Жена вместо сестры для Отморозка

- А я? - спросила она.

- А вы в этот момент вспомните, что они уже предали вас первыми.

Тишина после этих слов была тяжелой.

Она не хотела, чтобы он это говорил. Не хотела, чтобы кто-то вообще формулировал так прямо. Пока предательство семьи было рассыпано на отдельные события - подмена, платье Миланы, папка, телефон, звонок, просьба шпионить, - его еще можно было как-то выдерживать. Когда Дамир собрал все в одно слово, оно стало слишком большим.

Предали.

Да.

И все же внутри что-то сопротивлялось. Потому что признать предательство родных - значит признать, что ты долго ждала тепла от людей, которые уже давно решили, что ты удобнее холодной. Значит признать, что любовь отца, возможно, закончилась раньше, чем ты перестала надеяться. Значит признать, что Милана не просто трусиха, а человек, который согласился на твое место в аду, потому что ее жизнь казалась ей дороже. Значит признать, что мачеха никогда не обязана была любить, но могла хотя бы не отправлять.

- Не надо, - сказала Ася тихо.

Дамир не стал спрашивать, что именно.

- Хорошо.

Она взяла договор, закрыла папку.

- Я хочу вернуться в комнату.

- Идите.

- Вы не спросите, что я решила?

- Вы уже решили достаточно для одного утра.

Ася поднялась. На пороге малой библиотеки остановилась.

- Дамир Сергеевич.

- Да?

- Если я все-таки стану вашей союзницей...

Он смотрел внимательно.

- Это не значит, что я вам доверяю.

- Разумеется.

- И не значит, что я простила вам то, что вы тоже использовали ситуацию.

- Я не просил.

- Хорошо. Потому что не получила бы.

- Понимаю.

- И еще.

- Да?

Она посмотрела на него через плечо.

- Если вы однажды решите дернуть за поводок, который уронил мой отец, я его перережу. Даже если он будет в ваших руках.

На лице Дамира снова мелькнула та самая почти улыбка. Не веселая. Уважительная, что ли. Хотя это слово было слишком теплым для него.

- Вот теперь, Анастасия Викторовна, - сказал он, - я начинаю верить, что этот брак может оказаться полезным не только мне.

Она ушла, не ответив.

В коридоре первого этажа было тихо. Она прошла мимо двери кабинета и на этот раз не стала останавливаться. Отец хотел, чтобы она узнала, где документы. Он сам назвал кабинет, закрытое крыло, сейф, старые проекты, архив Рустама. Теперь в ее голове было больше вопросов, чем утром. Но впервые любопытство не тянуло ее к двери немедленно. Она понимала: если войдет туда по отцовскому приказу, снова станет тем, чем ее сделали за семейным ужином. Инструментом. Если когда-нибудь войдет, то только по собственной воле и за своей правдой.

На лестнице ее догнала Тамара Петровна.

- Жива? - спросила она.

Ася обернулась.

- После договора или после завтрака?

- После разговора.

- Вы подслушивали?

- В этом доме стены старые. Они сами все приносят.

- Удобно.

- Не всегда. Иногда хочется не знать.

Ася посмотрела на нее и вдруг спросила:

- Вы знали, что отец позвонит и попросит меня искать документы?

- Догадывалась.

- Все догадывались, кроме меня?

- Вы только приехали. У вас уважительная причина.

Это прозвучало почти мягко.

Ася кивнула, но не пошла дальше.

- Тамара Петровна, а документы правда есть?

Старая женщина посмотрела на нее долго и серьезно.

- В этом доме есть много правды, которую слишком поздно достали и слишком рано спрятали.

- Это ответ в стиле Дамира Сергеевича.

- Он у меня учился говорить неприятно.

- А приятно?

- Этому его никто не научил.

Ася невольно посмотрела вниз, туда, где за дверью малой библиотеки оставался Дамир.

- А он вообще умел?

Тамара Петровна не ответила сразу.

- До смерти Рустама в этом доме смеялись чаще, - сказала она наконец. - Не всегда приятно. Воронцовы никогда не были сахарными людьми. Но живыми - были.

И ушла, оставив Асю на лестнице с этой фразой.

В своей комнате Ася положила договор на стол, рядом с фотографией матери. Потом достала телефон. Сообщение Миланы висело непрочитанным после первого просмотра. От отца новых не было. Это молчание было хуже звонков: значит, он думал. А когда Виктор Сергеевич Лебедев думал, кому-то потом становилось больно.

Она открыла заметки и написала первый список не для Дамира, не для отца, не для юриста. Для себя.

“Что я знаю”.

Мама была связана с Воронцовыми. Отец скрывал документы о ее смерти. Рустам погиб после старых сделок. Дамир ищет правду о брате. Отец боится документов в доме Дамира. Лариса знала о связи мамы с Воронцовыми. Милана слышала разговор. Меня выдали вместо Миланы не только из-за контракта. Телефон забрали, чтобы я была без связи. Отец хочет, чтобы я нашла документы.

Она посмотрела на список. Он был коротким и страшным.

Потом ниже написала:

“Что я не знаю”.

Что мама сделала или узнала. Почему отец боится Дамира. Почему Дамир спросил обо мне еще на встрече с Миланой. Что в закрытом крыле. Где кабинетные документы. Что случилось с Рустамом. Почему Дамир сказал, что опасен не он. Чего хочет отец на самом деле. Чего хочет Дамир на самом деле.

Она хотела поставить точку, но рука сама дописала:

“Чего хочу я”.

И вот здесь она замерла.

Узнать правду о маме - да. Не дать отцу использовать себя - да. Не стать вещью - да. Но дальше? Уйти через шесть месяцев? Остаться до конца расследования? Доверять Дамиру? Не доверять? Воевать? Прятаться? Работать? Жить? Смешное слово. Жить в браке, который начался как сделка и в первое же утро получил правила холодной войны.

Телефон снова завибрировал.

Она взяла его, ожидая отца или Милану.

Но на экране высветилось сообщение от неизвестного номера.

“Анастасия Викторовна, это Павел Грановский. Как и обещал Д.С., отправляю контакты трех независимых юристов. Ни один из них не связан с Воронцовыми или Лебедевыми. Вы можете выбрать любого или найти своего специалиста. Также напоминаю: до подписания финальной версии договора вы ничего не обязаны утверждать”.

Ниже - три контакта.

Ася перечитала сообщение. Потом вдруг почувствовала, что у нее дрожат губы. Не от слез. От странного, почти злого облегчения. Ничего не обязаны. Еще одно правило, которого в доме отца не существовало.