный Совет проект Реформы, если каждый из ретроградов ему противостоящий, хотя бы вполовину умен, как этот граф Строганов!
– Ну, а вы, молодой человек, чего скажете? – выдернул меня из полудремы раздумий воспитатель Николая. – Тоже, наверное, по годам своим, рветесь все реформировать? Мне говорили, вы у себя в Сибири что-то и вовсе грандиозное задумали?
– Это эксперимент, Ваше Сиятельство, – скромно поклонился я. – Мне представляется опасным, когда изменений слишком много. Я бы не посмел менять сразу все в единое время. А вот провести эксперимент, попытаться что-то реформировать в одном, далеком от центральных губерний месте, это другое дело! Небольшими шажками. Одно за другим…
– Да-да, – не до конца поверил граф. – Это разумно. Необычайно разумно, для столь неискушенного в делах господина. И что же вы переменили бы в первую очередь?
– Я бы, Ваше Сиятельство, дозволил крестьянам переселяться на свободные земли в Сибирь. Нет-нет! Не отовсюду! Я понимаю! Хотя бы сначала из тех мест, где земель мало, или они ненадлежащего для крестьянского труда качества. Из прибалтийских губерний, из Нечерноземья…
– И что бы вам, Герман Густавович, это дало? – он явно был заинтересован, хотя и старался этого не показывать.
– В этих местах стало бы просторнее, черни не было бы повода больше роптать, что весьма способствовало бы благообразию. А в Сибири гигантские пространства простаивают без всякого применения. Выращенные там продукты могли бы быть доставлены на Уральские заводы, взамен тех, что привозят из Приволжских губерний. Это позволило бы увеличить экспорт зерна…
– Оттого вы, Герман… Вы позволите мне вас так называть? От этого, вы, печетесь о строительстве паровозной линии от Томска к Уралу? Однако! Исключительно приятно, доложу я вам, обнаружить этакую широту взглядов, в таком молодом господине! Этакие дела изрядно благообразны. Да-да! И эту мысль следует немедля донести до Государя. И не спорьте! Давайте ка…
Дальше мне и говорить не пришлось. Только кивать в соответствующих местах или улыбаться. Граф сам вполне справлялся. Кортеж не успел еще свернуть с Московского на Загородный проспект, а загоревшийся идеей царедворец, уже выдал три или четыре относительно реальных способа добиться внимания царя к, теперь уже нашему общему, прожекту. Причина его энтузиазма лежала на поверхности. Строгановы владели многочисленными заводами на Урале, и перспектива кормить рабочих дешевым сибирским хлебом, не могла его не радовать.
Думаю, что он не возражал бы и против того, чтоб часть следующих в мою губернию переселенцев остановилась в его вотчинах. После февраля 1861 года все промышленники испытывали нехватку рабочей силы.
Меня это совершенно не пугало. Верил в то, что Евграф Кухтерин все-таки решиться приехать ко мне в Томск весной. А уж в талантах этого проныры, я нисколько не сомневался.
Царскосельский вокзал мало отличался от безликих коробок казарм и офицерских общежитий вдоль Введенского канала. Чуточку больше флагов и венков. Плотнее толпа. Многочисленнее гвардейское оцепление. На мостовой вновь появились скрывающие доски ковровые дорожки. Кареты, словно железнодорожные вагоны, покатились ровно, без опостылевшего дребезжания и цокота подков по булыжникам.
Пришлось ждать своей очереди. В пальто было зябко. Ветер легко выдувал остатки тепла из самых укромных местечек. Царевичи, наверняка тоже мерзли, но ни словом, ни жестом этого не показали. И потом, когда наш экипаж форейторы подвели к проходу в вокзал, шли медленно, успевая приветствовать подпрыгивающих от восторга обывателей.
В общем зале, где мне пришлось остаться – в царские палаты никто даже и не подумал пригласить – оказалось тесно. Курильщиков гнали на перрон, и все равно одетые с варварской роскошью сановники сталкивались, звеня орденами. Следовал ритуал извинений, без особой впрочем, любезности, и почти сразу – новое столкновение.
Самое время было, чтоб незаметно покинуть это высокородное общество. Однако попрощаться с младшими детьми царя я не успел, а уйти по-английски – значило их обидеть. Чего уж я точно не желал.
Но и войти без приглашения в Императорский зал вокзала я не мог. Приходилось стоять в каком-то закутке у самого выхода к паровозам, и, не отрываясь смотреть на высокие двери, за которыми ожидала подачи состава царская Семья. В глупой надежде, что кто-нибудь из царевичей соизволит хотя бы выглянуть…
– Герман! Герман Густавович?! – голос явно принадлежал Великой Княгине Елене Павловне, но ее саму за шитыми золотом спинами вельмож я не видел. – Идите скорее сюда!
