Невеста для трех Лесорубов

И этот намёк на внутренний стержень, эта искра неподчинения в её зелёных глазах… от них по моей спине пробежал разряд, а внизу живота заструилось знакомое, плотное тепло. Эрекция наступила почти мгновенно, тугая и требовательная.

— Как тебя зовут? — спросил я, хотя этот вопрос давно следовало задать, ещё в той душной комнате на аукционе.

Она была настолько красива, что один только её вид рождал в голове череду откровенных, непристойных образов. Я представлял, как её бледная кожа покрывается мурашками под моими ладонями, как её губы, сейчас слегка сжатые, разомкнутся для тихого стона. Думал о том, как она будет трепетать, если бы могла прочесть мои мысли в этот миг.

— Аманда, — ответила она.

Её голос, чистый и мелодичный, с лёгкой хрипотцой от волнения, прозвучал в нашем суровом пространстве, как камертон, ударивший по натянутой струне. Я привык к басистому рыку Джона и спокойному баритону Финна. Её тембр был иным — женственным, проникающим куда-то глубоко.

— Прелестно, — произнёс Филл, и его лицо снова озарила та же широкая, чуть нервная улыбка.

Джон, как и ожидалось, лишь глубже нахмурился, его бородатая челюсть напряглась.

Я наблюдал, как Аманда осматривает наше жилище. Её взгляд, теперь уже более осознанный, скользил по грубо сколоченной, но добротной кухне, по массивному дубовому столу, вытесанному нами из цельного ствола, по потрёпанному кожаному дивану, по мощным потолочным балкам, темневшим от времени и дыма. В углу, за чугунной дверцей, тихо потрескивала и мерцала сквозь слюдяное окошко печь — сердце нашего дома.

Она, казалось, затаила дыхание, но продолжала держать осанку, пытаясь впитать обстановку, не выдав внутренней бури. Я впервые за долгое время взглянул на наше убежище чужими глазами — глазами женщины — и снова почувствовал смутную гордость. Это было наше творение, наша крепость. Но в ней никогда не звучал лёгкий женский смех, не витали тонкие духи, не лежали на спинке дивана мягкие пледы.

Она была здесь на год. Наша. По контракту. И мы могли требовать… всё. Эта мысль, жестокая и возбуждающая одновременно, заставила мурашки снова пробежать по коже, а кровь гуще прилить к паху. Я поймал себя на образе: она на коленях передо мной, её каштановые волосы в моей руке, её губы, обнимающие мой член… Будет ли она плакать, когда Джон, с его мрачной фантазией, привяжет её к столбу кровати? Задрожит ли она от страха и, может быть, от чего-то ещё, когда моя ладонь опустится на её нежную кожу, оставляя алые отпечатки?

Армейская закалка научила меня одному: границы должны быть установлены сразу и чётко. Нельзя давать слабину с самого начала. Если мы хотим, чтобы Аманда поняла своё место в этой хижине и в наших жизнях, никаких поблажек быть не должно.

— Ты знаешь, для чего ты здесь, — произнёс я, делая шаг к ней. Пространство между нами сократилось, и я уловил лёгкий, чистый запах её кожи, смешанный с запахом дорожной пыли.

В её зелёных, как лесная трава после дождя, глазах промелькнула тень, но она сжала челюсть, и я увидел, как напряглись тонкие мышцы на её шее.
— Я знаю, — прозвучало тихо, но твёрдо.

Филл откашлялся, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Я бросил на него короткий, предупреждающий взгляд. Я знал его слабость, его склонность к состраданию. Он, наверное, уже хочет отступить, предложить ей чаю, дать «освоиться». Он не понимал — так мы потеряем контроль в первый же вечер. Её нужно было принять, обозначить власть сейчас, пока шок от новой реальности парализует её волю. Иначе всё пойдёт наперекосяк.

— Возьми свои вещи, — сказал я, указывая на пакеты у её ног. — Приготовься. У тебя есть десять минут.

Я протянул ей одну из сумок. Её пальцы, тонкие и холодные, коснулись моей ладони. Я почувствовал лёгкую дрожь, которую она тут же подавила, сжав ручку пакета так, что костяшки побелели.

— Твоя комната — вторая дверь справа. Ванная — через коридор.

Я ожидал протеста, мольбы о времени, чтобы прийти в себя. Ведь мы едва обменялись с ней парой фраз. Но оказалось, в этой хрупкой Аманде больше отчаянной смелости, чем я предполагал. Или… эта ситуация не была для неё в новинку? Мысль о том, что до нас к ней прикасался кто-то другой, что она знает мужские руки и не понаслышке, вспыхнула во мне внезапной, иррациональной яростью. Это было абсурдно. Я едва знал её. Но какая-то часть моего существа уже кричала, что она *наша*. Моя. Наша тоесть общая. Требовала стереть все следы прошлого.

Она молча развернулась и пошла по указанному коридору. За ней мягко захлопнулась дверь. Звук этот прозвучал как точка, поставленная в конце её прежней жизни.