Пошел на звук голоса. Незнакомцы вежливо кивали, с немногочисленными знакомцами приходилось раскланиваться. Несколько минут ушло на неспешное преодоление тридцати метров зала.
– Герман, – прошипела, потянувшись к щеке, княгиня по-немецки. – Какого черта вы здесь делаете? Как вообще вам удалось сюда пробраться?!
– Ваше Высочество! Я и не собирался! Но меня пригласил в экипаж…
– Ах, Герман. Да какое это имеет значение!? Вам нельзя здесь быть! Поймите же, наконец! Это, верно, снова чья-то злая интрига… Но вы-то сами? Как вам могло в голову придти?
– Так ведь…
– И не смейте оправдываться. Представьте, только представьте, что милая Дагмар узнает о болезни Николая! Какой может выйти конфуз! А виноваты в том станете вы, Герман! И я вместе с вами…
– Как же так?
– Да уж найдется, кому указать на вас, милый Герман, пальцем. Да поведать принцессе, что вот, дескать, этот человек спас вашего жениха… Понятно вам, наконец?
– Но что же…
– Стойте здесь и не смейте двинуться с места. Я найду Петю, и он придумает, как вас услать… А я передам царевичам ваши извинения.
Кому Петя, а кому и Его Высочество принц Ольденбургский. Благо тот быстро понял всю опасность моего в этом обществе дальнейшего пребывания, и сразу явился, самолично мне приказать немедленно отправляться готовиться к завтрашним смотринам. О которых я, кстати говоря, вообще уже забыл.
Можно подумать, мне для готовности нужно было сбегать в тридевятое царство за молодильными яблоками!
Но спорить не стал. Потому, что придворными стратегами все было уже спланировано и организованно. И эти пресловутые смотрины были назначены на тот же день, что и крещение датской принцессы, чтобы меня гарантированно удалить от невесты. Что бы она, не дай Бог, не проведала раньше времени, что Никса болен, и не отказалась в последний момент идти под венец.
А еще, потому, что понял – против меня играет кто-то могучий и злой. Готовый ради лишения меня царской милости, разрушить брак двух государств. И я испугался.
Дело окончательно запуталось, когда следующим же утром, из газет я узнал, что после прибытия царской Семьи в Екатерининский дворец в Царском селе, цесаревичу стало дурно, и он был вынужден лечь в постель. Лейб-медики определили у Николая банальную простуду. Поэтому, положившись на здоровые силы организма, и милость Господню, церемонию крещения датской принцессы в православие было решено не отменять. «Ведомости» дополнительно сообщали, что весь вечер принцесса Дагмар изволила провести у постели простудившегося наследника, развлекая его беседой и чтением книг.
Весьма и весьма многозначительная новость для тех, кто знает подоплеку. Во-первых, во всеуслышание объявлялось, что датчанка не отступится от жениха, несмотря на его болезнь. Оставалось лишь вздохнуть с облегчением, и понадеяться, что больше мне не придется быть пешкой в чьей-то игре, правила которой я даже не понимаю.
Второе, на что стоило обратить внимание – это дата выхода номера. Дело в том, что при существующих к тому времени технологиях печати, самой свежей новостью в газете была позавчерашняя, но никак не вчерашняя. И появление этого сообщения во всех столичных изданиях одновременно, означало, что все спланировано заранее. Я легко мог предположить, что Никса вовсе не болел, и не валялся вчера в кровати, а Дагмар не держала его за ручку, как утверждали газеты, и не веселила его байками из жизни Датского двора. Потому что совершенно все равно, чем они там занимались, лишь бы не попадались на глаза излишне любопытных господ.
И как бы я не морщил лоб, как бы ни искал свое место в этом хитросплетении интересов высокородных, без подсказок моего пассажира Геры ничего путного не придумал. Даже поймал себя на мысли, что скучаю по его инфантильным возгласам, бьющей через край энергии и, конечно же, информированности.
К полудню, к генеральскому дому на Фонтанке, подали богатую карету с гербами принца Ольденбургского на дверцах. Покровитель желал лично проконтролировать союз двух «подотчетных» семей, и предложил смотрины провести у него во дворце. По понятным причинам, отказаться от такого приглашения отец не мог.
Многие дома Санкт-Петербурга могут похвастаться долгой историей. Некоторые из них способны рассказать какую-нибудь поучительную историю или стали частью столичных легенд. Иные известны знаменитостями, когда-то в них жившими. Строение на Миллионной, под номером один, по словам хорошо информированного Германа, совмещало в себе все перечисленное. По правде говоря, отправляясь на прием в дом принца, я меньше всего на свете хотел знать историю этого дворца. Только попробуй – заткни непрерывно бубнящего внутри собственного черепа партизана!