Я повернулся к Филлу.
— Просто помни, о чём мы договаривались.

— Я же предупреждал, — раздался грубый голос Джона. Он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки. — Он первый горел этой идеей, а теперь у него совесть зашевелилась. Жалко птичку стало?

— О чём ты? — Филл резко повернулся к нему, выпятив челюсть. — Я всего лишь сказал, что Аманда не кажется мне дерзкой или испорченной. Она… уязвимая. Хрупкая.

— Хрупкая? — я не смог сдержать короткого, резкого смешка. — Ты не видел, как она сжала зубы? Она не хрупкая, она — сдержанная. И внутри у неё бушует сопротивление, которое нам нужно аккуратно, но твёрдо погасить. Пока оно не вырвалось наружу и не сожрало все наши договорённости.

Джон плюхнулся на коричневый кожанный диван, с грохотом расставил ноги и закинул руки за голову, демонстрируя полное, почти вызывающее расслабление.
— Ты молод, Филл, — напомнил я, глядя на него. — Ты не видел того, что довелось видеть нам. Как ломаются люди. Как рвутся связи.

— Я видал достаточно! — вспыхнул Финн, и в его голубых глазах вспыхнул огонь. — И ты это прекрасно знаешь!

Он бросил взгляд на дверь, за которой скрылась Аманда, и в этом взгляде было столько неподдельного, почти болезненного желания, смешанного с тревогой, что мне стало не по себе. Филл, рано потерявший мать, всегда тянулся к женскому теплу с какой-то щемящей тоской. Эта слабость могла стать проблемой. Но, возможно, именно этот опыт в итоге и закалит его.

Я подошёл к раковине, налил в стакан ледяной воды из крана и залпом выпил, пытаясь сбить нарастающий жар. За окном, в непроглядной темноте, стоял наш лес — молчаливый, вечный, полный своих тайн. Я мечтал сейчас о прохладе его чащи, о тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы. Эти двое были мне братьями, кровью от крови. Но иногда их присутствие, их страсти и противоречия, давили не меньше, чем одиночество. Хотя без них было бы невыносимо. Такова семья — избранная, грубая, неидеальная.

Я обернулся. Финн всё ещё метался, не зная, куда деть себя. Он грыз ноготь большого пальца, потом сжал кулак, ударил им бесшумно по собственной ладони. Парень был на грани.

— Я возьму инициативу на себя, — заявил я твёрдо. Я не доверял им в этом. Финн будет слишком мягок, будет искать в её глазах одобрения. Джон — слишком жесток, может перегнуть палку и сломать не только сопротивление, но и её саму. Аманде нужна была твёрдая, но не сокрушающая рука. Как дикой кобылице, которой нужно почувствовать власть седока, но не потерять пыл.

— Конечно, ты хочешь быть первым, — проворчал Джон с дивана, не открывая глаз. — Хочешь прочувствовать эту киску, пока она тугой бутон, а не растёпанный цветок.

— Чёрт тебя побери, неужели сейчас только это в твоей башке? — Финн взорвался, повернувшись к Джону со сжатыми кулаками.

Тот лишь приоткрыл один глаз, и на его губах появилась кривая, понимающая усмешка.
— Я её хочу. И ты тоже. Так что давай решать, как будем делить.

Я уже собирался вставить своё, призвать к порядку, но в этот момент в дверном проёме появилась Аманда.

Она стояла там, и время, казалось, замерло. На ней была только одна из моих старых фланелевых рубашек, купленных для неё. Она была настолько велика, что почти скрывала её бёдра. Но пуговицы… пуговицы были расстёгнуты. Не все, но достаточно, чтобы открыть гладкую, бледную кожу груди, тень между грудями, плоский живот. Она не сказала ни слова. Её взгляд, спокойный и отстранённый, медленно перешёл с Филла на Джона, затем остановился на мне. В нём не было ни вызова, ни страха. Была лишь ледяная, пугающая покорность. Затем она развернулась и ушла обратно в коридор, в свою комнату, оставив за собой шлейф немого вопроса и взрыв адреналина в нашей крови.

Я встретился взглядом с Джоном. В его глазах промелькнуло то же, что бушевало во мне: удивление, азарт и тень уважения. Возможно, Аманда была не той нервной, невинной девочкой, какой пыталась казаться. Возможно, её не придётся ломать с таким трудом. А может, она просто чертовски умна и играет в нашу игру, принимая правила, чтобы выжить?

Но что-то внутри меня сопротивлялось этой картине. Это было не то. Не та первая ночь, о которой я смутно грезил.

Я направился к её комнате, чувствуя, как Филл и Джон следуют за мной, как тени. Дверь была приоткрыта. Я толкнул её, и она бесшумно отъехала.

Она лежала на широкой кровати из тёмного дерева, которую мы когда-то сколотили на троих, не представляя, что на ней будет лежать одна-единственная женщина. Она лежала на спине, ноги раздвинуты, руки вытянуты по бокам, ладонями вверх. Фланелевая рубашка была полностью распахнута, обнажая простые белые хлопковые трусики и бледную, почти фарфоровую кожу живота, на которой белел след от купальника — перевёрнутая буква «V», говорящая о солнечном прошлом, которого у неё больше не было. Она смотрела в потолок, её лицо было маской бесстрастия. Она просто ждала. Как вещь. Как товар, готовый к использованию.

Чёрт возьми. Это было не то, чего я хотел. Не то, чего, по-настоящему, хотели бы любые из нас, если бы копнули глубже под слой похоти и власти. Это была капитуляция. Возможно, её уже так использовали — как бездушную секс-куклу. Или же… или же это был её хитрый, отчаянный щит? Она играла в покорную рабыню, надеясь, что это удовлетворит нас и даст ей передышку?

Терпение начало изменять мне. За моей спиной я чувствовал напряжённое молчание Финна и тяжёлое, ожидающее дыхание Джона.

Я сделал шаг внутрь. Воздух в комнате пахло свежим деревом и едва уловимым, сладковатым запахом её кожи. От одного вида её тела, такого уязвимого и такого вызывающего в своей пассивности, по мне прокатилась волна жара, смешанного с раздражением.

Не говоря ни слова, я расстегнул свою собственную рубашку, сбросил её на деревянный стул у стены — тот самый, что Джон вырезал прошлой осенью в долгие вечера. Затем, не сводя с неё глаз, одной рукой расстегнул ремень, с лязгом вытянув его из петель. Кожаный ремень мягко шлёпнулся о пол. Это был звук, разрывающий тишину. Звук, за которым должно было последовать нечто большее, чем просто обладание. Мы стояли на пороге, и теперь предстояло решить — переступить ли его, подчинившись простейшему сценарию, или попытаться найти что-то иное в этой тёмной, опасной игре, в которую мы все ввязались.

Громкий, свистящий звук расстегиваемой молнии моих джинсов разрезал напряжённую тишину комнаты, заставив Аманду вздрогнуть всем телом, будто от удара током. Тяжёлая ткань с глухим шуршанием соскользнула на пол, оставив меня стоящим перед ней в одних чёрных трусах, обтягивающих напряжённую, готовую к действию плоть. Она не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к потолку, к трещине на балке, куда угодно, только не на меня. Она не видела старую, выцветшую татуировку на моей груди — военный символ, шрам прошлой жизни. Не видела голода в моих глазах, того первобытного, животного желания, что выжигало изнутри. Не видела, как мои руки, привыкшие рубить лес и ломать преграды, сжимаются в твёрдые кулаки, суставы белеют от натуги.

Меня захлестнула волна разочарования, горькая и едкая. Оно подпитывалось чем-то более тёмным, более густым — раздражением, обидой даже. После всех расчётов, планов, тщательного, пусть и сомнительного выбора… это было не то. Не та первая близость, о которой смутно шептались какие-то глубинные, забитые инстинкты. Возможно, не в эту ночь. Не таким образом.

Она лежала неподвижно, как изваяние, её покорность была ледяной, безжизненной. В ней читалась не робость, а отрешённость. Как будто она заранее знала, что ничего, кроме физического дискомфорта и унижения, от этого акта не получит, и её единственной задачей было закрыть глаза и перетерпеть. Стерпеть нас.

И тут в мозгу что-то щёлкнуло. Возможно, ключ к этой замкнутой, спрятанной девушке лежал не в том, чтобы взять силой, а в том, чтобы доказать ей, что она ошибается. Ошибается в нас. Ошибается в самой возможности ощущения.

Я опустился на колени перед кроватью. Мои ладони, грубые и шершавые, обхватили её щиколотки. Кожа под пальцами была прохладной, бархатистой. Без слов, одним уверенным движением, я подтянул её к самому краю матраса, так что её бёдра оказались на весу. Аманда ахнула — короткий, перехваченный звук удивления, но не сопротивления. Её тело повиновалось инерции моего движения.

Я наклонился. Горячее дыхание моих губ коснулось тонкой хлопковой ткани её трусиков. Потом прикоснулся и рот. Я прильнул к ней сквозь материал, впитывая, пробуя. Даже сквозь преграду от неё исходил тёплый, сладковатый, чистый запах — смесь мыла, женской кожи и чего-то неуловимого, только её. Этот аромат ударил в мозг, как самый крепкий виски. Что-то щёлкнуло, сдвинулось с мёртвой точки. Чувство собственности, дикое и примитивное, вспыхнуло с новой, ослепительной силой, но теперь оно было смешано с чем-то иным — с азартом охотника, выследившего редчайшую добычу, с желанием не просто обладать, а зделать своей.

Уважаемый читатель! Если эта история задела какие-то струны в вашей душе, если вы хотите узнать, что ждёт Аманду и трёх суровых лесорубов в глубине гор, — поддержите автора лайком и подпиской. Их ваше внимание поможет истории развиваться дальше, открывая новые грани страсти, боли и неожиданного исцеления в самом сердце дикого леса. Спасибо, что вы с нами!